A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Письма в древний Китай — ПИСЬМО ВОСЕМНАДЦАТОЕ скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Письма в древний Китай

ПИСЬМО ВОСЕМНАДЦАТОЕ

(воскресенье, 10 октября)
Мой милый Цзи-гу,
в одном из последних писем я уже писал, что после частной жизни большеносых решил познакомиться и с их общественной жизнью, то есть с их жизнью в государстве. Это было одной из причин, почему я покинул дом господина Ши-ми и перебрался сюда, в Го-ти Ни-цзя. Я уже успел познакомиться с несколькими интересными людьми, но об этом позже. Сейчас я хочу рассказать тебе о народных увеселениях.

Я давно понял, что ни господина Ши-ми, ни госпожу Кай-кун нельзя считать типичными, распространенными примерами большеносых. Госпожа Кай-кун – женщина высокообразованная, а господина Ши-ми, невзирая на странность некоторых его взглядов, с полным основанием можно причислить к философам; кроме того, он сведущ и в музыке. Нет, господин Ши-ми и госпожа Кай-кун выделяются из общей массы большеносых, причем заметно. Впрочем, такие люди и у нас выделяются из толпы.

На улице же толпится масса серых, груболиких людей с безрадостным взглядом. Я уже говорил, что мысли большеносых легко прочесть по их лицам. Почти на всех лицах написана лишь нелюбовь к окружающему миру. Возможно, это от коровьего молока, которое они употребляют столь неумеренно? Или же это постоянное недовольство – результат их суетливой жизни, их неизбывного стремления все шагать и шагать куда-то? А сами они этого просто не замечают?

Я и не предполагал, что у большеносых имеются народные увеселения; однако они есть. Уверяю тебя: это еще хуже, чем даже их вечное недовольство. С тех пор, как господин Ши-ми возил меня смотреть на эти увеселения, прошло уже довольно много времени: это было еще до того, как я написал предыдущее письмо. Они считаются крупнейшим празднеством года и длятся около половины лунного месяца, объяснил он. Называют их «Праздником осенней Луны» и проводят на огромном лугу неподалеку от центра города. Описать их невозможно. За всю свою жизнь я, пожалуй, не видел вещи, которая вызвала бы у меня большее отвращение. Тем не менее я провел там несколько часов. Уже издали было видно зарево над домами, точно там разгорался невиданный пожар. Чем ближе мы подходили, тем громче и невыносимее становился шум. Хоть я и привык передвигаться по городу без всякого страха, здесь я вынужден был крепко ухватиться за рукав господина Ши-ми. Со всех сторон на меня обрушивались визг, треск, звон, издаваемые тысячами бубенцов, барабанов и трещоток. Оказалось, это – музыка. Чтобы расслышать друг друга, нам приходилось кричать во все горло. «Что сказал бы мастер Бэй Тхо-вэнь, если бы услышал все это?» – прокричал я. «Он же был глухой!» – крикнул господин Ши-ми мне в ответ. «Да, теперь я понимаю!» – воскликнул я.

Сначала я просто ничего не видел. Когда же глаза мои привыкли к слепящему, мелькающему и вспыхивающему свету бесчисленных ламп, я разглядел огромные вертящиеся колеса и парящие в высоте качели; в них болтались большеносые, одержимые отчаянной храбростью – или, скорее, самоубийственным желанием узнать, что чувствует выпущенный из пращи камень. Кругом воняло, ибо эти увеселения, очевидно, подразумевают и возможность справлять нужду везде, где бы она ни дала о себе знать, а поскольку важнейшим из увеселений большеносые считают поглощение неограниченного количества Бо-шоу и Ма-люй, то и опорожняться им приходится часто и помногу.

Я, конечно, отказался от удовольствия поездить на гигантском колесе или болтающихся цепях. Но после того, как я – все еще крепко держась за рукав моего верного друга – в течение почти целого часа осматривал это празднество, мне ничего не оставалось, как последовать за господином Ши-ми в одно из «питейных заведений». Это оказался огромный шатер, где из-за человеческих испарений пахло, как в конюшне. Группа музыкантов на небольшом возвышении в середине шатра исполняла громкую и резкую музыку, не имеющую ничего общего с музыкой мастера Бэй Тхо-вэня. Большинство людей было одето в странные зеленые одежды, а на головах у них были смешные маленькие шляпы[42]. Невероятно толстые служанки, которых, по словам господина Ши-ми, долго учат одному-единственному трюку – носить в руках по десять, двенадцать и больше кружек Бо-шоу одновременно, пробирались от стола к столу, раздавая кружки. Платить надо сразу. Большеносые – многие со странными украшениями, бумажными цветами или хвостиками каких-то животных на шляпе – хлопали себя по бедрам и вопили без видимых причин. Не успеет служанка принести кружки, как они, широко разинув рот, уже опрокидывают их целиком себе в глотку. Через определенные промежутки времени музыканты, и без того заглушающие своей музыкой все на свете, исполняют одну и ту же короткую, но, судя по всему, чрезвычайно любимую публикой песню, смысл которой остался мне не совсем ясен. Сначала они выкрикивают какие-то слова, после чего следует три страшных удара по огромному барабану. По этому знаку все поднимают свои Бо-шоу, и каждый заливает в себя столько, сколько может поглотить за один раз. Затем все начинают дико вопить и звать служанок, чтобы те принесли новые кружки. Тогда в шатер с улицы вкатывают огромные бочки, и здоровенные демоны в кожаных фартуках, с ладонями как лопаты, протыкают эти бочки в известных местах, чтобы жидкость хлынула в кружки.

Ясно, конечно, что захмелевшие большеносые в самом скором времени начинают спорить друг с другом или с подносящими кружки служанками. Этот спор моментально переходит в драку, и тогда появляется еще один демон с руками-лопатами: он хватает смутьяна, беспомощно болтающего ногами, и вышвыривает из шатра вон. Все это сопровождается более или менее сочувственными воплями его товарищей, после чего музыканты снова заводят любимую песню, и все подхватывают ее грубыми, низкими голосами.

Продолжается это примерно до полуночи; тогда свет в шатре гасят и бочек больше не вкатывают. Одни из большеносых к тому времени уже лежат под столами, другие же, совсем опьянев, принимаются колошматить кружками по столу, требуя еще Бо-шоу. Но им не дают. Следует воздать должное мудрости городской управы, ограничивающей распитие этого напитка: очевидно, из страха перед тем, что иначе большеносые разнесут весь город. Музыканты тоже собирают свои инструменты. В шатре раздаются лишь брань да отрыжка пьяных. Наконец они расползаются по домам.

Пошли и мы, ступая с осторожностью, чтобы не угодить в дерьмо или блевотину; я был совершенно оглушен. Большеносые же выдерживают все это четырнадцать дней подряд. Видимо, таким образом они пытаются забыть о своем недовольстве или изгнать его из своей души силой. Некоторые – из тех, конечно, кто еще способен держаться на ногах, – бросают в воздух шапки и издают громкие нечленораздельные крики. Многие садятся в свои повозки Ma-шин и нередко наезжают на дерево, вызывая у остальных неудержимый хохот. Таковы увеселения большеносых. Я спросил господина Ши-ми: неужели ему это тоже нравится? Нет, отвечал он, ему просто хотелось, чтобы я увидел и это, ведь я хочу узнать о них побольше. Что ж, в этом он прав.

Другое подобное празднество устраивается, по словам господина Ши-ми, зимой. В отличие от «Праздника осенней Луны», от которого можно уклониться, просто не пойдя на него, этот праздник происходит везде, так что избежать его нельзя. Я его тоже еще застану, предупредил он меня. Подробности он, впрочем, рассказывать не стал.

Сейчас, когда я пишу эти строки, «Праздник осенней Луны» уже завершился. Заканчивают его так же быстро, как и начинают. Большеносые ломают питейные шатры и увеселительные заведения, собирают и увозят обломки. На лугу остаются лишь кучи мусора и дерьма. Как они поступают с ними, я не знаю. Вероятно, они полагаются на дожди, идущие здесь достаточно часто, так что к началу следующего «Праздника осенней Луны» все будет смыто. С дерьмом же, лежащим на улицах города, происходит, по моим наблюдениям, следующее. Большеносые в своих повозках Ma-шин ездят по нему с огромной скоростью, оно раздавливается, измельчается и в конце концов уносится ветром. От этого-то воздух и полон жирной копоти, к которой сами большеносые, впрочем, давно привыкли. Меня удивляет лишь, как ее выносят животные и растения. Я много думал над этим, но ответ на свой вопрос нашел только позавчера. Дело в том, что позавчера я в горнице постоялого двора познакомился с одним чрезвычайно интересным человеком. Представь себе: просторная горница, состоящая, собственно, из нескольких выложенных коврами, соединенных друг с другом лесенками и мостиками маленьких, очень уютных горенок, и всюду столики и удобные кресла. Ими может воспользоваться любой из гостей. Время от времени появляются слуги и спрашивают, не изволит ли гость чего-нибудь пожелать. Я люблю сидеть в этих горенках, потому что людей здесь всегда довольно много (среди них есть и женщины), так что мне есть за чем понаблюдать, да и беседы завязываются легко.

Так я и встретился позавчера здесь, внизу, с одним господином, который показался мне не принадлежащим к самому примитивному типу большеносых. Он был велик ростом, как почти все большеносые, и у него была могучая черная борода. Когда я вошел в горницу, он уже сидел там и читал книгу. Свободных столиков не было, поэтому я подошел к нему, сделал одну треть поклона и спросил:

– Позволит ли высокопочтенный бородатый мандарин, чье добросердечие и долготерпение, несомненно, заслуживают восхищения даже далеких правнуков, недостойному представителю далекого и малозначительного народа осквернить своим присутствием чистейший воздух, незримо парящий над этим замечательным столиком?

Бородатый господин поднял глаза, поглядев на меня сначала с некоторым недоумением, но потом показал зубы и произнес: «Пожалуйста». Вот и все, что он сказал: «Пожалуйста». Формулами вежливости большеносые пренебрегают. Мне это давно известно; я знаю также, что мои вежливые выражения – хотя я, как ты мог заметить хотя бы по вышеприведенному обращению, и так сокращаю их почти до неприличия – непонятны большеносым и вызывают у них скорее отрицательные чувства. Однако отвыкнуть от привычки к вежливой речи я не могу, да и не хочу этого делать. Я не нахожу в себе сил отказаться от тех принципов, которые были заложены воспитанием и бессмертным (хотя могу ли я теперь хоть что-то назвать «бессмертным»?) учением Кун-цзы. Перевоспитать жителей этого мира я не надеюсь; просто я так чувствую себя лучше. То же самое я сказал и госпоже Кай-кун, когда она попросила меня хотя бы во время любовного акта не употреблять формул вежливости и хвалебных описаний тех или иных частей ее совершенного тела.

Итак, бородатый господин сказал «пожалуйста», и я, сделав еще один поклон, сел. Когда подошел слуга, я заказал себе напиток, полюбить который успел уже здесь, в Го-ти Ни-цзя: он красного цвета, довольно крепок и называется «Кан Ба-ли»[43]. Бородатый господин сначала продолжал свое чтение, но когда я извлек из маленького кожаного футляра (прощальный подарок господина Ши-ми) одну из благоуханных огненных жертв моего любимого сорта «Да Ви-доу» и зажег ее, он вновь оторвался от книги и с видимым удовольствием потянул носом. Я предложил и ему взять себе одну «Да Ви-доу» из моего футляра. Он с благодарностью согласился, и у нас завязалась беседа. Потом мы заказали еще бутылку Шан-пань.

Этот господин – он и по сей день живет в Го-ти Ни-цзя, я часто его вижу, – мастер по выращиванию леса. Родом он из одного города на севере; там есть особая школа лесников, в которой он учитель. В Минхэнь же он прибыл, чтобы поучиться самому. Его имя, сказал он, мне наверняка не удалось бы не только запомнить, но и выговорить, а потому мне лучше называть его дружеским именем. У большеносых вообще имеется по крайней мере два имени: одно официальное и еще одно, а иногда два неофициальных, которыми их называют в кругу друзей. Так, у господина Ши-ми это имя, Ши-ми (или Шу Ши-ми), и есть официальное, дружеское же его имя – Ма’си Май-лян, так его называют, например, друзья-музыканты. А достопочтенная вдовая госпожа матушка зовет его Пу П’си. Официальное имя его достопочтенной вдовой госпожи матушки тоже Ши-ми, дружеское же имя у нее Е Гань-на, однако господин Ши-ми называет ее Ма-ма. У госпожи Кай-кун тоже есть дружеское имя: А Га-та. Других дружеских имен у нее нет. Правда, я зову ее «Весенним миндальным деревцем на утренней заре». Но это так, к слову.

Бородатый господин предложил, чтобы я для простоты величал его дружеским именем Юй Гэнь.

С мастером Юй Гэнем – на это звание он, очевидно, имеет полное право – мы говорили о той копоти, которая загрязняет здешний воздух.

Да, это большая проблема, согласился Юй Гэнь-цзы, однако большеносые долго ее не замечали. В ответ на мой вопрос, как выносят эту копоть животные и растения, он сообщил, что о животных он ничего сказать не может, потому как в них не разбирается, зато хорошо разбирается в деревьях, а с ними дело обстоит действительно очень плохо. Они этой копоти не выносят, точнее, уже не выносят. «А что с ними происходит?» – спросил я. Как что? – отозвался мастер Юй Гэнь. Они гибнут. Сначала желтеют и увядают, опускают ветви, а потом умирают и валятся на землю. Первыми гибнут хвойные (они, считай, уже погибли), потом – лиственные деревья. Если бы мы с вами выехали за город, сказал он, то нам недолго пришлось бы искать, чтобы обнаружить в лесу такие проплешины и прогалы, увеличивающиеся с каждым годом. Еще немного, возможно, всего несколько лет – и говорить придется уже не о прогалах, изредка попадающихся среди здорового леса, а об уцелевших островках зелени посреди безжизненного чернопенья. А еще через несколько лет не станет и их.

Дело в том, что большеносые, в своем безумном стремлении шагать куда глаза глядят, в течение десятков и даже сотен лет сбрасывали на лес и вообще на природу все свои отходы.

– Деревья, они же не могут крикнуть и позвать на помощь, – говорил Юй Гэнь-цзы. – Они лишь жалобно шелестят своими листьями. Вот их и насиловали все кому не лень. Они мужественно боролись, но настал миг, когда все их силы оказались исчерпаны. Пройдет еще немного времени, и у нас скорее всего больше не будет леса.

– Что же делается, чтобы предотвратить это? – спросил я.

– Ничего не делается, – махнул рукой мастер Юй Гэнь. – Правда, мы – я и мои товарищи, – выступаем, кричим, так сказать, от имени деревьев, но те, кто эту грязь производит, сильнее нас, все министры их друзья-приятели.

– Вот оно что, – сказал я. – Понимаю. Министры продажны.

– Да, – подтвердил мастер Юй Гэнь.

– Я так и думал, – продолжал я. (Мир и в этом ничуть не изменился, – добавил я про себя.) – Министры по-прежнему продажны. Старая история. Очевидно, дурное способно пережить века и даже тысячелетия. Пожар уничтожает дом, но клопы остаются.

– Да, так оно и есть, – проговорил мастер Юй Гэнь. – У леса осталась только одна надежда: министры любят охоту (значит, и тут ничего не изменилось). Охота считается господским, благородным занятием, своего рода привилегией. И если в один прекрасный день, – тут Юй Гэнь-цзы поднял руку, – лес начнет гибнуть и там, где охотятся министры, если там не станет больше косуль и оленей, на которых они могли бы охотиться, тогда, возможно, и министры захотят что-то предпринять для спасения леса. Однако тогда скорее всего будет уже поздно.

Я ощутил к Юй Гэнь-цзы глубокую симпатию.

– Я знаю, – сказал я, – что у вас нет ни императора, ни вана, который мог бы дать по рукам этим продажным министрам, а то и обезглавить одного или двух из них... – Мастер Юй Гэнь засмеялся.

– Но уверяю вас, – продолжал я, – что казнь продажного министра часто бывает поистине чудодейственным средством! Мира, правда, этим не переделаешь, но зато министры потом несколько лет подряд опасаются брать взятки.

– Вы говорите так, – сказал он, – точно прибыли из другого мира. – Я промолчал. Мне не хочется открывать свое истинное происхождение слишком многим. Сейчас о нем знают только господин Ши-ми и госпожа Кай-кун; ими я хотел бы пока и ограничиться. Кроме того, я еще слишком мало знаю почтенного Юй Гэнь-цзы, чтобы составить о нем достаточно полное мнение.

– Вы правы, у нас больше нет императора, который мог бы дать по рукам продажным министрам, да и министра у нас казнили в последний раз... Очень давно. Лет сто пятьдесят назад.

– Это слишком давно, – заметил я.

– Кроме того, наш последний император и сам был невежественным тупицей.

– Ви-гэй Деревянноголовый? – уточнил я.

– А, вы знаете историю, – сказал он. – В общем, сейчас наша политическая система основывается на том, что император – это сам народ.

– Тогда, – предположил я, – возможно, эта система плоха?

– Нет, – возразил мне господин Юй Гэнь очень серьезно, – система не плоха. Плохи люди.

– Мудрецы учат, – начал я и поправился: – Я имею в виду наших древних мудрецов; они учат, что хороша только та политическая система, которая на плохих людей и рассчитана.

– На плохих или на глупых?

– Что касается политических систем, – сказал я, – то здесь наши мудрецы уравнивают плохих и глупых. Однако вашему миру эти принципы, конечно, кажутся устарелыми. Вы уважаете лишь новые принципы.

Прости, мой милый Цзи-гу, но меня прервали. Свои письма я пишу теперь то у себя, наверху, то здесь, в нижней горнице. Те страницы, которые ты уже прочел, я писал внизу. И тут пришел господин Юй Гэнь и с большим любопытством заглянул в мою рукопись – большеносые ведут себя весьма непосредственно, к чему здесь волей-неволей приходится привыкать, – впрочем, он лишь выразил свое восхищение красивыми иероглифами, которые остались для него, по его словам, «Ки Тайской грамотой». Я сказал ему, не солгав, что пишу письмо далекому другу. Он сообщил, что хочет сегодня вечером посетить одну общественную харчевню, где бывают танцы, и предложил мне пойти с ним. Поскольку я считаю своим долгом знакомиться со всем, чего не знаю, я принял его приглашение. Поэтому я заканчиваю свое письмо. Завтра я положу его на почтовый камень. Возможно, на нем будет лежать письмо от тебя. Мастер Юй Гэнь уже ждет меня внизу. Крепко обнимаю тебя —

твой Гао-дай.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE