READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Великие перемены

I

Эти заметки — в сущности письма к тебе, мой дорогой друг Цзи-гу. Я надеюсь, что Небо дарует мне милость, и я когда-нибудь смогу вернуться в родное время. Тогда я, мой любезный друг, передам эти листки — еще не знаю, сколько их будет — тебе прямо в руки, и если тебе позволит время, и если перед твоими глазами не предстанет что-либо более достойное, ты, возможно, не ради своего удовольствия, а чтобы порадовать меня, прочитаешь их и именно из этих писем поймешь, на что я, твой друг, наткнулся во время второго путешествия в далекое будущее. Я умышленно говорю: «наткнулся», а не «что я пережил», потому что, о мой милый Цзи-гу, под совершенно другой, несчастливой звездой, проходит это мое второе путешествие во времени, которое я в отличие от первого, случившегося пятнадцать лет назад, предпринял не по доброй воле!

Тогда мы простились с тобой со спокойной душой. Ты был единственным человеком, знавшим о моих авантюрных намерениях. Используя почтовый камень, я мог передавать тебе свои письма. Где теперь этот почтовый камень? Где ты? И где я, по-твоему? Где теперь моя милая, конечно уже постаревшая и раздобревшая, но все еще ослепительно прекрасная Сяо-сяо? Я не имею права думать о ней. Сейчас у меня нет возможности посылать тебе письма через почтовый камень, но несмотря ни на что, я надеюсь, что ты жив и что я смогу вернуться домой в не столь отдаленном будущем. Тогда ты, как уже говорилось, получишь эти листки из рук в руки, и, возможно, Великое Небо позволит нам вновь сесть рядом друг с другом в тени Абрикосового холма, и наши косы будет развевать легкий ветерок. Ты будешь читать эти строчки, время от времени задавать мне вопросы, а прекрасная Сяо-сяо будет ласкать мои ноги. Здесь же, как ты можешь догадаться, мне придется обрезать мою косу. Хотя косы тут тоже носят (преимущественно молодые люди), но они такие неряшливые и растрепанные, что нас с тобой при виде их охватил бы ужас. Кто бы мог подумать о таком повороте вещей? Я имею в виду не косы большеносых, я имею в виду коварство канцлера Ля Ду-цзи, когда он внезапно превратился в моего врага (притом, что он двоюродный брат моей третьей жены) и посредством известных тебе неслыханных интриг так настроил против меня Невыразимо Высокого, чье имя назвать в письме я не имею права, что меня объявили вне закона, отстранили от всех должностей, а мое имущество конфисковали. Но и этого мало: спустя несколько дней, когда я отправился далеко на запад, чтобы найти спасение у брата моей второй жены, один из немногих оставшихся мне верными слуг доставил мне известие, что тот самый деверь по имени Ши-мяо, ты его не знаешь (чтоб его лихорадка унесла!), переметнулся в стан моих врагов. Меня тут же окружили ищейки, потому что Ля Ду-цзи добился у Невыразимо Высокого смертного приговора для меня. Мне оставалось только исчезнуть, ускользнув сюда, в будущее, с помощью компаса времени. Последнее, что я увидел в своем родном времени, это глупые физиономии стражников, взирающих с разинутыми ртами, как я исчезаю в воздухе.

И вот я здесь — без серебряных лянов, которые смог бы продать. Едва ли можно представить себе более неприятное положение вещей, хотя я здесь вне опасности. Я должен пробыть тут некоторое время, пока не прояснится — в чем я совершенно уверен — необоснованность выдвинутых против меня обвинений. Я знаю, что некоторые министры, а среди них и благочестивый Би-чжу, тайно на моей стороне и что они — весьма осторожно — добиваются моей реабилитации. Мне, конечно, особенно жаль, что ты, мой лучший друг, тоже вынужден страдать из-за происков проклятого Ля Ду-цзи. Я надеюсь, что его гнев, направленный против тебя, уже остыл.

Возникает вопрос: каким образом я узнаю, что Священный и Божественный вновь одарил меня своей милостью? К сожалению, ты на сей раз не сможешь прислать мне никакого известия. Не вернуться ли тайно обратно? Пожалуй, я не решусь на это, потому, что боюсь, что не смогу точно рассчитать, где мне следует приземлиться. Возможно, я угожу прямо в лапы палачей или в комнату для омовения Ля Ду-цзи, где он в этот момент забавляется со своей наложницей. Отправиться меньше, чем на тысячу лет назад тоже не получится, машина на это не способна… она может только за короткое время перенести в это будущее. В общем, посмотрим. В случае крайней необходимости я останусь здесь. Это лучше, чем пребывать в родном времени, но с отрубленной головой.

Итак, более чем одну луну назад, я опять оказался у большеносых. Поскольку я на этот раз отправился из совершенно другого места, то и прибыл, конечно, в совершенно иное место, а не на идиллический мост через тот созданный для созерцания канал в городе Минхэне. Приземление на этот раз можно назвать как угодно, но только не созерцательным, и даже я, который знает мир большеносых или полагает, что знает его, был испуган значительно сильнее, чем в первый раз, когда принял незнакомую мне повозку Ma-шин за пыхтящего демона. Все пыхтящие демоны и все повозки Машин — ничто по сравнению с тем безумием, с тем кипящим котлом людей, который я увидел, едва прибыв сюда. Я оказался посередине каменистой улицы. Чуть подальше возвышалась мрачная громада с двумя некрасивыми башнями. Было холодно, шел дождь. Тем не менее, вся местность, насколько видел глаз, была заполнена нетвердо держащимися на ногах большеносыми. Такого беспорядка я у них еще не наблюдал. Они издавали какие-то громкие звуки, которые, вероятно, считались у них музыкой. Все большеносые — мужчины, женщины, дети — еще больше удлинили и увеличили свои носы, насадив на них носы из бумаги. Они приклеили носы, большей частью красные, даже собакам и лошадям. Лупили друг друга бутылками, но замертво падали не всегда. Очевидно, такие мелочи не портили им того настроения, в котором они пребывали. Они стояли вплотную друг к другу и двинуться вперед могли только, с большим трудом проталкиваясь друг меж другом. Треск, шум и грохот не поддавались описанию. Рядом со мной оказались мужчина, похожий на бочку с ушами, который колотил по невероятно большому барабану, и женщина, толстая, как зад кобылицы, и пахнувшая, как отхожее место, которая демонически засмеялась, когда я вынырнул рядом с ней, и заорала мне прямо в лицо нечто похожее на «Кёлинь[2] на-се-да!». Тут внезапно вся толпа начала равномерно раскачиваться взад-вперед.

Крики усилились, если это еще возможно было вообразить. Я обратил внимание на то, что середина каменистой дороги была оцеплена стражниками, что, понятно, удавалось им с трудом. Выкрикивались все новые и новые заклинания, после чего внезапно появились большеносые такого огромного роста, что казалось, их головы достают до облаков. Но это были куклы, сделанные из бумаги, очевидно, местные божества, гигантского размера, частично неприкрытые одеждой. И облеченные в форму люди на лошадях, вероятно, военные (или священнослужители?), и пестро разряженные девицы, танцевавшие на улице — все приблизились к тому месту, где я стоял. Некоторые священнослужители, по-видимому, высокого ранга, бросали в народ золотые монеты — так я подумал сначала; я поймал один «золотой», это оказалась всего лишь сладость весьма посредственного вкуса. Потом на всех обрушился ливень маленьких пестрых кружочков из бумаги — непрекращающийся дождь, на который толпа не обращала внимания. Все происходило, хотя и шумно, но, судя по всему, совершенно серьезно.

Пятнадцать лет прошло, подумал я, стараясь проскользнуть между ногами гигантских большеносых, чтобы найти тихое местечко, пятнадцать лет прошло с тех пор, как я попробовал понять мир большеносых, уже тогда они мне иной раз казались сумасшедшими. Похоже, что за последнее время они полностью спятили.

Вскоре мне удалось спастись бегством в боковом переулке. Шатающихся людей там было меньше, но кричали они еще громче: «Кёлинь на-се-да!», а один из них подбежал, смеясь, ко мне и попытался схватить за косу. По правде говоря, я был поражен, что мои одежды на сей раз никого не удивляли. Я объяснил это тем — и совершенно неверно — что они, в том состоянии, в котором пребывали, были вообще не способны чему-либо удивляться. Кроме того, на них самих были такие одежды, что это не поддавалось никакому описанию.

Я ускользнул от охотника за косами, нырнул в еще один переулок, и что же я там увидел? Большую группу большеносых, одетых так, как по их мнению одевались в Срединном царстве: в желтое, со свисающими усами и косами и дурацкими надписями на китайском языке на куртках, правда, почти без орфографических ошибок. У одного на куртке было написано:

image

«Убедительно просим не переходить улицу в этом месте» (когда я ему объяснил, что это значит, он нашел это потрясающе смешным). Большеносые увидели меня, издали дружеский вопль, закружились вокруг в танце, забросали маленькими пестрыми бумажными кружочками, много раз прокричали мне в уши «Кёлинь на-се-да» и стали настойчиво звать куда-то. Я воображал, без всякого на то основания, что понимаю язык большеносых этой части света и еще не все забыл, полагая при этом, что оказался, согласно моим расчетам, недалеко от Ба Вай.[3] Но из того, что мне сказали эти мнимые жители Срединного царства, я не понял ничего, кроме того, как это стало ясно по их жестам (они ужасающим образом вращали руками в воздухе), что они хотят меня куда-то потащить с собой. Поскольку они показались мне совершенно безобидными, я согласился.

* * *

Они притащили меня в помещение, где распивают пьянящие напитки. Это звучит ужаснее, чем есть на самом деле: у большеносых — даже у женщин — не считается предосудительным посещать такие места. Такого рода помещения бывают самого разного ранга: некоторые из них производят впечатление дворцов, где везде расставлены столы, на которых лежат белые скатерти, несмотря на то, что во время еды их могут запачкать. Там едят с помощью серебряных Пли-пол, напоминающих инструменты наших врачей. В таких помещениях угощают только тех гостей, которые не отрыгивают после еды, и там все ведут себя очень тихо. Слуги в передниках бегают взад-вперед на цыпочках и раздают плоские круглые чаши с едой, которую не разглядишь и широко раскрытыми глазами. Кроме таких, есть еще помещения, огромные, как небесный купол, и наполненные ревом; там едят руками и поглощают гигантское количество опьяняющей жидкости. Есть и совсем маленькие тихие помещения, где подают только теплую коричневую жижу, разбавляемую для питья коровьим молоком; большеносые их очень любят. Но есть и такие помещения, где толкутся «неблагородные». Они сидят за длинными столами, подперев подбородки кулаками и выглядят самым глупым образом.

Помещение, куда мы пришли, было скорее именно таким. Оно показалось мне похожим на место для ритуального сожжения жертвенных животных, потому что чад, царящий там, был совершенно невыносим. Обычай огненных жертвоприношений, как я опять убедился, до сих пор остается одним из важнейших суеверий большеносых. Они до сих пор засовывают в рот маленькие белые трубочки для ублажения дымом своих демонов и благоговейно, с просветленным взором, разжигают их. Но те звуки, которые раздавались в помещении, где распивали опьяняющие напитки и совершали жертвоприношения, вовсе не были громкими молитвами. Это был самый обычный рев. Я ничего не понимал. Но когда потом — по счастью на другом конце питейного стола — один из большеносых, нацепивший на себя красный нос, стукнул зонтиком по голове другого большеносого с золотым бумажным носом, я понял, что это вероятно произошло из-за богословских вопросов, связанных с курением фимиама. Возникшие разногласия, разумеется, привели к тому, что в мгновение ока все большеносые с криком набросились друг на друга, причем хозяин схватил предназначенную для таких случаев грубую палку и, подбадривая себя громоподобными боевыми кличами, исходящими из его невероятно большой глотки, начал бить по головам дерущихся. Вскоре опять наступила тишина. Разбитые сосуды были подобраны, принесены новые, люди пили, водружая на место частично пострадавшие картонные носы, и приносили новые жертвы демонам дыма.

Мы — я имею в виду группу большеносых, которые считали, что одеты как жители Срединного царства, и я вместе с ними — забрались в безопасный уголок и спокойно сидели там. Через какое-то время я начал понимать язык этих людей: они говорили на диалекте, очень странно звучащем для моих ушей, но двое из них старались употреблять понятные мне выражения, так что я постепенно догадался, что означает этот гвалт снаружи: что большеносые отмечают свой ежегодный весенний праздник (хотя весной еще и не пахло), что они в этом городе не все время ведут себя как сумасшедшие, однако, как с гордостью заявил один из большеносых, во всем мире они прославились «веселым нравом».

Наступил вечер. Группа разбрелась. Остались только я и те двое, что старались следовать более высокому стилю. Они мне много рассказали о жизни в этом городе (он называется «Кёлинь»), и о том, насколько важен для них весенний праздник. Однако передо мной постепенно встал вопрос, что делать дальше, где преклонить на ночь голову. Решать нужно было быстро: когда поздно ночью эти два мнимых жителя Срединного царства распрощавшись, удалились, а хозяин стал выбрасывать на улицу припозднившихся, большей частью сильно подвыпивших гостей, пришлось и мне уйти оттуда.

Я стоял на улице. Было холодно. Моросил мелкий дождь. Кругом лежали оставшиеся после весеннего праздника нечистоты. Голоден я не был, поскольку та самая группа меня великодушно накормила, пить мне тоже не хотелось, но я был совершенно одинок. Черное здание с двумя торчащими башнями возносилось прямо в недружелюбное небо, и единственным живым звуком был храп украшенной бумажным носом большеносой, спавшей с пустой бутылкой в руке рядом с лестницей в такой позе, которую не выдержал бы ни один трезвый человек. Я немного побродил вокруг. Я устал как собака. Потом я уселся у безлюдного входа в один из невероятно больших каменных домов, окружавших ту самую мрачную постройку с башнями, перепеленал, если можно так сказать, самого себя и вскоре действительно заснул.

Следующий день был снова пасмурным. Весенний праздник закончился, весна, как мне показалось, была еще дальше, чем день назад. Я проснулся от пинка, получив его в ту часть тела, которую образованные люди из скромности без нужды не называют. Одновременно я услышал крик.

Пинок мне дала одна большеносая, которая устав, как и все они, после весеннего праздника, и пребывая в дурном расположении духа, наткнулась на меня. Заранее предупреждаю: я лишь позже удостоился узнать, кем она была. Она была, только не смейся, цирюльницей! Я же, ничего не подозревая, более того — совершенно беспечно на ступенях перед цирюльней, заснул и во сне прислонился к двери цирюльни. Большеносая рассердилась — не совсем безосновательно — и пнула меня ногой, полагая, что я один из перепившихся большеносых. Я упал на бок, тут она увидела мою косу, сразу, будучи цирюльницей поняла, что она настоящая, и радостно вскрикнула.

Следует добавить — а это я узнал в течение вечерних и ночных бесед в том самом задымленном помещении — что здесь считается общепринятым переодеваться к весеннему празднику. Большеносая цирюльница, довольно толстая, хотя и не очень старая дама, конечно думала, что я ряженый, и очень удивилась моей настоящей косе. Я быстро поднялся на ноги, собрал свои немногочисленные пожитки и хотел было отбыть. Но она задержала меня и спросила, можно ли потрогать косу. Я, сказала она, хотя и занимаюсь волосами профессионально, никогда не видела такую прекрасную длинную косу, тем более у мужчины. Итак, она попросила разрешения потрогать косу, что я — хотя и неохотно — ей все же позволил. Она исторгла из себя одобрительные хрюкающие звуки, затем спросила: «Как вам удалось прицепить ее?»

«Она сама приросла» — ответил я. Цирюльница оцепенела, потом, придя в себя, открыла дверь в свою лавку.

Большеносые открывают двери с помощью маленьких металлических предметов, которыми они проделывают, как фокусники, загадочные трюки: так я думал первоначально. Позже — еще во время своего первого путешествия, я тоже овладел этим искусством. Прости мне это отступление; тебе, наверное, не терпится узнать, что случилось дальше с этой толстой цирюльницей, у которой, кстати, были поразительно большие ноги. Но поскольку я хочу описать странности большеносых с возможной полнотой, мне придется допускать подобные отступления. Итак: двери большеносых. Каждый большеносый убежден — и не без основания — что все остальные — вредоносные паразиты. Паразиты обычно избегают себе подобных и не вредят друг другу до тех пор, пока не размножатся в чрезмерном количестве. Крысы в подвале, из которого они не могут выбраться, бурно плодятся до тех пор, пока не начинают в конце концов поедать друг друга. В известной мере это относится и к большеносым: по причине их невероятного количества, они, в общем и целом, превращаются в пожирающих друг друга паразитов. Я говорю это в переносном смысле. Нет, они не едят друг друга, пока еще не едят, хотя в определенных частях мира большеносых уже почти дошло и до этого. Пока что они только обкрадывают друг друга. Штрафы уже не помогают. Никто больше не уверен в своей собственности. Украсть — считается все равно, что «найти». Все, что не наглухо заклепано, не крепко-накрепко приделано, в самое короткое время будет «найдено». (То, что самые могущественные и богатейшие из большеносых имеют дело с «находками» иного рода, это другой вопрос, к нему я еще вернусь.) Таким образом, перед большеносыми встает проблема необходимости постоянно охранять свое имущество и предохранять самих себя от везде подкарауливающих паразитов. В связи с этим у них возникла чрезвычайно сложная культура запирания дверей. Я избавлю тебя от технических подробностей, скажу только, что у каждой двери есть своя железная штучка, К’лю-цзи, с помощью которой ее можно открыть (ее засовывают в щель и поворачивают), а без нее дверь не открывается ни при каких обстоятельствах. Конечно, уже давно существуют поддельные К’лю-цзи, в связи с чем изобретатели железных штучек изготавливают все более сложные К’лю-цзи, тогда и подделки становятся все более изощренными — и так далее, все это старо как мир. Хотя дверь можно вышибить и с помощью обычного толчка, паразит (пока что?) боится пойти на это, так что собственность в известной степени защищена, если не забудешь, уходя, повернуть в щели К’лю-цзи в противоположном направлении.

Итак, большеногая толстуха-цирюльница повернула железную штучку в щели двери и открыла ее. Она с удовлетворением отметила, что ничего не украдено, обернулась ко мне и увидела, что я собираюсь незаметно ускользнуть. Тогда она дружелюбным голосом вернула меня обратно и пригласила войти в лавку, правда, не отвесив ни одного поклона. Я не почувствовал никакой опасности, потому что ее тон был доброжелательным. Само собой разумеется, если бы у нее были злые умыслы, она свободно могла бы раздавить меня своей гигантской тушей, захоти она этого. Признаюсь также, что меня привлекло тепло, исходящее из лавки. Попробуй разок поспать на улице в дождливую ночь!

Цирюльница, как я узнал позже ее звали С’ю-с’и, была и в самом деле дружелюбна. Слишком дружелюбна по моим понятиям, как выяснилось позднее. Ну хорошо. Я — неимущий, мокрый, украшенный необычной косой беглец (С’ю-с’и не могло и прийти в голову, из какого далека я сбежал) был рад прежде всего тому, что обрел кров. С’ю-с’и предложила мне тот самый коричневый горячий напиток, знакомый мне еще со времен моего первого путешествия. Она приготовила его на ужасающе шипящем П’ли-бо’л, который в общем и целом оказался вполне безопасным. Это бодрящий, а когда привыкнешь — и вкусный напиток, если его, конечно, не портить коровьим молоком, как это чаще всего и делают большеносые.

Я пил эту бурду и раздумывал, во-первых, о том, в какой степени я могу открыть правду о моем происхождении толстой С’ю-с’и, и во-вторых, как мне добраться до Минхэня, чтобы разыскать там госпожу Кай-кун и господина Ши-ми, и вообще, как я без денег и средств проживу все это время, до тех пор, пока: и тут возникает проблема: как? — не узнаю, что могу вернуться в родное время. По счастью, С’ю-с’и не интересовало мое происхождение, она продолжала ощупывать мою косу, и ее изумлению не было конца, при этом она совершенно бесцеремонно зевала.

Вчера, во время весеннего праздника она была «в стельку» (я не знаю точно, что это значит, возможно, это поэтический оборот), чересчур много выпила, только недавно пришла домой и теперь совершенно без сил, как старая кляча. Но она хочет купить мою косу. Поскольку она не переставала восхищаться ею, а мне меж тем стало ясно, что я все равно с этой косой слишком бросаюсь в глаза, то я согласился. Она дала мне несколько больших бумажек, имеющих здесь стоимость денег, отрезала косу и сказала, что выставит ее в окне. Потом она поцеловала косу, что меня никак не тронуло, а затем и меня, что было уже неприятно. Никогда в жизни я не дотрагивался до женщины с такими большими ногами.

— Подумать только, — заявила она потом, — я просто падаю от усталости. Прилягу-ка я в задней комнате, а если придет клиентка и захочет моих услуг, скажи ей что-нибудь…

— Что именно? — спросил я.

— Да что-нибудь, — зевнула С’ю-с’и, пошла в заднюю комнату, и вскоре я услышал такой храп, будто о берег бились волны.

Некоторое время никто не заходил. На улицах, насколько видел глаз, вообще не было никого. Я задумался.

Так я просидел, наверное, с час. Неподалеку от меня С’ю-с’и посылала свои волны на берег, я же мысленно гулял вместе с тобой по нашему абрикосовому саду, беседовал на нашу излюбленную тему: «Суеверные глупости астрологии», и попытался пошутить: мол, любимый мопс моей четвертой жены родился под знаком Заколки для волос, асцендент в Чесноке и ты засмеялся…

Но тут зазвенел колокольчик, прикрепленный наверху к двери, и я в страхе вскочил: в помещение вошла клиентка. Я воздержался от поклона в три восьмых и пробормотал приветствие, а клиентка сказала:

— Разве госпожи С’ю-с’и нет? У меня абонемент.

Я не знал, что значит «абонемент». Скрытый недуг? Болезнь волос? Внешне дама выглядела совершенно здоровой, хотя была сильно загорелой, морщинистой и обвешанной невероятным количеством золотых украшений.

— Нет, о солнце города Кёлиня, госпожа С’ю-с’и отсутствует. До конца ее, надеюсь, долгой жизни, ей будут причинять страдания болезнь печени и мозоли на ногах, потому что ей не удалось насладиться вашим обществом, о прекрасное солнце Кёлиня!

Я знал, что у большеносых не принято говорить столь вежливо, и решил, что подобное приветствие вынудит клиентку ретироваться как можно скорее. Но случилось обратное. Клиентка просияла, показала свои белые зубы (я тут же отметил, что они съемные), сказала: «Ах, как оригинально», и уселась на один из стульев, стоявших перед зеркалами у стены.

— Где же госпожа С’ю-с’и? Когда она придет?

Я не мог сказать правду. Мне ничего не приходило в голову, и поэтому я ответил:

— Она пошла на рынок, чтобы купить себе лошака.

— Как оригинально! — прокаркала белозубая, — Что, сейчас модно держать лошаков? А когда она вернется?

— Могу ли я позволить себе просить вас, удостоившую нас своим яшмовым присутствием, с лицом, подобным серебряному диску луны, обратить на мгновение свой блеск на эти мертвые предметы, чтобы я смог направить свои недостойные ноги в задние комнаты? — сказал я, побежал в заднюю комнату, осторожно закрыл дверь, потряс госпожу С’ю-с’и и прошептал:

— Там пришла одна, с белыми зубами, что мне делать?

С’ю-с’и издала, пробуждаясь, звук подобный скрипу старых городских ворот и спросила:

— Что случилось?

Я повторил свой вопрос.

— Скажи ей что-нибудь.

— Уже сказал. Она уселась в кресло и страдает абонементом.

С’ю-с’и опять заснула. Я снова потряс ее. Городские ворота опять заскрипели.

— Что мне делать?

С’ю-с’и сказала что-то такое, что мне не хочется повторять, и что означало: увлажни своим языком ту часть ее тела, на которой сидят. Этого я, конечно, делать не стал. Это было сказано образно.

— Да, конечно, но все же: что мне делать?

— Вымой ей голову… и возьми ножницы… и… что ты сказал? У нее абонемент? О Боже. Я не в состоянии… вылей ей что-нибудь на голову… там всего полно…

И она опять уснула. Позже она мне объяснила, что ей снился тяжелый сон. Ей приснилось, что она родила поросенка, и кроме того, она думала, что ее будил не я, а ее помощница.

Я вышел из задней комнаты и, как умел, принялся за работу.

Белозубая вскоре стала похожа на выкрашенного в зеленый цвет дикобраза. Вероятно, я вылил ей на голову не совсем подходящие настойки. Посмотрев в конце процедуры в зеркало, она закричала. Я только один раз в жизни слышал, чтобы женщина так кричала. Это случилось, когда главной королевской наложнице Хуан-гуа, сейчас уже скончавшейся, сообщили, что ее сын съел канарейку. Потому что это была ее любимая канарейка.

Белозубая кричала так, что воздух дрожал, и горы сдвинулись с места. Ее крик был мощным, как колонны храма, и ее попеременно черные и серно-желтые вопли зигзагообразно прошли сквозь воды земли и пробудили всех демонов, которые, правда, от ужаса заткнули себе уши — кроме одного из них, у которого было больше ушей, чем рук, и ее крики через четыре незакрытых уха проникли в самые бездны его души, отчего он незамедлительно проглотил луну и задушил землю своей щетиной… Тут даже госпожа С’ю-с’и проснулась, и спешно прибежав, закричала: «Что случилось — пожар?», однако на удивление быстро взяла себя в руки и проявила присутствие духа. Сознавая свою вину, я забился в дальний угол с нагретыми щипцами в руках. С’ю-с’и, однако, подошла к обвешанной золотом и сказала:

— Прекрасно! Теперь все так ходят.

— Правда? — спросила золотоносная.

— Я вам говорю. Я для этого специально выписала Ки-тайского специалиста по стрижке волос из города «Большое Яблоко».[4] (Большеносые совершенно необъяснимо называют Срединное царство — Ки Тай). Там все, обладающие изысканным вкусом, носят такие прически.

Таким образом я стал мастером в искусстве стрижки волос. Счастья мне это не принесло, но средства к жизни я получил. На деньги за косу я купил себе в одной лавке подержанных вещей два Ко-туня, какие здесь носят большеносые, шкатулки для ног из жесткой кожи, а так же дорожную сумку, в которую спрятал мои дорогие настоящие платья. Остальным меня обеспечила госпожа С’ю-с’и, и все было более-менее терпимо. Многочисленные дамы из города Кёлиня, обладавшие изысканным вкусом, после описанного мною происшествия стали носить зеленые волосы и походить на раскрашенных дикобразов.

Но моя голова была постоянно занята другими мыслями: как попасть в Минхэнь? Как найти там госпожу Кай-кун и выдержавшего государственный экзамен господина Ши-ми? Это были единственные люди, которые знали о моем истинном происхождении во время моего первого пребывания здесь и у которых я мог найти надежное прибежище. Сначала я попытался открыть всю правду госпоже С’ю-с’и. Однажды вечером, когда мы закрыли цирюльню, я рассказал ей о моем путешествии во времени — робко и осторожно. Она посчитала это шуткой и сказала, что ей так смешно, будто она родила поросенка.

— Ты, наверное, беженец, — сказала она, — который у себя дома что-то натворил. Успокойся, меня это не касается, я не хочу ничего знать, и пока ты будешь красить баб в зеленый цвет, тебе тут будет хорошо.

О какой-либо оплате моей работы не было и речи. Однако не это явилось причиной, почему я однажды ночью — а я провел у госпожи С’ю-с’и приблизительно половину лунного месяца — тайком покинул прекрасный город Кёлинь. Причиной была сама госпожа С’ю-с’и. Я полагаю, что не должен быть неделикатным и описывать подробности. Я ничего не имею против округлых дам. Тебе известно, что мою первую жену, к этому времени уже скончавшуюся, в определенные моменты я называл «мой маленький окорочок», и что моя пятая жена была тоже весьма полной, но размеры госпожи С’ю-с’и вышли за тот предел, где я уже не мог испытывать к ней ни малейшей склонности. Прежде всего эти ее ужасающе огромные ноги.

Но довольно. Я упаковал мои немногочисленные вещи, когда ее не было дома, и потихоньку улизнул оттуда. И вот я опять стоял без денег под проливным дождем (в Кёлине опять пошел дождь, здесь он идет почти все время), но бросался в глаза меньше, чем прежде, потому, что был одет по здешней моде. Как же мне добраться до Минхэня? Я вычислил: то место в Срединном царстве, из которого я исчез, находилось примерно в двух днях пути от Кайфына, таким образом, город Кёлинь, куда я прибыл, находится, соответственно, на таком же расстоянии от Минхэня, потому что в первый раз я попал именно туда, исчезнув из Кайфына.

Но как я смогу преодолеть эти два дня пути до Минхэня? Большеносые путешествуют или на своих повозках Ma-шин, или в железных трубах на колесах, а иногда даже на искусственных Летающих Драконах. Все это стоит много денег. Я сижу сейчас в достаточно удаленном от цирюльни госпожи С’ю-с’и и, надо надеяться, надежном месте — довольно таки мрачной харчевне, где на последние деньги заказал себе чашку горячего чая. Я сижу здесь, пью то, что большеносые называют чаем, пишу тебе эти заметки и ломаю голову над тем, как мне попасть в Минхэнь, чтобы встретиться там с господином Ши-ми или с госпожой Кай-кун, которые, как я надеюсь, помогут мне. Чем, мой друг, закончится это приключение?

Напротив харчевни находится лавка, где продаются разные книги. На одной из них изображен мужчина в одеждах Срединного царства, отсюда я не могу разглядеть названия этой книги. Я слишком устал, чтобы перейти улицу. Может быть, потом. Чем все это кончится?


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE