READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Великие перемены

VIII

С той поры, как я вернулся из города «Большое Яблоко», прошло много дней. Близится конец восьмой луны по исчислению большеносых, и я успел пережить здесь такие вещи, которые до этого посчитал бы невозможными.
Вначале я хотел съездить в Ки Цзы-бу, чтобы скоротать время до возвращения из Ю-Э-Сэй моего друга господина Ши-ми, и узнать у господина Фа Си-би, что же в конце концов значит этот Шпо, но все случилось иначе.

Без денег в мире большеносых ты еще большее ничтожество, чем у нас. Более того: ты сам себе кажешься совершенно ненужным. У тебя такое чувство, что тебя все время подталкивают к пропасти. У тебя такое чувство, что ты мешаешь тем, у кого есть деньги. Те, у кого есть деньги, накачивают вокруг себя воздух, и тебя вдавливает в стену. Я это пережил, когда был эрзац-карликом в цирке. Не иметь денег вообще — это ужасно, а иметь их мало, все равно, что быть постоянно грязным. Если бы мне иной раз не улыбалось счастье — о чем ты мог прочитать на предыдущих страницах, тем самым оказывая мне незаслуженную честь, направив свой бесценный яшмовый глаз на мою ничтожную писанину, повторяю — если бы мне время от времени не улыбалось счастье, я бы, вероятно, давно погиб. Я, конечно, не могу рассчитывать на то, что это улыбающееся счастье будет и впредь регулярно благословлять меня деньгами. Поэтому я заключил с господином Ши-ми определенную сделку. За то доверие, которое он испытывает ко мне, перехвалить его невозможно.

Итак: он «подкинул» мне в виде ссуды немалую сумму, которую я обязан вернуть ему своеобразным способом. (Дело не только в том, что он доверяет моему слову — здесь он может быть спокоен, я его сдержу даже ценой своей жизни — дело в том, что он не сомневается в моем триумфальном возвращении.) После того, как я буду благосклонно оправдан Его Императорской Милостью, я должен по возможности скорее привести в порядок свои дела в нашем родном времени, взять некоторое количество «серебряных корабликов», несколько ценных серебряных и золотых украшений и одну из моих уже и в наше время считающихся древними рукописей «Истинной книги о южной цветущей стране»,[45] а затем продать эти, ставшие за тысячу лет бесценными, сокровища моему другу Ши-ми.

Таким образом, благодаря другу Ши-ми, я был спасен от падения в пропасть.

Прошло два дня, как я вернулся в Минхэнь. Господин Ши-ми дал мне с собой свой запирающий прибор, чтобы я смог открыть дверь в его квартиру и жить в ней. Это позволило мне сэкономить деньги. Я бродил по городу в поисках тех мест, которые видел когда-то, и когда шел по улице, на которой находился Гоу-тел «Четыре времени года», вдруг услышал крики.

— Смотрите-ка, он тоже здесь, — завопил какой-то человек, и вскоре после этого меня по плечу рубанула тигриная лапа, да с такой силой, что у меня подкосились колени. И кто же это оказался? Ты, может быть, помнишь, что в письмах из своего первого путешествия я часто упоминал о господине Юй Гэнь-цзы, леснике, могучем бородатом знатоке деревьев, который был таким дружелюбным и веселым.

И именно этот Юй Гэнь-цзы, огромный как медведь, висел надо мной, ревел от радости и повторял все время одно и тоже: «Этого не может быть, это невозможно, да это же старина Гао-дай, ты оказывается еще жив? Как у тебя дела? Вот так радость!» И он прижал меня к своей груди, широкой, как у жеребца, и потащил тут же в ближайшую харчевню со странным названием «Что ставят в театре на сцену» и заказал бутылку Шан-пань Мо-те. Он даже вспомнил и о том, что пятнадцать лет назад мы с ним редко пренебрегали этим напитком.

К счастью он недолго расспрашивал меня о моем здоровье, сказал только: «Ты выглядишь хорошо. Моложе ты, кончено, не стал, старина, но дела у тебя явно идут великолепно» — и горячо заговорил о своих делах, которые, по крайне мере в последнее время, были далеко не блестящими, что однако не лишило господина Юй Гэнь-цзы его врожденной жизнерадостности.

Он рассказал, что несколько лет назад во время очередного пребывания в Минхэне познакомился с одной очень красивой женщиной, воспылал к ней любовью, и ему удалось после весьма дорогостоящих ухаживаний овладеть ею. Дело дошло до того, что он вопреки всем своим жизненным установкам, предложил ей стать его главной женой (большеносые, во всяком случае легально, имеют только одну жену), что она решительно отклонила. Но ему и это подошло, потому что она разрешила ему спать с ней, когда он бывал с Минхэне, и ее груди по роскоши были почти сравнимы с солнцем, а ее кожа была как шелк персикового цвета.

Годы пролетели как сон, но когда он несколько дней назад снова появился в Минхэне, на сей раз сюрпризом, и вот тут — «Ты даже не можешь себе представить!» — сказал он — в квартире послышался странный шорох, он пошел посмотреть, что там такое, а его персиковокожая вдруг разнервничалась и завизжала: «Я не слышу никакого шороха!» — и чтобы отвлечь его, стала сбрасывать с себя отдельные части своей одежды и трясти перед ним своим солнечным бюстом, но он не дал себя провести, потому что почуял еще и странный запах — у него, как у лесника и знатока деревьев, отличный нюх — и, короче говоря, когда он открыл шкаф, там сидел черный мужчина со стрижеными волосами и кольцом в ухе.

Госпожа Персиковый Цветок взвыла, черный жалобно захныкал, он, Юй Гэнь-цзы, вытащил того из ящика за упомянутое ухо, чтобы вышвырнуть в окно. Но женщина вдруг окончательно разъярилась и заявила: она, мол, сгорает от любви к стриженому, который является знаменитым певцом выдающихся песен и им можно ежедневно восхищаться в Ящике Дальнего Видения, а он, Юй Гэнь-цзы, должен убраться отсюда, иначе она вызовет охраняющую толпу.

Тут господин Юй Гэнь-цзы вытолкал вон хныкающего простофилю, влепил женщине оплеуху и ушел.

— Оплеуху, — сказал господин Юй Гэнь-цзы озабоченно, — конечно, не следовало бы давать. Бабам не принято давать оплеух, даже таким. Но вот что я тебе скажу: если бы я не дал ей оплеуху, я бы этого черного раздавил. А это было бы еще хуже, верно?

Но что его больше всего рассердило, он узнал позже: красивую красную повозку Ma-шин, драгоценнейшее изделие, которое господин Юй Гэнь-цзы подарил персиковокожей, черный продал, а деньги взял себе.

«Ну и черт с ними!» — закричал Юй Гэнь-цзы. За все свои беды он вознагражден нашей встречей и теперь желает провести со мной веселый вечер.

Я, конечно, согласился.

Не буду утомлять тебя перечислением харчевен и благородных заведений, в которые он затаскивал меня (иногда затаскивал и я), и количеством опустошенных нами бутылок Шан-пань Мо-те, к тому же подробности я забыл. В этот вечер мне была предложена одна вещь, и это привело к тому что я поехал не в Ки Цзы-бу, как первоначально собирался, а вместе с господином Юй Гэнь-цзы совершенно в другую сторону.

По этой же причине господин Юй Гэнь-цзы опять без предупреждения отправился к своей солнечногрудой, так как захотел преподнести ей сюрприз особого рода.

Чтобы объяснить тебе, о чем идет речь, я должен начать издалека. Ты, возможно, помнишь то письмо, где я изображаю, как господин Ши-ми привел меня в музыкальный развлекательный дом, в котором представляли в песнях и картинах случившуюся якобы в Срединном царстве историю под названием «Повесть о Стране улыбок».[46] Подобные музыкальные развлекательные дома имеются не только в Минхэне, они встречаются повсеместно во всех городах большеносых, и один из самых знаменитых, да и, пожалуй, самых посещаемых музыкальных развлекательных домов, в буквальном смысле место паломничества всех друзей большеносой музыки, находится не в большом, а скорее в маленьком городке значительно севернее Минхэня, приблизительно на полпути между Минхэнем и Либицзинем.[47]

Записки, дающие право на посещение тамошнего музыкального развлечения, получить очень сложно. Они, как сказал мне Юй Гэнь-цзы, ценятся больше, чем бриллианты такого же размера. Это связано с тем, что такое развлечение предлагают всего несколько раз за лето и что слава этого музыкального развлечения разошлась по всему свету.

Кроме того, не показаться там для определенных людей означает чуть ли не смерть, в связи с чем возникает такая давка за этими разрешающими записками, что ежегодно на дороге остаются несколько растоптанных претендентов. Образно говоря.

— Семь лет, — сказал Юй Гэнь-цзы, — нужно отстоять, чтобы тебя вознаградили запиской, а потом за нее нужно выложить кругленькую сумму.

В нынешнем году ему, наконец, удалось раздобыть две записки, и так как он знал, что его перси-ковогрудая рвется поехать туда, он решил доставить ей эту радость.

— Но вместо этого у нее в ящике сидит черный простофиля.

И он не смог отказать себе в удовольствии, засмеялся Юй Гэнь-цзы, сообщить даме посредством аппарата для дальних разговоров — после того, как он успокоился — что она теперь лишилась этого удовольствия.

Баба чуть не сошла с ума, захлюпала носом, завыла и даже елейным голосом произнесла несколько слов в машину для дальних разговоров.

— Но ничего у нее не вышло, — взревел Юй Гэнь-цзы. — Теперь со мной поедешь ты! Вот будет потеха.

Вот таким образом мы поехали — в повозке Машин господина Юй Гэнь-цзы — в местечко Зеленые Холмы, чтобы присутствовать там на развлекательном музыкальном представлении «Па-цзи-фань».[48]

Мастера, сочинившего эту историю в песнях и картинах (как впрочем и все остальные, которые предлагают в «Зеленых Холмах»), зовут что-то вроде «Лихой-В-Огне».[49] Для своих сторонников он бог. (Его остальные музыкальные пьесы, как я узнал от одного из посетителей, сказавшему мне это по секрету, смотреть не обязательно. Кто знает одну, знает и все остальные).

Шел дождь. Необозримое количество людей взбиралось на холм, такое же необозримое количество повозок Ма-шин образовало в стороне от развлекательного дома изменяющийся, как в калейдоскопе, жестяной ковер.

Из-за их шума не было слышно даже грома. Водители повозок Ma-шин бурчали сквозь свои маленькие окошки, что остальные Ma-шин обязаны освободить им место, что, однако, случиться не могло — это было ясно и понятно каждому. Тем временем на балкон вверху вышли музыканты, играющие на духовых инструментах, и оглушительно затрубили душераздирающую музыку — похожую на ту, что я услышал в огромном шатре на «Празднике осенней Луны» в Минхэне, правда здесь люди при этом не пьянствовали.

На дамах, прогуливающихся вокруг, были надеты драгоценные украшения из металла, и мне бросилось в глаза, что у большинства из них были чрезмерно большие ноги и благочестивый вид.

— Да! — сказал господин Юй Гэнь-цзы, когда я поделился с ним моими наблюдениями. — Это мероприятие многие считают не развлечением, а скорее молебном, почти церковной службой.

Неторопливые господа вышагивали взад-вперед. Внезапно по толпе пробежал шепот: смотрите, вон там идет живой, настоящий внук мастера «Лихой-В-Огне», который все это придумал.

— Следует ли мне преклонить колени? — спросил я.

— Нет, — ответил господин Юй Гэнь-цзы, — это необязательно. Хотя некоторые попытались проделать это в надежде получить входную бумажку.

Грохот машин достиг предела. Меня очаровал один фокусник: он с безрассудной смелостью встал между потоками жестянок и стал искусно двигать суставами, одновременно посвистывая на маленькой флейте. Я не мог наглядеться на него, но господин Юй Гэнь-цзы сообщил мне, что это не фокусник, а городская ищейка. Он пытался руководить лавиной повозок Ма-шин.

Опять зазвучали гигантские трубы. Накрапывал дождь, фокусник свистел на своей флейте, большеногие дамы вышагивали с благоговейным видом, прогуливающиеся раскрывали чудесные зонтики, везде и всюду кроткое жужжание. Неподалеку продавали зажаренные свиные кишки, наполненные рубленным мясом (я попробовал, оказалось очень вкусно), а на ветру развевались флаги, хотя и мокрые. Это было великолепно. Еще раз прозвучали гигантские трубы. Лавина Ма-шин, наконец, рассосалась, люди исчезли.

— Прекрасно! — сказал я господину Юй Гэнь-цзы. — Я великолепно развлекся. Что будем делать дальше?

Я узнал, что теперь только все и начинается. Это продолжалось, скажу я тебе, семь часов. Дважды нас выпускали наружу, но большую часть времени нужно было сидеть — так же тесно прижавшись друг к другу, как в Летающем Железном Драконе — внутри развлекательного дома. Семь часов прошли, в основном, в темноте. Содержание музыкального представления в песнях и картинках я не понял, хотя актеры старались декламировать громко, но в их декламацию все время вторгалась, я бы сказал, раздольная музыка. Она возникала откуда-то со стороны, и я удивлялся, почему внук Мастера не в состоянии найти способы и средства, чтобы приостановить эту мешающую музыку.

Герой представляемой комедии, сказал господин Юй Гэнь-цзы, будет спасен, это главное в этой истории. Но от чего он, собственно, будет спасен, узнать мне не удалось. Возможно, от долгов, потому что целая группа злобно глядящих людей, большей частью закутанных в одежды коровьего цвета (наверное, купцы или ростовщики) время от времени окружала главного героя, который выступал в довольно-таки рваных облачениях, вероятно, чтобы продемонстрировать свою бедность. Одна черноволосая женщина долгое время бушевала на сцене, но не раздевалась. (Здесь это не принято, сказал господин Юй Гэнь-цзы, это проделывают только в тех развлекательных домах, которые мы с вами посетили позавчера в Минхэне. Между ними имеются определенные отличия.) Пару раз через сцену пронесли на носилках какого-то старика. Он громко причитал, но пел достаточно мощно. Однажды герой послал вверх стрелу, и вниз упала большая птица. Мне это очень понравилось. Несколько танцовщиц к концу пьесы попытались, как мне показалось, слегка взбодрить утомленную публику — это было бы чудом после семи-то часов! Задумано оно было хорошо, но я бы посоветовал внуку увековеченного Мастера в следующий раз подобрать для этой цели более изящных дам. Хотя, возможно, их вид соответствует общепринятому здесь стилю. Больше мне сказать тут нечего. Появился и злой волшебник. У него была бородка клинышком, и стоял он на треугольной скале. Когда волшебник запел, эта скала стала слегка раскачиваться посредством искусного невидимого механизма. Волшебник был явно этим обескуражен, но театральная скала продолжала содрогаться, и волшебник чуть было не свалился вниз. Мне это очень понравилось. Остальным же людям, как мне показалось, — нет, потому что, как только перед сценой опустился огромный занавес, они начали шуметь и буйствовать и учинили страшный грохот, хлопая одной ладонью о другую (вероятно, намекая, что хотят влепить актерам — или самому Мастеру? пощечины), а когда актеры малодушно встали перед занавесом, явно желая попросить прощения, им не дали произнести ни слова. Через некоторое время гнев толпы — должен признаться, не совсем несправедливый — постепенно утих, и все побежали опять есть зажаренные фаршированные свиные кишки.

— Нет, нет, — сказал я господину Юй Гэнь-цзы. — Не беспокойся, пожалуйста. Я очень доволен. И этот опыт пойдет мне на пользу.

Но про себя подумал, что часто я бы сюда не ходил.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE