READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Нормальных семей не бывает

Глава 15

Дженет с Ники, хихикая, как два мышонка из мультика, вошли в байкерский бар в поисках успокоительного коктейля. После утреннего переполоха байкерский бар казался тихой гаванью. Через полчаса, приняв по три порции и заказав еще по одной, они слегка поуспокоились. На бильярде мужчины, на вид откровенные шаромыжники, стучали шарами.
— Интересно, — сказала Ники, — справилась бы Пшш с такими пентюхами? — Она неприязненно передернула плечами. — А, да ну ее к черту, эту Пшш. — Повернувшись к Дженет, она сказала: — Дженет, расскажи мне еще про Хелену. Честно говоря, я ведь совсем не знаю, что там случилось.

— О Боже, Хелена, — вздохнула Дженет. — С чего начать? Она была моей лучшей подругой. В пятидесятые мы вместе учились в университете. В Торонто. Я воспитывалась в строгих правилах, а она жила богемной жизнью. Хорошая была парочка. Когда у меня появились дети, она немного отдалилась — увлеклась феминизмом и все говорила про Новую эру, хипповые пончо, ароматические палочки и другие модные штучки. Но когда Хелена была рядом, я чувствовала, что в жизни так много всего разного помимо обязанностей домохозяйки. Она убедила меня, что выбранная мной узенькая тропинка — это не тупик и не ловушка.

Подали две «отвертки». Дженет подняла свой стакан:

— За друзей, которые не должны были стать друзьями.

Они пригубили свои коктейли, и Дженет продолжала:

— Я переехала в Ванкувер с Тедом и детьми, и она тогда же переехала на Запад, и тоже в Ванкувер — тогда это было хипповейшее место, — и детям очень нравилось, когда Хелена приходила в гости, ведь она совершенно выбивалась из всего привычного. Она всерьез приучила меня готовить. О, это было у нее настоящее дарование, готовила она просто волшебно.

— Так что же случилось? — спросила Ники.

— Что-то странное, — ответила Дженет. — Чертовски странное.

— Давай дальше.

Дженет рассказала, хотя и сама до сих пор не поняла, что тогда произошло. Однажды, тому уже несколько лет, выдался прескучный день, была среда, и, выглянув в окно, Дженет увидела возле дома машину Хелены. Хелена едет — вот здорово! Между подругами недавно произошла размолвка — Хелена заняла до странности язвительную позицию в отношении политических взглядов Дженет; в политике Дженет, по собственному признанию, была ни рыба ни мясо. Увидев машину, Дженет вообразила, что вражде конец, и приободрилась. Хелена выскочила из машины в джинсах, высоких ботинках, и... больше на ней ничего не было.

— Титьки так и болтались на ветру. К тому же было прохладно.

— Ничего себе.

— Уж поверь на слово. Клема и Джуди Пейн, наших соседей, чуть удар не хватил. Нет, ты представляешь, какая дикость: женщина — я уж не говорю, с достаточно пышной грудью и шестидесяти лет от роду, — разгуливает чуть не нагишом.

— Да, трудно представить...

— Вот именно. Полный абсурд. Может, через пятьсот лет все девчонки будут расхаживать полуголые, но в Западном Ванкувере, в 1996 году? Это был ужас. Просто ужас.

Дженет открыла входную дверь так, словно ничего необычного не происходит.

— Привет, Джен.

— Хелена, скажи на милость... Да заходи же, заходи.

— Не торопись, Джен. Такой чудесный день. Хочу погреться на солнышке.

— Хелена, никакого солнца нет, день пасмурный и холодный, а ты почти голая. Заходи.

— Экая ты ханжа, Джен.

— Ничего я не ханжа.

— Тогда чего пристала?

Ники просто заворожила эта история, которую Дженет никогда никому не рассказывала.

— Само собой, не прошло и нескольких секунд, как появляется полиция и останавливается перед нашим домом за машиной Хелены. Одна из тем, постоянно всплывающих в моей жизни, — патрульная машина на подъездной дорожке: просто жизненные вехи.

— И что случилось?

Дженет мысленно прокрутила всю сцену: полицейские — мужчина и женщина — мягко, но с официальной решительностью подходят к дверям. Дженет знаками показывает: «Что мне делать?» — видя, как полицейские приближаются к Хелене. Они просят всех пройти в дом, но Хелена не понимает, зачем это, собственно, нужно.

— Вы не могли бы пройти в дом, мэм, — обращаются полицейские к Хелене.

Та не отвечает.

— Мэм? Пожалуйста.

— Нет. Мне больше нравится здесь. Хочу посидеть на крылечке — такая погода...

Мальчишки Ким выбрались на крышу, следя за развитием событий. В руках у них появились бинокли. Пейны тоже не собирались покидать своего наблюдательного пункта.

— Если сидеть на солнце, любуясь природой, — это преступление, — сказала Хелена, — значит, я виновна. Арестуйте меня. Или отстаньте. Дженет, пожалуйста, попроси этих людей покинуть твои владения.

Дженет и Ники сделали еще по глотку, и Дженет продолжала:

— Копы попытались вести себя разумно, но, конечно, назвать ситуацию разумной было никак нельзя, и это ни к чему не привело. Парни Ким между тем названивали по мобильникам своим дружкам, так что вдруг, откуда ни возьмись, около дюжины подростков собралось на другой стороне улицы, глазея на мое крыльцо. Один из них снимал сценку любительской камерой. Казалось, все происходит в подводном царстве. Женщина-полицейский сказала Хелене, что ее придется арестовать, на что та ответила: «Прекрасно». То есть полицейские шли на все уступки, только чтобы дать ей возможность сохранить достоинство, но не тут-то было.

— Ну и дела.

— Еще бы. Тогда женщина попыталась надеть на Хелену наручники, но Хелена словно обезумела и чуть не укусила ее, так что второму полицейскому пришлось прийти на помощь, а ее груди так и болтались, и вдруг она завопила: «Насилуют!» — я была просто в ужасе. Тут Хелена заметила, что я не пытаюсь остановить полицейских, и стала обзывать меня ужасными словами. Ну, допустим, когда у тебя дети-подростки, случается и не такое услышать, но потом она начала говорить о...

— О чем?

— О том, что у нее была связь с моим отцом, и, как выяснилось, не один десяток лет. Я не поверила ей, но удивительно, сколько имен, дат и адресов может навыкрикивать рехнувшаяся тетка, пытаясь избежать ареста, — большущий список «где» и «когда» — и где была моя мать, пока они встречались, но хуже всего было то, что она вслух вопила о том, что отец говорил про меня.

— О Боже.

— У меня нет слов, чтобы передать, что я чувствовала. Просто нет слов. Потом подростки тоже кинулись на бычка — как в Памплоне. Стоял октябрь, и на лужайке еще была роса. Такая неразбериха.

Это все твоя вина, Дженет Драммонд. Ты предала свой пол. Ты предала свою семью и меня, своего единственного настоящего друга. Ты дрянь. В тебе ничего живого не осталось. Ты безжизненная ханжа, двуличная индивидуалистка и дрянь — вот что говорил про тебя твой отец.

— Прошло несколько минут, прежде чем Хелену затолкали в машину, и я была так рада, что стекла подняты и ее ругательства мне больше не слышны. Копы уехали, соседи испарились, и я осталась одна на ступеньках перед домом. Моя жизнь была разбита, а я так и стояла перед дверью. Это было так ужасно, меня всю колотило.

Дженет допила свой коктейль.

— Еще немного, и я напьюсь. Надо возвращаться в гостиницу. — Она вытащила карточку, чтобы рассчитаться. — Знаешь, после того как Хелена свихнулась, развод показался мне такой мелочью. Я ничего не имела против развода, чего бы там ни казалось со стороны. Наверно, нам вообще не стоило жениться. Век живи — век учись. — Она расплатилась с барменом. — Пошли?

Они вернулись в отель и уснули рядышком на огромной кровати. Ближе к вечеру их пробудили от их слегка хмельных снов фейерверки в аккуратной рамке окна: распускающиеся и гаснущие белые и розовые огненные хризантемы.

— Спорю, — сказала Ники, — что богатых так и будят — фейерверками. Спорю, что у них есть специальные фейерверки только для богатых, которые мы никогда не увидим, — такие, которые запускают днем.

Дженет не сразу вспомнила, где она и почему, но довольно скоро утренние происшествия пришли ей на память. А детки где? Она произвела свой обычный переучет. Итак: мальчики еще не вернулись из Диснейуорлда. Сара — на мысе Канаверал.

Обе они еще испытывали легкую контузию от утреннего налета. Им было видно, как вездесущие, толстые и глупые муравьи ползут по окнам номера на двадцать шестом этаже. И чего им надо?

— Как тебе кажется, ты после этого изменилась? — спросила Ники.

— После ограбления?

— Нет, когда ты узнала, что у тебя...

— Что у меня это? Ох, хватит со мной миндальничать, Ники. Так и говори — ВИЧ. — Дженет потрогала шрам от пули под ребрами. — Как это было? Да как со всеми бывает. Это неправда. Тут какая-то ошибка. Вы меня с кем-то путаете. А потом я подумала: «Ничего! Наука тебя вылечит!» Она и вылечила — отчасти. А теперь мне кажется, что сама наука прежде всего виновата в том, что эта болезнь вообще появилась. Какие-то подонки из ЮНЕСКО делали вакцину из перемолотых обезьяньих мозгов в Африке. Все равно мы никогда не узнаем. То есть я хочу сказать, что СПИД это не просто болезнь, которой заражаются шестидесятилетние канадские домохозяйки. Я даже и не называю это СПИД; про себя я называю это Мозговые Клетки Конголезских Обезьян.

Муравьи чуть слышно топотали по стеклу — как будто по нему бродил котенок.

— А когда я отошла от первого потрясения, то призадумалась: а может, я одна из ста, у кого в крови содержится естественный антиген, — если такие вообще существуют.

— И что дальше?

— Да ну, бред. Не знаю. Просто хотела разобраться во всем по науке. Разузнала о вакцинации и коктейльной терапии — большей частью по интернету.

— Моя мама любила слово «бред».

— Похоже, мы с ней одного поля ягоды.

— Да.

— Я даже как-то ездила в Мексику, — улыбнулась Дженет, — с Бетти, подругой из книжного клуба. У нее была болезнь Хашимото и какая-то форма рака горла. Мы попробовали разыскать «лэтриль» — лекарство, которое делали в семидесятые из персиковых косточек.

— Что-то припоминаю.

— Сплошное надувательство. От него умер Стив Мак-Куин. Бетти тоже больше нет. Единственное, чего я не пробовала, это кристаллы. С того момента, как ты начинаешь глотать кристаллы, считай себя человеком конченым.

— Но ты все же не ответила на мой вопрос. Как ты изменилась внутренне?

— Дай подумать, — вздохнула Дженет. — Никто никогда меня об этом не спрашивал. — Как я изменилась? — Знаешь что? Самая большая перемена — это что я перестала верить в будущее — иначе говоря, перестала думать о будущем как о каком-то месте вроде Парижа или Австралии — месте, куда можно поехать. С тех пор я стала думать, что все мы идем, идем, идем без остановки, только вот в конце нет никакого города или места. Мы просто идем. Вот и все.

— Ты когда-нибудь винила Уэйда или меня?

— Уэйда? Он всегда вставал на пути Теда, чтобы меня защитить. Как я могу его винить? А тебя? Нет. Тед идиот. В последнее время я стала думать, что вина — это просто такая штука, с помощью которой пытаются придать какой-то смысл хаосу.

— Что ты имеешь в виду?

— Представь, что с тобой случается какое-то странное и непредсказуемое событие, ну, например, рухнувший кедр придавил твоего котенка, или тебя взяли в заложницы налетчики в какой-то забегаловке, или миссис Драммонд заразилась СПИДом от пули, задевшей печень ее сына. Я могла бы обвинить людей, ответственных за лесопосадки, в том, что они вовремя не посоветовали мне срубить этот кедр. Я могла бы обвинить систему правопорядка штата Флорида в... ну, в чем-нибудь. Или могла бы сказать, что пуля была Божьей карой за то, что я плохо исполняла супружеские обязанности. Или... понимаешь, что я хочу сказать. Ничьей вины тут нет. Это хаос. Просто хаос. Случайные номера, выскакивающие в Космической лотерее.

— Ты и правда так думаешь?

— Чем дальше, тем больше. А у тебя как? Сегодня всего лишь Четвертый День, как ты узнала. Что творится внутри тебя?

— Внутри меня? Я всегда чувствовала, что заражусь, что я заслуживаю этого. Не СПИДом, так сифилисом или каким-нибудь супергерпесом, который превратит мое тело в одну большую ходячую язву. На самом деле мне как-то полегчало. Не надо больше ждать. Присяжные вынесли решение.

— Ты правда думаешь, что это от Уэйда?

— Правда. Все почему-то считают, что я какая-то бездонная дырка, но с Уэйдом я оступилась первый раз за много лет. Было что-то такое в его глазах, взгляд, унаследованный от Теда, и этот Тед внутри Уэйда был таким обольстительным. Я могла бы рассуждать об этом всю ночь.

Они опять задремали. Дженет представила, как триллионы клеток мозгового вируса африканских обезьян снуют в ее венах, как пузырьки в отравленной содовой. Раньше я считала, что люди никогда не меняются, что они только все больше становятся сами собой. Теперь мне кажется, что люди только и делают, что меняются. Дженет подумала о своем распутном отце и о матери, которая не могла не знать все эти годы. Время стирает наши лучшие и худшие черти. Она подумала: как странно, что память стирается маленькими кусочками безотносительно к памяти в целом.

— О чем ты думаешь? — спросила Ники.

— О том случае в Лондоне, — ответила Дженет. — На Пикадилли. У меня не было часов, а мне нужно было знать время. Там был магазин «Ролекс», в витрине которого были выставлены сотни часов. Я решила, что они все идут одинаково с точностью до секунды. Но когда я посмотрела, то оказалось, что все они показывают абсолютно разное время, и на несколько секунд мне показалось, что я в Зазеркалье, где вообще нет времени. В дверь постучали.

— Что? — крикнула Ники.

Это горничная пришла постелить постели.

— Нет, спасибо, — снова крикнула Ники и, повернувшись к Дженет, спросила: — Когда Тед тебя больше всего разозлил?

— Ты не поверишь, — улыбнулась Дженет.

— Ничего, поверю.

— Мы были в садике перед домом и говорили, что нужно купить удобрение для азалий. Тед спросил, нет ли у меня салфетки, я сказала, что нет. Тогда он схватил один из моих прекрасных розовых пионов, лепестки у которых такие нежные, как детские веки, сорвал его, высморкался и бросил использованный цветок под секвойю.

Ники заржала.

— И ты еще смеешься! Наверное, я бы тоже могла посмотреть на это как на шутку, но вместо этого я не разговаривала с ним целую неделю. Я вообще часто выходила из себя. Я просто... не могла заставить себя разговаривать с человеком, который сделал то, что сделал он.

Обе еще полежали, уставясь в потолок. Потом Дженет сказала:

— Давай съездим к Кевину в больницу.

— Давай, — согласилась Ники, подумав.

Дженет никогда не везло с друзьями. Она всегда надеялась, что они с Тедом составят счастливую пару, как персонажи из песни, но Тед в ее жизни больше напоминал держащегося на расстоянии начальника, и ему быстро надоедали все домашние дела кроме тех, которые касались Сары. Единственным из детей, в котором она чувствовала друга и товарища, был Уэйд. Сара была ледышкой и, никогда не причиняя Дженет боли, в то же время никогда не согревала ей душу. А Брайан — Брайан всегда оставался ребенком. Даже когда он вырос и пытался покончить с собой, в глазах Дженет он оставался ребенком.

Когда Тед бросил ее, оставив дом в ее распоряжении, она думала, что сойдет с ума, в медицинском смысле, от скуки и одиночества. При этом удавалось сохранять бодрый вид — она это знала, — но дни ее превратились в поиски кого-нибудь, кого-то, с кем она могла бы завязать какие-то отношения: это были кассиры в магазинах, автомеханики, чистильщики ковров или приятели по курсам в клубе (кельтская каллиграфия, «Стройнеем вместе», «Вечная суть фэн-шуй», «Искусство общения», плетение кружев). В конце концов именно в интернете она смогла познакомиться с людьми, которые не обращались в бегство при виде ее умоляющего взгляда или выражения Навеки Всеми Брошенной Женщины. Люди из интернета не знали, что она питается исключительно сливочным сыром с английскими галетами или с какой одержимой нежностью разглаживает морщинки в уголках глаз.

После ранения, по крайней мере, последовал короткий и постыдно лестный всплеск внимания, который, впрочем, быстро иссяк. Но потом, когда ей поставили смертельный диагноз, к ней со всех сторон хлынули люди из на удивление широкого эмоционального и культурного среза. Обостренное восприятие смерти быстро разрушило многие из традиционных преград между нею и миром, и она обнаружила в себе талант к организации всяких тематических вечеров. Примерно через год после постановки диагноза Сара позвонила матери узнать, как у нее в последнее время дела. Дженет обнаружила, что впервые за долгое время у нее нашлось много чего порассказать. Она описала вчерашний ужин с товарищами по несчастью — каждый приносит свое угощение:

— Ну, был Махир. Ему двадцать лет, он перс, и его семья от него отреклась. Он принес фалафель. Потом был Макс, ему семьдесят один, заразился при переливании крови. До него дошли слухи о том, что его бывшие приятели из Легиона прослышали о его болезни, и теперь он переживает кризис на тему «О — Боже — зачем — я — загубил — свою — жизнь». У него просто золотое сердце, и он принес купленные два дня назад пончики. Еще была Шейла, моя ровесница, она лесбиянка, и ее любовница, с которой они жили восемнадцать лет, бросила ее, когда узнала, что у нее за болезнь. Вчера она обрилась наголо и была в отвратительном настроении. Она принесла американские слабительные чипсы, и мы все от души посмеялись. Еще был Уолли, наш «официально сочувствующий гомик». Он уговаривал всех после ужина поехать в центр и, стоя на углу, раздавать презервативы, но я еще до такого не дошла.

— А что ты приготовила?

— Как всегда: лазанью, салат и чесночный хлеб.

— Весело было?

— Весело? Никогда об этом так не думала, но в принципе — да, было вполне оживленно. Наши посиделки всегда такие. Мы храбримся, но потом кто-то не выдерживает, другой заводит душещипательные речи, и вдруг все мы чувствуем себя в одной лодке. Это дает мне силы жить. Парадокс, верно?

Но она все равно была одинока и не собиралась обсуждать это ни с дочерью, ни с кем бы то ни было. Обмолвись она хоть единым словом, и это сделало бы ситуацию необратимой, но Дженет знала, что ей еще многое предстоит.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE