Глава 29

Я веду Лору на концерт Мэри.
Лоре нравится.
– Она же просто великолепна! – говорит Лора. – Почему о ней знает так мало народу? Почему паб не набит до отказа?
Мне в ее восторгах слышится ирония, поскольку в течение всей нашей совместной жизни я только и делал, что пытался научить Лору слушать музыкантов, достойных славы, но так и не преуспевших в этом. Однако полемизировать мне сейчас лень.
– Нужно обладать очень хорошим вкусом, чтобы в полной мере оценить ее, а большинство таковым не обладают.

– Она бывала у тебя в магазине?

«Ага. Я с ней даже переспал. Не хило, а?»

– Ага. Я даже продал ей кое-что. Не хило, а?

– Звездотрах. – Когда Мэри заканчивает песню, Лора хлопает себя по тыльной стороне ладони – в одной руке у нее маленький «Гиннесс». – Почему бы тебе не пригласить Мэри выступить в магазине? Ты же никогда ничего такого не устраивал.

– У меня не было возможности.

– Правда, почему бы не пригласить ее? Это было бы забавно. В качестве промоушена. Ей, наверное, и микрофон не понадобится.

– Если бы в моем магазине ей понадобился микрофон, это означало бы, что у нее тяжелое заболевание голосовых связок.

– А ты бы продал несколько ее кассет, а заодно и еще что-нибудь. Объявление о концерте можно поместить в «Тайм-ауте».

– Тс-с, леди Макбет. Успокойся и лучше послушай.

Мэри поет грустную балладу о смерти одного старикана, и люди начинают оглядываться на разошедшуюся Лору.

Мне нравится уже то, как это звучит. В качестве промоушена! Прямо как на «Хиз мастерз войс»![104] (Интересно, на кассетах ставят автографы? Собственно, чем они хуже пластинок.) Если выступление Мэри пройдет удачно, не исключено, что и другие захотят поиграть в «Чемпионшип винил» – может, какие-то группы, а если правду говорят, что Боб Дилан покупает дом в Северном Лондоне… Почему бы и нет? Легенды поп-музыки, конечно, не слишком часто выступают в магазинах, чтобы помочь сплавить подержанные экземпляры своих давнишних пластинок, но вдруг мне удастся как-нибудь совсем уж задорого продать моноверсию «Blond on Blond» – я бы тогда уступил автору половину выручки. Да даже шестьдесят процентов, если он подмахнет конверт.

С маленького одноразового мероприятия вроде выступления Боба Дилана в «Чемпион-шип винил» (а что, если еще и с последующим выпуском ограниченным тиражом концертного альбома? С определением обязательств сторон по контракту, разумеется, возникнут некоторые проблемы, но, уверен, вполне преодолимые) легко разглядеть дорогу, прямиком ведущую к славному светлому будущему. Почему бы мне заново не открыть популярный некогда «Рейнбоу»? Пустующее помещение клуба на одной улице с магазином, и им до сих пор никто не заинтересовался. Можно было бы для начала устроить что-нибудь типа благотворительного концерта, к примеру повторить концерт в «Рейнбоу» Эрика Клэптона…

В перерыве, когда Мэри продает свои кассеты, мы подходим к ней.

– О, приивееет! Я заметила, что Роб с девушкой, и очень захотела, чтобы это оказалась ты, – говорит она Лоре и улыбается до ушей.

Увлеченный далеко идущими продюсерскими планами, я забываю об опасностях, которыми чревата очная встреча Лоры и Мэри (две женщины. Один мужчина. Ежу понятно, тут недалеко до беды), а мне уже есть в чем оправдываться. Согласно моей версии, Мэри всего лишь пару раз заходила ко мне в магазин. С какой же тогда стати ей хотеть, чтобы Лора оказалась Лорой? («С вас пять фунтов девяносто девять пенсов. О, у моей подруги точно такой же бумажник. Собственно, это моя бывшая подруга. Здорово было бы вас познакомить, но, увы, мы с ней расстались».)

Лора несколько озадачена, но смело вступает в разговор:

– Мне понравились ваши песни. И то, как вы их поете. – Она слегка краснеет.

– Очень рада. Роб правду говорил. Вы – нечто особое.

(«Ваша сдача – пять фунтов и вот еще пенс. Моя бывшая подруга – нечто особое».)

– Я и не подозревала, что вы так дружны, – говорит Лора, и в голосе ее больше желчи, чем готов вынести мой желудок.

– О да, мы с Робом дружим с самого моего приезда. И с Диком и Барри тоже. Благодаря им я чувствую себя здесь как дома.

– Лора, давай не будем мешать Мэри продавать кассеты.

– Мэри, вы не выступите у Роба в магазине?

Мэри смеется. Смеется и ничего не отвечает. Мы тупо ждем.

– Вы шутите?

– Нет, почему же. В субботу после обеда, когда в магазине побольше народу. Вы можете петь, стоя на прилавке. – Последний перл целиком на совести Лоры; я пристально смотрю на нее.

Мэри пожимает плечами:

– О’кей. Но деньги от продажи кассет пойдут мне.

– Конечно. – Это снова Лора. Я продолжаю сверлить ее взглядом, и единственное, что способен предпринять, это посмотреть на нее еще пристальнее.

– Спасибо, приятно было с вами познакомиться.

Мы возвращаемся к нашему месту в зале.

– Вот видишь? – говорит она. – Все очень легко.

Первые несколько недель после Лориного возвращения я время от времени задумываюсь над своей нынешней жизнью: лучше ли она, чем прежняя? Как переменились мои чувства к Лоре, если они вообще переменились? Стал ли я счастливее, чем был? Скоро ли меня снова потянет на сторону? Сделалась ли Лора другой? Каково это – жить с ней? Ответы вполне очевидны: лучше, немного, стал, не очень скоро, практически нет, замечательно, – но они не полностью меня удовлетворяют, поскольку приходят не по зрелом размышлении. Впрочем, с тех пор как Лора вернулась, на размышления у меня остается не так уж много времени. Мы с ней слишком заняты разговорами, работой, сексом (мы много занимаемся сексом, и большей частью по моей инициативе – таким образом я надеюсь побороть неуверенность в себе), хождением в кино и рестораны. Быть может, мне следует на какое-то время оставить эти занятия и спокойно все обдумать, ведь я понимаю: настал час принимать важные решения. Но в то же время, может, и не стоит. Может, оно так и надо. Может, только в силу этого людям и удается жить вместе.

– Красота. А нам ты, между прочим, ни разу не предлагал выступить.

Барри. Анацефал. Я должен был предвидеть, что предстоящее выступление Мэри даст ему повод на меня наехать.

– Разве? По-моему, я как-то предложил, а ты отказался.

– Ну и как нам раскрутиться, если даже друзья отказываются помочь?

– Барри, напрасно ты так. Роб разрешил вам повесить постер. – Дик редко бывает столь категоричен, но и его где-то в глубине души затея с группой Барри напрягает. Это потому, как мне кажется, что в его представлении играть в группе – неправильно, другое дело – с восхищением слушать ее, вот это правильно.

– И чего, мне теперь прыгать от радости? Тоже мне говна-пирога. Постер, ха!

– Группа здесь не поместится. Вот соседний магазин подошел бы, но я не готов купить его только ради того, чтобы дать вам оторваться в субботу вечером.

– Мы могли бы устроить акустический сейшн.

– О да! «Крафтверк» без электричества. Это будет что-то.

Дик смеется, Барри бросает на него злобный взгляд.

– Заткнись, урод. Я же говорил, немцы для нас больше не авторитет.

– Слушай, а зачем вам играть в магазине? Что вам продавать? Вы хоть что-нибудь записали? Нет? Ну и о чем разговор?

Барри сломлен мощью моей логики, и ему не остается ничего другого, кроме как минут пять пометаться по магазину, а потом усесться на прилавок и с головой погрузиться в старый номер «Хот-пресс».[105] Время от времени он выдает что-нибудь жалостливое вроде «Это все потому, что она тебе дала» или «Какой из тебя хозяин музыкального магазина – тебе на музыку-то наплевать». Но в основном он молчит, предаваясь размышлениям о перспективах, которые открылись бы перед группой «Барритаун», пусти я их выступить в «Чемпионшип винил».

Собственно, было бы из-за чего огород городить. Тоже мне концерт – ну споет она полдюжине слушателей полдюжины песен под акустическую гитару. Меня неприятно удивляет, как горячо я предвкушаю ее выступление и с какой увлеченностью занимаюсь его подготовкой (требуется от меня всего ничего: повесить несколько объявлений и, сделав пару звонков, обзавестись нужными кассетами). А что, если меня не удовлетворит уготованная мне доля? Что тогда делать? Меня тревожит мысль, что предложенной мне… предложенной мне жизни не хватит, чтобы насытиться. Я думал было, что мы отбросим все избыточное и станем довольствоваться оставшимся, но теперь мне больше не кажется, что сделать это будет легко.

Великий день проходит у меня как в тумане – так же, по всей видимости, как прошел у Боба Гелдофа день концерта в помощь Эфиопии.[106] Мэри появляется, приведя за собой уйму народу (магазин набит до отказа, и хотя она не громоздится на прилавок, ей все же приходится укрыться за него и петь, стоя на двух пустых ящиках), и все аплодируют ей, а после концерта многие покупают ее кассеты, а некоторые еще и кое-что из магазинного ассортимента. Мои издержки составили фунтов десять, а добра я продаю на тридцать или сорок фунтов и посему ликующе хохочу. Ладно, хихикаю. Широко улыбаюсь, это уж точно.

Мэри делает рекламу моему товару. Она поет не меньше дюжины песен, но только половина из них ее собственного сочинения; перед началом она проходится вдоль полок, проверяя, что у меня есть из намеченного к исполнению, и записывает рядом с названием цену пластинок. Если у меня чего-то не обнаруживается, она вычеркивает эту песню из своего списка и вставляет вместо нее что-нибудь из имеющегося.

– Следующую песню написала Эммилу Харрис, и называется она «Boulder to Birmingham», – объявляет Мэри. – Эта песня с альбома «Pieces Of The Sky», который Роб продает сегодня по неслыханно низкой цене – всего за пять фунтов девяносто девять пенсов. Вы можете найти его в разделе «Исполнительницы кантри».

– Эта песня Бутча Хэнкока называется…

А в конце, когда кто-то из публики хочет купить пластинку с той или иной песней, но не помнит название пластинки, Мэри приходит ему на помощь. Она великолепна, и, пока Мэри поет, я жалею, что живу с Лорой, а еще жалею, что ночью у нас с ней не слишком заладилось. Может быть, в следующий раз, если таковой случится, я не буду так переживать из-за ухода Лоры, а значит, и с Мэри все пойдет по-другому, и я… впрочем, уход Лоры я всегда буду тяжко переживать. Теперь я это знаю наверняка. То есть получается, я должен быть счастлив, что она со мной? То есть именно так оно и должно быть? И так оно и есть. Типа того. Пока я не слишком на этом сосредоточиваюсь.

В своей весовой категории мое мероприятие проходит даже удачнее, чем концерт в помощь Эфиопии. У нас не возникает ни накладок, ни проблем технического свойства (хотя, если честно, трудно представить, какие у нас могли бы возникнуть проблемы: ну порвалась бы струна, ну свалилась бы Мэри со своих ящиков – вот и все), разве только случается один непредвиденный инцидент: после второй песни из-за спин публики от самых дверей раздался знакомый голос:

– А «All Kinds of Everything» можешь?

– Я не знаю этой песни, – ласково отзывается Мэри. – Если бы знала, непременно спела бы ее для вас.

– Не знаешь этой песни?

– Не-а.

– Не знаешь этой песни?

– Повторяю: не-а.

– Что ты несешь, женщина? Она же победила на «Евровидении».

– Наверно, я просто страшно невежественная. Обещаю, к следующему выступлению здесь обязательно выучу ее.

– Да уж надеюсь.

Но тут я протискиваюсь сквозь толпу, мы с Джонни демонстрируем наш традиционный танец, после чего ирландец оказывается на улице. Согласитесь, когда у Пола Маккартни во время исполнения «Let It Be» вырубился микрофон, это была неприятность покруче.

– Обалдеть можно, – говорит Мэри после концерта. – Я и не думала, что из этой затеи выйдет что-нибудь путное, а таки вышло. И мы оба заработали. Мне это всегда поднимает настроение.

У меня настроение отнюдь не приподнятое – теперь, когда все позади. Полдня я работал в таком месте, куда многие хотели попасть, что для меня, как выяснилось, было очень важно – я чувствовал себя… чувствовал себя… чувствовал себя… ну давай же!.. мужественным. Ощущение пугающее и в то же время уютное.

Мужчины не работают на тихих безлюдных улочках в Холлоуэе: они работают в Сити и в Уэст-Энде, на заводах, в шахтах, в полицейских участках, в аэропортах и в офисах. Они работают там, где работает много других людей, и им приходится затратить массу усилий, чтобы заполучить такую работу, и, наверно, вследствие этого они не живут с постоянным ощущением, что настоящая жизнь обходит их стороной. А я, я не чувствую себя центром даже собственной вселенной, и куда уж мне возомнить, что я стал центром вселенной для кого-то другого. Когда последний человек покидает магазин и я запираю за ним дверь, меня вдруг охватывает паника. Я понимаю: с магазином надо что-то сделать – продать его, спалить, да что угодно – и заняться карьерой.