READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Милые кости

ГЛАВА ШЕСТАЯ

За две недели до гибели я замешкалась перед выходом из дому и, добравшись до школы, увидела, что стоянка автобусов уже опустела.
Дежурный учитель из дисциплинарной комиссии записывал фамилии опоздавших, которые пытались проскользнуть через главный вход после первого звонка. Мне совершенно не улыбалось, чтобы меня потом сдернули с урока и посадили на скамью возле кабинета мистера Питерфорда, который – это все знали – пригибал провинившемуся голову и охаживал по заднице деревянной линейкой. Учитель труда по его просьбе просверлил в этой линейке отверстия для уменьшения сопротивления при замахе, чтобы сподручнее было лупить по джинсам.
За мной не водилось значительных опозданий или других проступков, которые наказывались линейкой, но я, как и все ученики, настолько живо представляла себе эту экзекуцию, что у меня заранее начинали ныть ягодицы. Кларисса говорила, что «торчки», как называли у нас в школе наркоманов, пробираются за кулисы актового зала через дверь черного хода, которая никогда не запирается – по недосмотру сторожа уборщика Клео, не осилившего, по причине своей постоянной обдолбанности, даже среднюю школу.
Так вот, в тот день я пробиралась на цыпочках через черный ход, стараясь не споткнуться о кабели и провода. Остановилась у каких то высоких подмостков и опустила на пол сумку, чтобы расчесать волосы. Каждое утро я покорно натягивала связанный мамой шутовской колпак с бубенчиками, но стоило мне скрыться за домом О’ Дуайеров – и у меня на голове оказывалась черная фуражка, которую прежде носил отец. От этого маскарада волосы жутко электризовались, поэтому я первым делом шла в туалет, где можно было нормально причесаться.
– Сюзи Сэлмон, ты красивая, – неведомо откуда Прозвучал чей то голос.
Я стала озираться.

– Посмотри сюда, – позвал все тот же голос. Задрав голову, я увидела Рэя Сингха, который, свесившись вниз, смотрел на меня с верхнего яруса.
– Привет, – сказала я.
Рэй Сингх – я это знала – был ко мне неравнодушен. Раньше их семья жила в Англии, хотя Кларисса говорила, он родом из Индии. У меня не укладывалось в голове, что внешность можно взять у одной страны, говор – у другой, а потом переселиться в третью. Такое сочетание сразу меня зацепило. Плюс ко всему, он был в сотни раз умнее других и притом запал не на кого нибудь, а на меня. Время шло, и мне стало ясно, что он выделывается: то придет на уроки в смокинге, то принесет какие то экзотические сигареты (стыренные у матери), но поначалу я принимала это за изысканные манеры. Он знал и подмечал больше остальных. В то утро от звука его голоса у меня захолонуло сердце.
– Звонка еще не было? – спросила я.
– У нас классный час, сегодня мистер Мортон ведет.
Тут все стало ясно. Мистер Мортон вечно приходил с похмелья и на первом уроке просто отдавал концы. Он никогда не устраивал перекличку.
– С чего это тебя наверх понесло?
– Забирайся – посмотришь. – Он выпрямился; голова и плечи скрылись из виду.
На это еще надо было решиться.
– Залезай, Сюзи.
Меня потянуло на подвиги; вернее, я сделала вид, будто мне все нипочем. Поставила ногу на нижнюю ступеньку лесов и ухватилась за перекладину.
– Вещи не оставляй, – посоветовал Рэй.
Прихватив сумку, я стала неловко карабкаться наверх.
– Давай помогу. – Он подхватил меня под мышки, и я смутилась, хотя на мне была теплая куртка.
Свесив ноги вниз, я осталась сидеть на краешке верхнего яруса.
– Так не пойдет, – сказал он. – Еще увидит кто нибудь.
Я поджала ноги под себя, как он сказал, и только тогда посмотрела ему в глаза. И почувствовала себя полной идиоткой – зачем я туда полезла?
– Долго собираешься тут сидеть? – спросила я.
– Пока английский не кончится.
– Мотаешь английский! – возмутилась я, как будто он, по меньшей мере, ограбил банк.
– Я ходил в Королевский Шекспировский театр на все спектакли, – сказал Рэй. – Чему эта овца может меня научить?
Мне стало обидно за миссис Дьюитт. Если обзывать ее овцой – тоже подвиг, то это без меня.
– «Отелло» мне понравился, – неуверенно сказала я.
– Да что она смыслит? Разглагольствует с умным видом, вот и все. У нее что мавр, что «Чернокожий, как я»  – никакой разницы.
Рэй был умный. Да к тому же индус, а приехал из Англии; по меркам Норристауна – настоящий инопланетянин.
– Тот чудак, который его играл в кино, прикольно смотрелся в черном гриме, – вспомнила я. – Сэр Лоренс Оливье .
Мы помолчали. Звонок возвестил окончание классного часа, а через пять минут прозвенел второй звонок, и это значило, что мы должны быть на первом раже, в классе миссис Дьюитт. С каждой секундой, которая отдаляла нас от этого звонка, меня все сильнее охватывал жар, а Рэй все дольше задерживал на мне свой взгляд, от которого не укрылись синяя куртка с капюшоном, болотного цвета мини юбка и теплые колготки в тон. Приличная сменная обувь лежала у у меня в сумке, а на ногах были сапоги под замшу, отороченные по верхнему краю и боковым швам требухой грязного искусственного меха. Знать бы, что мне предстоит главное романтическое свидание в моей жизни, я бы подготовилась – хотя бы мазнула губы землянично банановым бальзамом для поцелуев.
Я почувствовала, как Рэй подался ко мне, и от этого движения под нами скрипнули доски. «Он из Англии», – вертелось у меня в голове. Его губы оказались совсем близко, и доски застонали. У меня все поплыло перед глазами в ожидании первого поцелуя, и вдруг до нашего слуха донесся какой то шум. Мы так и похолодели.
Как по команде рухнув навзничь, мы с Рэем уставились в хитросплетение проводов и арматуры. Дверь распахнулась, и за кулисы вошел мистер Питерфорд в компании с учительницей рисования – мы узнали обоих по голосам. С ними был кто то третий.
– На первый раз мы не будем применять дисциплинарные меры, но впредь спускать не намерены, – говорил мистер Питерфорд. – Мисс Райан, вы принесли материалы?
– Принесла.
Мисс Райан прежде работала в католической школе; ей предложили у нас в «Кеннете» должность методиста по художественному воспитанию после того, как у ее предшественников, парочки бывших хиппи, взорвалась печь для обжига керамики. У нее на уроках мы сначала делали какие то идиотские опыты с расплавленным металлом и комьями глины, а потом без конца рисовали с натуры деревянные фигурки в неестественных позах, которые она расставляла в классе перед началом занятий.
– Что задавали, то я и делала, – проговорила Рут Коннорс.
Я узнала ее по голосу, и Рэй тоже. Нам всем сейчас полагалось быть на уроке английского у миссис Дьюитт.
– Вот этого, – произнес мистер Питерфорд, – вам не задавали.
Рэй, протянув руку, стиснул мои пальцы. Мы оба поняли, о чем речь. На днях в библиотеке ходила по рукам ксерокопия ее рисунка, и когда она попала к мальчишке, стоявшему перед каталогом, библиотекарша выхватила у него листок.
Если мне не изменяет память, – процедила мисс Райан, – у наших анатомических моделей груди отсутствуют. Изображенная на рисунке женщина лежала на спине, закинув ногу на ногу. Она ничем не напоминала деревянную фигурку с конечностями на шарнирах. Это была настоящая женщина, и ее прорисованные углем глаза – то ли по замыслу, то ли по случайности – горели таким вожделением, что кому то из ребят становилось стыдно, а кому то в кайф.
– Нос и рот тоже отсутствуют, – сказала Рут, – но вы сами сказали: проработать лицо.
Рэй опять сжал мне руку.
– Не умничай, – отрезал мистер Питерфорд. – У фигуры такая поза, что Нельсон сразу потащил этот рисунок на ксерокс. – А я то при чем?
– Из за твоего рисунка начались неприятности.
– Но при чем тут я?
– Это бросает тень на всю школу. Впредь будешь рисовать только то, что задает мисс Райан, и без всяких вольностей.
– Леонардо да Винчи вообще рисовал трупы, – тихо сказала Рут.
– Ты все поняла?
– Да, все, – сдалась Рут.
Дверь за кулисы отворилась и захлопнулась, а через мгновение до нас с Рэем донесся плач Рут Коннорс. Рэй одними губами произнес: «Пошли», я подползла к краю настила и свесила ноги вниз, ища какую нибудь опору.
Через пару дней Рэй поцеловал меня в коридоре, возле шкафчиков. На дощатых подмостках, где он собирался это сделать, нам было не до того. Наш единственный поцелуй остался, можно сказать, случайным, как радужное пятнышко бензина.
Я спускалась спиной к Рут. Она не стала прятаться или убегать, когда я обернулась к ней лицом, а просто осталась сидеть на каком то деревянном ящике. Слева от нее болтался выцветший занавес. Она следила за мной взглядом, не скрывая слез.
– Сюзи Сэлмон, – только и сказала она, давая знать, что меня заметила.
Мысль о том, что я способна промотать урок, спрятавшись за сценой, была так же невообразима, как вид первой ученицы, которая получает выволочку от дисциплинарной комиссии.
Остановившись перед ней, я комкала в руках шапку.
– Шапка – полный отстой, – сказала Рут.
Я увидела со стороны этот колпак с бубенчиками.
– Сама знаю. Мама связала.
– Ты все слышала?
– Дай ка поглядеть.
Рут расправила мятую ксерокопию.
Синей шариковой ручкой Брайан Нельсон пририсовал женщине похабную дырку между ног. Я отшатнулась под взглядом Рут. В ее глазах промелькнуло что то потаенное, какой то личный интерес, и она, порывшись в своем рюкзаке, вытащила альбом для эскизов, в черной кожаной обложке.
Рисунки оказались бесподобными. В основном женщины, изредка животные и мужчины. Раньше я ничего похожего не видела. Каждая страница была заполнена рисунками. До меня дошло, что Рут – это бомба замедленного действия, но не потому, что на ее рисунках красовалась обнаженная натура, над которой мог поглумиться одноклассники, а потому, что своим талантом она превосходила всех учителей. Тихая бунтарка. И притом беззащитная. – Да у тебя талант, Рут, – сказала я. – Ну, спасибо.
Не отрываясь, я перелистывала альбом и впитывала каждый штрих. Меня и пугало, и влекло то, что было изображено ниже пупка – «детородные органы», как выражалась моя мама.
Когда то я объявила Линдси, что не собираюсь заводить детей, и в возрасте десяти лет полгода рассказывала всем взрослым, если, конечно, те не отказывались. слушать, как пойду к врачу, чтобы мне перевязали трубы. Я очень смутно представляла такую операцию, но внушила себе, что это суровая необходимость. Папа души хохотал.
До того дня Рут казалась мне какой то пришибленной, а теперь стала необыкновенной. Рисунки так меня захватили, что я позабыла все правила школьного распорядка, все звонки свистки, которым полагалось подчиняться.
После того как кукурузное поле обнесли веревочным заграждением, прочесали и забыли, Рут стала ходить туда гулять. Заворачивалась в бабкину шерстяную шаль, сверху надевала видавший виды отцовский бушлат. Очень скоро она поняла, что ее прогулы всем учителям (кроме, разве что, физкультурника) просто напросто по барабану. Им было даже на руку, что она отсутствует: слишком умная, проблем добавляет. Из за таких не расслабишься, да и план урока идет насмарку.
Чтобы не садиться в школьный автобус, она стала выезжать из дому со своим отцом. Тот отправлялся на работу затемно и всегда прихватывал с собой металлическую коробку для бутербродов. В детстве Рут клянчила у него этот красный сундучок со скошенной крышкой и устраивала в нем кукольный дом для Барби, а теперь ее отец прятал там бурбон. На пустой стоянке он не спешил выключать обогреватель и, прежде чем высадить дочку, каждый раз говорил одно и то же:
– Все путем?
Рут согласно кивала.
– На посошок?
Тогда она, даже не кивнув, молча протягивала ему коробку для ленча. Он извлекал оттуда бурбон, откупоривал и вливал в себя щедрую порцию горячительного, а потом передавал бутылку дочери. Та, картинно откинув голову, затыкала горлышко языком, чтобы как можно меньше жидкости попало в рот, а если отец смотрел в упор, делала крошечный, обжигающий глоток.
После этого она соскальзывала с высокой подножки грузовика. До восхода солнца на улице стоял холод, жуткий колотун. Ей вспоминалось правило, которое мы затвердили на уроке: в движении человек согревается, без движения замерзает. Она быстрым шагом направлялась в сторону кукурузного поля. По пути разговаривала сама с собой, а иногда вспоминала меня. Нередко останавливалась у цепного заграждения, отделявшего футбольную площадку от беговых дорожек, и смотрела, как пробуждается мир.
Так и получилось, что в первые месяцы мы с ней встречались каждое утро. Над кукурузным полем занимался рассвет, и тогда Холидей, которого мой отец спускал с поводка, начинал гоняться за кроликами, то ныряя в мертвые заросли кукурузы, то выскакивая на обочину. Кролики облюбовали подстриженную травку Легкоатлетического стадиона, и на глазах у Рут вдоль белой разделительной полосы выстраивались темные тушки, будто готовые к забегу. Ей нравилось воображать кроличьи бега, и мне тоже. Она верила, что чучела животных могут бродить по ночам, когда люди спят. Ее все еще преследовало видение, будто в красной отцовской коробке пасутся махонькие телята и овечки, подкрепляясь бурбоном и враньем.
Когда Линдси подарила мне на Рождество перчатки, положив их на дальней кромке футбольного поля, куда подступала кукуруза, первыми их обнаружили кролики. Мне было видно, как они обнюхивают кожу, подбитую мехом их сородичей. А вскоре я заметила, что перчатки подобрала Рут, опередив Холидея. Отвернув кожаный край, она прижала к щеке меховую подкладку, посмотрела на небо и шепнула: «Спасибо». Приятно было думать, что она обращается ко мне. За эти месяцы я привязалась к Рут. У меня было Такое ощущение, что мы, находясь по разные стороны Межграничья, все же рождены для того, чтобы быть рядом, хотя сами не могли бы этого объяснить. Две девчонки, не такие, как все, нашли друг друга в самых невероятных обстоятельствах – когда я пролетала мимо, а ее бросило в дрожь.
Рэй, как и я, не пользовался школьным автобусом – он жил в другом конце нашего квартала, примыкающего к школе. От него не укрылось, что Рут Коннорс бродит в одиночку по футбольному стадиону. После Рождества он старался не задерживаться в школе дольше положенного – приходил к первому звонку и сразу после уроков сматывался. Рэй был заинтересован в поимке убийцы не меньше, чем мои родные. Над ним по прежнему висели подозрения, хоть у него и было алиби.
Подгадав, когда у отца не будет лекций в университете, Рэй взял его термос и залил туда приготовленный матерью сладкий чай. Он вышел из дому пораньше, расположился в секторе для толкания ядра, усевшись на металлическую скобу, служившую упором для ног, и стал поджидать Рут.
Когда она показалась за ограждением, отделявшим школу от спортивного комплекса и его самой заветной части – футбольного стадиона, Рэй потер ладони и повторил про себя то, что хотел сказать. Ему придавало храбрости вовсе не то, что он уже целовался со мной – к этой цели он шел целый год, ни больше ни меньше, – а то, что в свои четырнадцать лет он мучился от одиночества.
Я наблюдала, как Рут шагает к футбольному стадиону в полной уверенности, что там никого нет. Ее отец, разгребая мусор в каком то старом доме, идущем на слом, нашел поэтическую антологию – ценную вещь, которая перекликалась с ее новым увлечением. Она на ходу прижимала к себе эту книгу.
Когда Рэй поднялся на ноги, его стало видно издалека.
– Рут Коннорс, привет! – прокричал он, махая руками.
Рут подняла голову и узнала: Рэй Сингх. Ей мало что было о нем известно. Ходили слухи, что его пасут легавые, но Рут помнила, как выразился ее отец: «Это не детских рук дело», поэтому она безбоязненно направилась к нему.
– У меня в термосе чай горячий, сам заварил, – сообщил Рэй.
На небесах я за него покраснела. Про «Отелло» рассуждать горазд, а сейчас – дурак дураком.
– Нет, спасибо, – отказалась Рут. 0на стояла перед ним, но вполне могла бы приблизиться еще на пару шагов. Ее ногти впивались в потрепанную обложку поэтического сборника.
– А ведь я тоже был тогда за сценой и слышал, как Сюзи с тобой говорила, – признался Рэй, протягивая ей термос.
Она не ответила и не сдвинулась с места.
– Сюзи Сэлмон, – уточнил он.
– Я поняла.
– Ты пойдешь на панихиду?
– Ничего об этом не знаю, – сказала она.
– Мне то, наверно, не стоит идти.
Я не сводила взгляда с его губ, покрасневших от холода. Рут сделала шаг вперед.
– Дать тебе бальзам для губ? – предложила она.
Рэй поднес к губам вязаную перчатку, и шерстяная пряжа на миг зацепилась за легкую шершавость, которую не так давно я ощутила в поцелуе. Пошарив в кармане бушлата, Рут выудила тюбик бальзама:
– Держи. У меня таких полно. Возьми себе.
– То, что надо, – сказал он. – Может, хотя бы посидишь со мной, пока автобусы не начали подъезжать?
Они сидели рядышком в секторе для толкания ядра. А я опять видела то, что в другое время было бы от меня скрыто: как они оказались наедине. От этого меня потянуло к Рэю еще сильней, чем раньше. У него были темно серые глаза. Глядя с небес, я бросалась в них очертя голову.
У них сложился особый ритуал. В те дни, когда отец Рэя уезжал читать лекции, Рут приносила чуток бурбона в родительской фляжке; в остальные дни они пили сладкий чай. Холод пробирал до костей, но обоим было хоть бы что.
Они обсуждали, каково приезжему жить в Норристауне. Читали вслух стихи из антологии, которую таскала с собой Рут. Делились планами на будущее. Рэй хотел стать врачом. Рут – художницей поэтессой. Они наметили состав тайного общества чудиков из нашего класса. Среди кандидатов были пресловутые личности, как, например, Майк Бейлз, который вогнал в себя столько наркоты, что непонятно, как его еще не выперли из школы. Или Джереми, переехавший к нам из Луизианы и потому тоже считавшийся иностранцем, почти как Рэй. А были и такие, кого не сразу раскусишь. Да хотя бы Арти, который до одурения мог рассказывать, как используется формальдегид. Или Гарри Орланд, такой застенчивый, что даже спортивные трусы натягивал поверх джинсов. Или Вики Куртц, которая вроде была нормальной, пока у нее не умерла мать, а теперь пристрастилась ночевать в корыте с сосновыми иголками за школьной электрощитовой – Рут своими глазами ее там видела.
Иногда разговор заходил обо мне.
– Как странно, – сказала Рут. – Мы с ней были знакомы с детского сада, а тогда, за сценой, как будто впервые друг друга увидели.
– Отличная была девчонка, – сказал Рэй. Он помнил, как соприкоснулись наши губы, когда мы оказались наедине в коридоре, возле шкафчиков. Сейчас я улыбнулась с закрытыми глазами и чуть не сбежала. – Как по твоему, его поймают?
– Наверно, поймают. Представляешь, мы сейчас сидим в какой то сотне ярдов от того места, где это случилось.
– Я тоже об этом подумал.
Они сидели на узком ребре металлической скобы и, не снимая перчаток, согревались горячим чаем. Кукурузное поле теперь все обходили за версту. Когда туда залетал футбольный мяч, мальчишки собирались с духом, прежде чем за ним сбегать. В то утро солнечные лучи рассекали безжизненные стебли точно пополам, но теплее пока не стало.
– Между прочим, я их здесь нашла, – сказала Рут, показывая кожаные перчатки.
– Ты ее вспоминаешь? – спросил Рэй.
Они помолчали.
– Все время, – ответила Рут, и у меня по спине пробежал холодок. – Знаешь, иногда мне кажется, что ей повезло. Ненавижу это захолустье.
– Я тоже, – сказал Рэй. – Но я жил и в других местах. Как никак, здесь временный ад, а там – постоянный.
– Не хочешь ли ты сказать…
– Она сейчас в раю, если, конечно, ты в это веришь.
– А ты веришь?
– Скорее, нет. Нет.
– А я верю, – сказала Рут. – Ну, конечно, не в ангелочков с крылышками, но вообще, мне кажется, рай существует.
– И ей там хорошо?
– В раю? А как же иначе?
– И что там хорошего?
Чай давно остыл, прозвенел первый звонок. Рут улыбнулась в кружку:
– Как сказал бы мой отец: хорошо уже то, что она выбралась из этого дерьма.
Когда мой папа постучался в дом Рэя Сингха, его сразила наповал мать Рэя, Руана. Не то чтобы его приход оказался очень кстати, да и настроение у нее было не самое радужное, но ее черные волосы, серые глаза и непривычные жесты произвели на него неизгладимое впечатление в ту самую минуту, когда она открыла дверь и едва заметно отстранилась.
Он слышал, как о ней походя отзывались полицейские: неприветливая, заносчивая, глядит свысока, ведет себя странно. Такой он себе и представлял хозяйку дома.
– Заходите, располагайтесь, – сказала она, когда папа представился. При звуке фамилии Сэлмон ее зашторенные глаза распахнулись, как манящие темные лабиринты.
Он чудом не споткнулся, пока шел за ней в тесную гостиную их дома. Прямо на полу корешками вверх лежали книги, в три ряда от стены. Мать Рэя была одета в желтое сари, из под которого выглядывало нечто золотисто парчовое, похожее на брючки капри. Ступая по ковру босыми ногами, она подвела гостя к дивану и спросила:
– Выпьете чего нибудь?
Он кивнул.
– Горячего? Холодного?
– Горячего.
Когда она вышла из комнаты, он опустился на диван с клетчатой обивкой в коричневых тонах. Окна, под которыми тоже выстроились книги, были задернуты длинными миткалевыми занавесками, через которые с немалым трудом пробивался дневной свет. Ему вдруг стало очень тепло; он едва не забыл, зачем пришел по этому пресловутому адресу.
Немного погодя, когда мой отец напомнил себе, что, несмотря на усталость, надо будет зайти в химчистку, как просила мама, и забрать давно готовые вещи, миссис Сингх вернулась с чайным подносом, который опустила прямо на ковер.
– К сожалению, мы пока не обзавелись мебелью. Доктор Сингх еще не зачислен в штат.
Из соседней комнаты она принесла лиловую подушку и села на пол лицом к моему отцу.
– Доктор Сингх преподает в университете? – Спросил он, хотя прекрасно это знал. Он вообще знал больше положенного об этой удивительной женщине ее скудно меблированном доме.
– Да, – только и сказала она, а потом молча разлила чай, протянула ему чашку и добавила: – Рэй был с ним в университете, когда убили вашу дочь.
Она все более притягивала его.
– Видимо, по этому поводу вы и пришли, – продолжила она.
– Именно так, – подтвердил мой отец. – Хотел с ним побеседовать.
– В такое время он в школе, – сказала она. – Вы же знаете.
Она сидела, поджав в одну сторону босые ноги в золотых шароварчиках. Ногти были длинные, без лака, загрубевшие от многолетних занятий танцами.
– Знаю, но специально пришел пораньше: хотел уверить вас, что не желаю ему зла, – сказал мой отец.
Я не спускала с него глаз. Таким я его еще не видела. Он сбрасывал бремя слов – доставленный по назначению груз залежалых имен и глаголов, а сам разглядывал ее ступни, покоящиеся на темном ковре, И маленькое пятнышко приглушенного света, которое, Пробиваясь сквозь занавески, ласкало ее правую щеку.
– На нем нет вины; он любил вашу девочку. Пусть это детское увлечение, но что было, то было.
О детских увлечениях мать Рэя знала не понаслышке. Подросток, который развозил на велосипеде газеты, возле их дома переставал крутить педали: надеялся, что она откроет дверь, заслышав, как на крыльцо со стуком падает свежий номер «Филадельфия Инкуайерер». Надеялся, что она выйдет и, заметив его, помашет рукой. Ей даже не приходилось изображать улыбку, она вообще редко улыбалась на людях – настолько красноречивы были ее глаза, осанка танцовщицы, точно выверенные движения.
Когда в дом нагрянули полицейские, рассчитывая схватить убийцу прямо в темной прихожей, Рэй не успел дойти до верхней площадки, как они уже забыли, зачем пришли: Руана сделала так, что непрошеные гости тут же уселись на шелковые подушки в ожидании чая. Они решили провести беседу в непринужденном ключе – на хорошеньких женщин это действовало безотказно, но чем больше они ей льстили, тем прямее она держала спину, и пока допрашивали ее сына, Руана неподвижно стояла здесь же, у окна.
– Отрадно, что Сюзи нравилась такому славному парнишке, – сказал мой отец. – Хочу поблагодарить вашего сына.
Руана улыбнулась, не размыкая губ.
– Он написал ей любовное послание, – сказал папа.
– Верно.
– Жаль, что я сам этого не сделал. Не сказал ей в Последний день, что люблю ее.
– Понимаю.
– А ваш сын это сделал.
– Да.
На мгновение они встретились глазами. – Не иначе как вы довели полицейских до белого каления, – сказал мой отец и улыбнулся, скорее своим мыслям, чем собеседнице.
– Они пришли, чтобы предъявить обвинение Рэю, – сказала она. – Меня ничуть не волновало, как они отнесутся ко мне.
– Мальчик, видно, натерпелся от них.
– А вот этого не нужно, – сухо произнесла она, опуская чашку на поднос.
Отец, запинаясь, пытался протестовать.
Мать Рэя подняла руки:
– Вы потеряли дочь и пришли сюда с определенной целью. Готова выслушать, но не более того. В нашу жизнь я вас не впущу.
– Я не хотел вас обидеть, – сказал он. – Просто… Рука снова взметнулась вверх. – Рэй придет из школы минут через двадцать Мне нужно будет его подготовить, после чего вы сможете побеседовать с моим сыном о вашей дочери.
– Да что я такого сказал?
– Хорошо, что у нас мало мебели. Это позволяет Иве думать, что когда нибудь мы снимемся с места и уедем отсюда навсегда.
– Надеюсь, вы никуда не уедете, – возразил мой отец.
Его с детства приучили к вежливости, и меня он воспитал в том же духе, но, положа руку на сердце, ему просто не хотелось расставаться с этой женщиной, ледяной, но не холодной, твердой, но не каменной.
– Это очень любезно, – сказала она, – но вы меня совсем не знаете. Мы с вами подождем Рэя вместе.

Отец выходил из дому в разгар ссоры между Линдой и мамой.
Мама настаивала, чтобы Линдси поехала с ней на христианское собрание. Линдси в запальчивости выкрикнула: «Да я лучше сдохну!» На глазах у отца мама остолбенела, потом взорвалась и бросилась в спальню, где завыла в полный голос. Тогда он потихоньку сунул в карман пиджака свой блокнот, снял с крючка ключи от машины и улизнул через задний двор.
Первые два месяца мои родители двигались по разным орбитам. Один сидел дома, другой уходил. Папа засыпал в зеленом кресле у себя в мастерской, а проснувшись, на цыпочках пробирался в спальню, чтобы юркнуть в постель. Если мама подминала под себя одеяла и простыни, он ложился не укрываясь, только подтягивал колени к подбородку, готовый вскочить по первому зову, готовый ко всему.
– Я знаю, кто ее убил, – услышал он свои слова, адресованные Руане Сингх.
– Вы сообщили в полицию?
– Сообщил.
– И что вам ответили?
– Якобы в данный момент ему нечего предъявить, кроме моих подозрений.
– Отцовские подозрения…– начала она.
– …Будут посильнее материнского чутья.
На этот раз улыбка разомкнула ее губы.
– Он живет в нашем квартале.
– И чем вы в связи с этим занимаетесь?
– Проверяю все зацепки. – Отец понял, как это прозвучало, но было уже поздно.
– А мой сын…
– Тоже зацепка.
– Наверно, тот человек вас всерьез пугает.
– Дело не в этом: не могу же я сидеть сложа руки, – возразил отец.
– Опять все сначала, мистер Сэлмон, – сказала она. – Вы меня не понимаете. Я ведь не говорю, что вы поступили низко, придя к нам в дом. По своему, вы поступили правильно. В этой истории вам хочется найти хоть что то теплое, мягкое. Поиски привели вас сюда и это хорошо. Не знаю, правда, хорошо ли это для моего сына.
– Я пришел без всякой задней мысли.
– Как зовут того человека?
– Джордж Гарви. – Папа впервые произнес это имя вслух после разговора с Леном Фэнерменом.
Молча поднявшись с пола, она повернулась спиной подошла сперва к одному окну, потом к другому, чтобы отдернуть занавески. Она впускала в дом свет. Только после окончания уроков. На дороге показался Рэй.
– Рэй уже на подходе. Выйду его встретить. прошу прощения, но мне нужно обуться и накинуть пальто. – Она помолчала. – Мистер Сэлмон, на вашем месте я бы делала то же самое: искала бы встречи с теми, кто мне нужен, не сообщая всем подряд имя этого человека. А утвердившись в своей правоте, – закончила она, – я бы нашла тайный способ его убить.
Отец прислушивался к ее передвижениям. В прихожей что то звякнуло – это она сняла с металлической вешалки свое пальто. Через пару минут отворилась и захлопнулась входная дверь. С улицы ворвался колючий ветер, потом в окно стало видно, как мать обняла сына. Они не улыбались. Их головы склонились совсем близко. Губы что то шептали. Рэй должен был свыкнуться с мыслью, что дома его поджидает мой отец.

Поначалу и маме, и мне казалось, что вся разница между Леном Фэнерменом и другими стражами порядка видна невооруженным глазом. Он был меньше ростом, чем здоровяки в форме, которые нередко его сопровождали. Но на самом деле не все различия лежали на поверхности: к примеру, он часто погружался в раздумья, избегал шуток и старался быть предельно сосредоточенным, когда говорил обо мне и о подробностях этого дела. Но в беседе с моей матерью Лен Фэнермен проявил основную черту своей натуры: оптимизм. Он верил, что убийца будет пойман.
– Возможно, не сегодня и не завтра, – говорил он, – но когда нибудь он себя выдаст. Такие типы не способны сдерживать свои наклонности.
Пока отец был у Сингхов, маме пришлось занимать Лена Фэнермена беседой. В столовой, где мама предусмотрительно расстелила оберточную бумагу, были разбросаны фломастеры Бакли. Мой братишка и его приятель Нейт малевали свои каракули до тех пор, пока не начали клевать носом, и мама, взяв в охапку сначала одного, потом другого, перенесла их на диван. Там она уложила их валетом, и они сладко уснули, даже не соприкасаясь ступнями в середине.
Лен Фэнермен тактично перешел на шепот, хотя, по маминым наблюдениям, не отличался особой любовью к детям. Он смотрел, как она переносит мальчишек на диван, но не порывался помочь или высказаться, в отличие от других полицейских, которые судили о матери по ее детям, живым и мертвым.
– Джек хочет с вами поговорить, – сообщила мама. – Но у вас, видимо, нет времени его дожидаться.
– Время пока есть.
Я видела, как у нее из за уха выбилась непослушная прядь черных волос. От этого ее лицо смягчилось. Лен тоже это заметил.
– Он пошел к этому Рэю Сингху, без вины виноватому, – сообщила мама, убирая прядку за ухо.
– Что поделаешь, пришлось его допросить, – сказал Лен.
– Понимаю. Конечно, никакой подросток не способен…– Она осеклась, и Лен не стал переспрашивать.
У него стопроцентное алиби. [Мама взяла со стола фломастер. Лен следил, как она рисует человечков и собак. Бакли с Нейтом мирно посапывали на диване. Мой свернулся калачиком и, лежа в позе эмбриона, засунул в рот большой палец. Мама всегда говорила, что мы сообща должны помочь ему избавиться от этой привычки. Но сейчас она позавидовала его безмятежности. – Вы – как моя жена, – сказал Лен после долгой паузы, когда мама успела нарисовать оранжевого пуделя и какого то урода, похожего на синюю лошадь под пытками.
– Так же неспособна к рисованию?
– Если не о чем говорить, она всегда помалкивала.
Прошло еще несколько минут. Желтый кружок – солнце. Коричневый домик и цветочки у порога – розовые, голубые, лиловые.
– Почему в прошедшем времени?
Стукнула дверь гаража.
– Она умерла вскоре после нашей свадьбы, – сказал Лен.
– Папа! – завопил Бакли и соскочил с дивана, забыв про Нейта и про все на свете.
– Сочувствую вам, – сказала мама Лену Фэнермену.
– Я тоже вам сочувствую, – отозвался он. – Мне очень жаль Сюзи. Честное слово.
У задней двери папа приветствовал Бакли и Нейта оглушительными воплями и криком: «Кислород перекрыли!» Так он говорил каждый раз, когда мы висели у него на шее. Хотя в таком веселье сквозила натужность, ради моего брата он старался поднять себе настроение, и это было лучшей частью долгого дня.
Мама не сводила глаз с Лена Фэнермена, пока отец шел по коридору. Беги к раковине, хотелось мне сказать ей, смотри в сток, смотри в землю. Я внизу – жду. Я наверху – слежу.
Не кто иной, как Лен Фэнермен догадался попросить у мамы мою школьную фотографию, когда полицейские еще думали найти меня в живых. В бумажнике он носил целую стопку таких фотографий. Среди этих погибших детей и неопознанных лиц лежало фото его жены. Когда ему удавалось раскрыть преступление, он записывал дату на обороте соответствующего снимка. Если дело еще предстояло распутывать, хотя по официальным сводкам оно могло быть закрыто, оборотная сторона оставалась пустой. На обороте моего снимка не было никаких пометок. Как и на обороте снимка его жены.
– Лен, приветствую, – сказал папа. Холидей терся у его ног в ожидании хозяйской ласки.
– Говорят, вы ходили к Рэю Сингху, – сказал Лен.
– Мальчики, идите ка в детскую, поиграйте там, – распорядилась мама. – Детективу Фэнермену нужно поговорить с нашим папой.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE