READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Милые кости

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Моя бабушка прилетела вечером, накануне панихиды. Как всегда, она взяла напрокат лимузин, сама села за руль и по дороге из аэропорта прихлебывала шампанское, кутаясь в «фантастическое меховое манто» – так она называла потертую норковую шубу, купленную на благотворительной распродаже. Нельзя сказать, чтобы мои родители настаивали на ее приезде, но, когда она изъявила такое желание, противиться не стали. Инициатива проведения прощальной церемонии исходила от директора Кейдена, который в конце января сказал моим родителям: «Это пойдет на пользу и вашим детям, и всем учащимся». Он взял на себя организацию панихиды в нашей церкви. Мои родители, как сомнамбулы, отвечали на все его вопросы «да» и кивали, слушая перечень венков и речей. Когда мама по телефону рассказала об этом бабушке, та неожиданно заявила: «Я прилечу».

– В этом нет необходимости, мама.
На другом конце провода наступило молчание.
– Абигайль, – сказала бабушка после долгой паузы. – Это же проводы Сюзи.
Мама стеснялась бабушки Линн, потому что та неизменно расхаживала по дому в мехах и еще как то раз явилась накрашенной до неприличия на уличный праздник. Там она измучила маму вопросами: кто да что, к кому из соседок она вхожа в дом, чем занимаются их мужья, у кого какая машина. Не успокоилась, пока не расставила всех по ранжиру. Теперь я понимаю: она хотела лучше понять свою родную дочь – просто выбрала такой способ. Кружение вокруг да около, скучный танец в одиночку.
– Джеки – и – и, – пропела бабушка, выходя из машины навстречу моим родителям, стоявшим на крыльце, – налей ка нам чего нибудь крепенького! – Тут ей на глаза попалась Линдси, которая юркнула к себе наверх, чтобы хоть на несколько минут оттянуть родственную встречу. – Эта пигалица от меня нос воротит! – На лице бабушки Линн застыла улыбка, открывающая неправдоподобно белые зубы.
– Что ты, мама, – произнесла моя мама, и мне захотелось окунуться в эти печальные глаза океаны. – Линдси просто решила привести себя в порядок.
– В этом доме такое невозможно! – объявила бабушка Линн.
– Линн, – вступился папа, – в этом доме теперь все не так, как прежде. Мы ждем от вас понимания, но если хотите выпить, у меня найдется, что вам предложить.
– Джек у нас, как всегда, чертовски хорош собой, – сказала бабушка.
Мама приняла у бабушки шубу. Холидея заперли в папиной мастерской, как только Бакли прокричал со своего наблюдательного поста у верхнего окна: «Едет!» Мой брат хвастался Нейту и всем прочим, что его бабушка ездит на самых больших машинах во всем мире.
– Чудесно выглядишь, мама, – сказала моя мама.
– Х м м м м. – Воспользовавшись тем, что отец отошел, бабушка спросила: – Как он? – Мы все стараемся крепиться, но это нелегко. – Он все еще талдычит, что убил тот сосед?. – Ну да, он так считает.
– Вас засудят, дождетесь, – сказала бабушка.
– Он же никому не говорил, только следователю.
Им было невдомек, что моя сестра сидит у них над головами – на верхней ступеньке лестницы.
– И правильно. Нет, все понятно, он хочет найти козла отпущения, но…
– Линн, бурбон или мартини? – спросил через открытую дверь отец.
– А ты что будешь?
– Вообще то я сейчас не пью, – сказал папа.
– Ну, дело твое. А я выпью. Слава богу, хоть спиртное в доме не перевелось!
Без своего фантастического мехового манто бабушка была худа, как щепка. «Не разъедалась, – повторяла она, когда в мои одиннадцать лет учила меня уму разуму. – Ты не разъедайся, голубушка, потом жир не согнать будет. Люди вслух скажут – пухленькая, а про себя подумают – толстуха». Они с мамой даже поссорились, когда решали, не пора ли давать мне таблетки для снижения веса – ее личной панацеи, как она их называла. «Я предлагаю твоей дочке свою личную панацею, а ты против?»
При моей жизни все бабушкины поступки были нелепыми. Но в тот день, когда она, став первой за долгое время гостьей, прикатила на арендованном лимузине и ворвалась к нам в дом, что то разительно изменилось. Невзирая на весь показной шик, она несла с собой проблески света.
– Тебе самой будет не управиться, Абигайль, – сказала бабушка после обеда, впервые приготовленного мамой после моего исчезновения.
Мама удивилась. Она уже надела голубые резиновые перчатки, набрала в раковину воды с пеной и приготовилась мыть посуду. Линдси стояла на подхвате с кухонным полотенцем. Мама решила, что бабушка сейчас поручит Джеку сделать для нее коктейль.
– Спасибо, мама, что ты обо мне подумала.
– Не стоит благодарности, – ответила бабушка. – Сейчас принесу волшебный чемоданчик.
– А, да, волшебный чемоданчик, – оживилась Линдси, которая за обедом не проронила ни слова.
– Мама, умоляю! – запротестовала моя мама, когда бабушка Линн вернулась из прихожей.
– Ну ка, ребята, живо убирайте со стола и усаживайте мать к свету. Надо привести ее в божеский вид.
– Это совершенно некстати, мама. У меня гора немытой посуды.
– Абигайль, – упрекнул папа.
– Нет, ни за что. Если она тебя подпоила, это еще не значит, что меня можно подвергать пыткам.
– Я ведь не пьян.
– Но уже улыбаешься.
– Под суд его за это, – изрекла бабушка Линн. – Бакли, хватай мать за руку и тащи сюда.
Моего брата не пришлось долго уговаривать. Его развеселило, что кто то может командовать его мамой.
– Бабушка Линн, – робко позвала Линдси.
Бакли тащил маму к столу, где бабушка уже приготовила для нее стул.
– Что, детка?
– Научишь меня краситься?
– Боже праведный, силы небесные, конечно на
Усадив маму на стул, Бакли забрался к ней на колени:
– Мамочка, что с тобой?
Да ты никак смеешься, Абби? – с улыбкой заметил отец.
Так оно и было. Она смеялась и плакала одновременно.
– Сюзи была чудесной девочкой, – сказала бабушка Линн. – Вся в тебя, солнышко мое. – И без всякого перехода: – Выше подбородок. Дай ка подумать, как нам убрать эти мешки под глазами.
Бакли перебрался на кресло.
– Смотри, Линдси, вот это – щипчики для подкручивания ресниц, – объясняла бабушка. – Странно, что мама тебя ничему не научила.
– У Клариссы точно такие же, – сказала Линдси.
Бабушка наложила маме на веки маленькие резиновые валики, и мама, не понаслышке знакомая с этой манипуляцией, подняла глаза к потолку.
– А ты поговорила с Клариссой? – спросил папа.
– Поговоришь с ней, как же, – сказала Линдси. – Прилипла к этому Брайану Нельсону. У них уже столько прогулов – доиграются.
– Это вряд ли, – усомнился папа. – Кларисса звезд с неба не хватает, но и неприятностей на свою голову не ищет.
– Мы с ней как то столкнулись в школе, так от нее разило травкой!
– Надеюсь, ты этим не увлекаешься, – сказала бабушка Линн, прикончив свой бурбон и с грохотом опуская стакан на стол.
– Смотри сюда, Линдси. Видишь, когда у твоей матери загнуты ресницы, глаза сразу становятся больше.
Линдси попыталась представить свои собственные ресницы, но вместо этого увидела ресницы Сэмюела Хеклера, усыпанные звездочками талых снежинок, и его лицо, готовое к поцелую. Зрачки у нее ожили, стали темными и блестящими, как спелые маслины.
– Я сражена наповал! – Бабушка Линн подбоченилась, не выпуская из пальцев щипчики.
– А что?
– Линдси Сэлмон, у тебя есть мальчик! – громогласно объявила бабушка Линн.
Папа улыбнулся. Он вдруг потеплел к бабушке Линн. И я тоже.
– А вот и нет, – сказала Линдси.
Бабушка уже открыла рот, но мама ее опередила, шепнув:
– А вот и есть.
– Слава богу, детка, – сказала бабушка. – У тебя непременно должен быть мальчик. Вот сейчас разделаюсь с твоей матерью и устрою тебе показательный сеанс бабушки Линн. Джек, приготовь ка мне аперитивчику.
– После обеда аперитив не… – начала моя мама.
– Не учи меня, Абигайль!
Бабушка была в ударе. Она размалевала Линдси, как клоуна, или, по выражению самой бабушки Линн, «как дорогую путану». Про папу она сказала: «в приятном подпитии». Но самое поразительное – моя мама легла спать, оставив в раковине гору немытой посуды.
Когда всех сморил сон, Линдси пошла в ванную и остановилась перед зеркалом. Она частично стерла румяна, промокнула салфеткой губы и провела пальцами по припухшим надбровным дугам, где совсем недавно красовались ее густые брови. В зеркале она увидела то же, что и я: взрослую девушку, которая способна за себя отвечать. Скрытое под слоем косметики лицо, которое она до последнего времени считала своим, теперь напоминало людям обо мне. Карандаш для губ и подводка для век сделали ее черты более выразительными: глаза и рот казались диковинными драгоценностями из дальних стран, где все цвета поражают яркостью, какой не ведал наш дом. Бабушка не обманула: глаза теперь сверкали синевой. Новая линия бровей изменила овал лица. Румяна позволили оттенить скулы. («Где и так тень, надо оттенить еще резче», – поучала бабушка.) Но главное – губы: они могли придать лицу какое угодно выражение. Линдси надулась, потом поцеловала воздух, потом расплылась в улыбке, будто выпила не меньше бабушки, затем потупилась, как благонравная прихожанка, но краем глаза следила, какой получается вид, если прикинуться благонравной. Потом она вернулась к себе в комнату и всю ночь спала на спине, оберегая свое новое лицо.
Миссис Бетель Утемайер была единственной покойницей, которую довелось увидеть нам с сестрой. Когда она вместе со своим взрослым сыном переехала в наш район, мне исполнилось шесть лет, а Линдси – пять.
Моя мама говорила, что эта женщина частично лишилась рассудка и порой уходит из дому, а потом не может вспомнить, где живет. Случалось, она забредала к нам в сад, останавливалась под кизиловым деревом и смотрела на улицу, как будто ждала автобус. Мама вела ее в кухню, поила чаем и, как могла, успокаивала, а потом звонила ее сыну, чтобы сообщить, где находится его мать. Если телефон не отвечал, миссис Утемайер часами просиживала за нашим кухонным столом, глядя в одну точку. Мы приходили из школы и заставали эту картину. Сидит. Улыбается. А то еще называла Линдси «Натали» и тянула руку, чтобы погладить до голове.
Когда она умерла, ее сын попросил нашу маму привести нас с Линдси на похороны. «Почему то моя мать с особой нежностью относилась к вашим девочкам», – написал он.
– Она даже не знала, как меня зовут, – ныла Линдси, пока мама застегивала бесчисленные пуговки на ее темном платье.
«Очередной бесполезный подарок от бабушки Линн», – говорила про себя мама.
– Но тебя она хоть как то называла, – сказала я.
Была пасхальная неделя; она выдалась необычайно теплой. Под ногами оставались только самые неподатливые плашки снега, а на кладбище при церкви, которую посещали Утермайеры, у основания надгробий еще белели снежные холмики, зато местами уже пробивались лютики.
Их церковь была необычной. «Англиканско катлическая», – объяснил папа в машине. Нас с Линдси это ужасно рассмешило. Папа сначала отказывался ехать на эти похороны, но у мамы перед рождением Бакли был такой огромный живот, что она не смогла втиснуться за руль. Вообще говоря, беременность причиняла ей массу неудобств, и мы с Линдси старались не попадаться маме на глаза, чтобы нас не загружали по хозяйству.
Зато ее положение позволяло ей пропустить то, что бередило душу нам с Линдси днями напролет и еще долго снилось мне по ночам: прощание с телом. Ясно было, что мои родители против, но мистер Утемайер сам бросился к нам, когда настало время обходить вокруг гроба.
– Которая из вас Натали? – спросил он.
Мы как в рот воды набрали. Потом я показала пальцем на Линдси.
– Умоляю тебя, подойди проститься, – сказал он.
Он него тянуло духами, более приторными, чем женские, которыми изредка душилась моя мама. Этот запах ударил мне в нос – как оттолкнул, я чуть не заплакала.
– Ты тоже можешь подойти, – обратился он ко мне и протянул руки, чтобы увлечь нас вперед по проходу.
Это была не миссис Утемайер. А что то другое. Но и миссис Утемайер тоже. Я старалась смотреть только на кольца, поблескивающие у нее на пальцах.
– Мама, – произнес мистер Утемайер, – я привел девочку, которую ты звала Натали.
Как мы с Линдси потом другу другу признались, каждая из нас подозревала, что миссис Утемайер вдруг заговорит, и каждая решила в таком случае схватить сестру за руку и бежать оттуда сломя голову.
За пару мучительных секунд прощание было окончено, и нас отпустили к папе с мамой.
Впервые заметив миссис Бетель Утемайер на небесах, я не особенно удивилась; не стала для меня потрясением и другая встреча, когда она гуляла за руку с маленькой белокурой девочкой, которую представила мне как свою дочку Натали.
Наутро перед моей панихидой Линдси вышла из спальни в самую последнюю минуту. С остатками косметики она не хотела попадаться маме на глаза и умылась. Еще она убедила себя, что вполне можно взять какое нибудь платье из моего шкафа. И что я не против.
Но подсматривать за ней было неловко.
Она отворила дверь ко мне в комнату, как в склеп, который, впрочем, в феврале уже не был тайной за семью печатями, хотя домашние – и мама, и папа, и Бакли, и сама Линдси – не признавались, что туда входили, и уж тем более помалкивали, если кое что оттуда брали и не собирались возвращать. Как слепцы, они не замечали оставленных другими следов. Если в комнате обнаруживался какой то беспорядок, доставалось за это Холидею, хотя в большинстве случаев пес был явно ни при чем.
Линдси хотела, чтобы Сэмюел увидел ее красивой. Раздвинув створки моего стенного шкафа, она обвела глазами кое как сваленные вещи. Я никогда не отличалась особой аккуратностью; если мама требовала навести порядок, мне проще было собрать в охапку все, что разбросано на кровати или на полу, и запихнуть это в шкаф.
Когда мне покупали какие нибудь обновки, Линдси мечтала немедленно их заполучить, но вынуждена была донашивать за мной.
– Ничего себе, – шепнула она в темноту моего стенного шкафа. Ей было и стыдно, и радостно оттого, что все это богатство теперь достанется ей.
– Ау! Тут тук, – раздался голос бабушки Линн. Линдси отпрянула.
– Извини за вторжение, дорогуша, – сказала бабушка. – Мне послышалось, ты сюда заходила.
Бабушка нарядилась в платье, про которое мама бы сказала: «в стиле Жаклин Кеннеди». Моя мама не могла взять в толк, почему ее родная мать совершенно не раздается в бедрах: наденет платье прямого покроя – и оно сидит на ней как влитое, даром что ей шестьдесят два года.
– Что ты хотела? – спросила Линдси.
– Молнию не могу застегнуть. – Бабушка Линн повернулась спиной, и Линдси увидела то, чего никогда не видела у нашей мамы: черную «грацию».
Стараясь не касаться ничего, кроме металлического язычка, Линдси застегнула молнию.
– Там еще крючок с петелькой, – подсказала бабушка Линн. – Справишься?
Вокруг бабушкиной шеи витали ароматы пудры и «панели» номер пять.
– Вот для таких целей и нужен мужчина – чтобы самой не корячиться.
Ростом Линдси уже догнала бабушку и продолжала тянуться вверх. Когда она взялась одной рукой за крючок, а другой – за петельку, у нее перед глазами оказались тонкие высветленные завитки. А по шее и по спине сбегал вниз седой пушок. Застегнув платье, Линдси не двинулась с места.
– Я уже не помню, как она выглядела.
– Что? – обернулась бабушка Линн.
– Забыла, – повторила Линдси. – Понимаешь, не могу вспомнить, какая у нее была шея – может, я и не смотрела?
– Солнышко мое, – сказала бабушка Линн, – иди ко мне. – Она раскрыла объятия, но Линдси, повернувшись спиной, уставилась в стенной шкаф.
– Мне нужно хорошо выглядеть.
– Ты выглядишь прелестно, – объявила бабушка Линн.
У Линдси перехватило дыхание. Что – что, а пустые комплименты бабушка Линн раздавать не любила. Ее похвалы, всегда неожиданные, были на вес золота.
– Сейчас мы тебе найдем что нибудь подходящее.
Она приблизилась к шкафу. В выборе одежды 6абушке Линн не было равных. Когда ее редкие визиря совпадали с началом учебного года, она вела нас с сестрой в магазин. Мы с восхищением следили за ее проворными пальцами, которые бегали по вешалкам, как по клавишам. Вдруг, замешкавшись на какую-то долю секунды, она вытаскивала платье или блузку. Ну, как? – спрашивала она. И каждый раз наводка оказывалась идеальной.
Сейчас она перебирала мои разрозненные вещи, выдергивала одну за другой и прикидывала на фигуру Линдси, ни на минуту не умолкая:
– Твоя мать в ужасном состоянии, Линдси. Никогда ее такой не видела.
– Бабушка!
– Тихо, не сбивай меня.
Она выхватила мое любимое платье, которое я надевала только в церковь. Из тонкой черной шерсти, с круглым отложным воротничком. Мне еще нравилось, что у него просторная, длинная юбка: во время службы можно было сидеть нога на ногу, и оборки ниспадали почти до пола.
– Откуда у нее эта хламида? – спросила бабушка. – Отец твой тоже хорош: сам себя гложет.
– Кто этот сосед, про которого ты спрашивала маму?
Бабушка обмерла:
– Какой еще сосед?
– Ты спрашивала: неужели папа все еще думает, что убил тот сосед? Кого ты имела в виду?
– Вуаля! – Бабушка Линн держала перед собой темно синее бархатное мини платье, которого моя сестра никогда не видела. Его дала мне поносить Кларисса.
– Слишком короткое, – усомнилась Линдси.
– Не верю своим глазам, – тараторила бабушка Линн. – Раз в кои веки твоя мать купила дочке стильную вещь!
Снизу раздался папин голос: до выхода оставалось десять минут.
Бабушка Линн заметалась. Она помогла Линдси натянуть через голову синее платье, сбегала к ней в комнату за туфлями и уже внизу, при ярком верхнем свете, подправила тушь и подводку. Напоследок она достала компактную пудру и легонько провела ватным шариком снизу вверх по щекам Линдси. И только, когда мама стала возмущаться коротким платьем Линдси, подозрительно глядя на бабушку, мы с сестрой заметили, что на бабушкином лице нет и следа косметики. Бакли втиснулся между ними на заднее сиденье и, когда машина уже подъезжала к церкви, поинтересовался, что такое делает бабушка Линн.
– Если не успеваешь подрумяниться, нужно хоть как то оживить цвет лица, – объяснила она, и Бакли, как обезьянка, начал щипать себя за щеки.
Сэмюел Хеклер стоял у каменных столбиков, обрамлявших подход к церкви. Он был весь в черном; рядом стоял его брат, Хэл, в потрепанной кожаной куртке, которую давал Сэмюелу надеть на Рождество.
Брат был негативной копией Сэмюела. Загорелый, с обветренным лицом, задубевшим от гонок на мотоцикле по окрестным дорогам. Завидев нашу семью, Хэл поспешил отойти в сторону.
– Не иначе как вы – Сэмюел, – обратилась к нему бабушка Линн. – А я – пресловутая бабушка.
– Не задерживайтесь, – сказал папа. – Рад видеть тебя, Сэмюел.
Линдси и Сэмюел пошли впереди; бабушка, чуть подотстав, зашагала рядом с мамой. Единым фронтом.
Детектив Фэнермен, облачившийся в костюм из жесткой ткани, стоял у входа. Он кивнул моим родным и, как мне показалось, задержал взгляд на маме.
– Присоединитесь к нам? – спросил папа.
– Благодарю вас, – ответил Лен, – но мне лучше находиться поодаль.
– Понимаю.
В дверях уже было не протолкнуться. Я бы все отдала, чтобы змейкой залезть папе на спину, обвить его шею, зашептать на ухо. Но я и так уже была с ним, во всех его порах и морщинках.
Проснувшись с похмелья, он повернулся на бок и стал наблюдать за мамой, которая дышала неглубоко и часто. Обожаемая жена, его чудо девочка. Ему хотелось протянуть руку, осторожно убрать с ее лица пряди волос, поцеловать, но она спала, а значит, отдыхала. Со времени моей смерти он вступал в каждый новый день, как на минное поле. Но, положа руку на сердце, день моей панихиды обещал быть не самым худшим. По крайней мере, все по честному. По крайней мере, каждый шаг будет определяться их общим горем – моим исчезновением. Сегодня можно не притворяться, будто дома все нормально – что значит «нормально»? Сегодня ни ему, ни Абигайль не нужно прятать скорбь. Но он уже знал, что с момента ее пробуждения и до поздней ночи будет отводить глаза, потому что не сможет увидеть в ней ту женщину, которую знал до того, как пришла весть о моей гибели. По прошествии двух месяцев это событие уже стало отходить на задний план – для всех, но не для нашей семьи. И не для Рут.
Рут пришла со своим отцом. Они стояли в углу, возле накрытого стеклянным колпаком потира, который во времена Гражданской войны, когда в церкви устроили госпиталь, успел послужить медицине. Мистер и миссис Дьюитт вели с ними вежливую беседу. В домашнем кабинете у миссис Дьюитт лежало стихотворение Рут. В понедельник она собиралась показать его психологу. Стихотворение было обо мне.
– Моя жена вроде бы поддерживает директора Кейдена, – говорил отец Рут. – Что, мол, панихида ребят успокоит.
– А вы не согласны? – спросил мистер Дьюитт.
– Я так скажу: нечего бередить раны, и семью лучше оставить в покое. Да вот Рути захотела проститься.
Рут наблюдала, как мои родители кивают знакомым, и ужасалась вызывающей внешности Линдси. Рут вообще не любила тех, кто красился. Считала, что прибегать к косметике для женщины унизительно. Сэмюел Хеклер держал Линдси за руку. Рут вспомнила Термин из феминистской литературы: подчинение. Но тут я заметила, что ее вниманием завладел Хэл Хеклер, который, затягиваясь сигаретой, стоял снаружи под окном, возле самых старых могил. – Рути, – окликнул ее отец, – что там такое? Она спохватилась и подняла глаза на отца:
– Где?
– Ты смотрела в никуда, – сказал он.
– Кладбище красивое.
– Ах, доченька, ангел ты мой, – проговорил ее отец. – Давай-ка займем места получше, пока еще есть возможность.
Кларисса тоже была в церкви, рядом с оробевшим Брайаном Нельсоном, который по такому случаю вырядился в отцовский костюм. Она направилась к моим родным, и, завидев это, директор Кейден и мистер Ботт посторонились, чтобы уступить ей дорогу.
Сначала она поздоровалась за руку с моим папой. – Здравствуй, Кларисса, – сказал он. – Как поживаешь?
– Нормально, – ответила она. – А вы как?
– Мы – тоже неплохо, Кларисса, – прозвучало в ответ. («Непонятно, к чему такая ложь», – подумала я). – Если хочешь, садись с нами.
– Вообще то…– Кларисса потупилась, – я с другом пришла.
Моя мама стряхнула оцепенение и пристально посмотрела ей в лицо. Кларисса была жива, а я умерла. Поежившись под этим сверлящим взглядом, Кларисса решила убраться от греха подальше. И тут она увидела синее платье.
Эй! – воскликнула она, бросившись к моей сестре.
– Что такое, Кларисса? – вырвалось у мамы.
– Так, ничего, – ответила она и мысленно распрощалась со своим платьем – не требовать же его назад.
– Абигайль? – встревожился папа, почуяв недоброе в ее голосе. Что то было не так.
Бабушка Линн, стоявшая за маминой спиной, подмигнула Клариссе.
– Я хотела сказать: Линдси классно выглядит, – извернулась Кларисса.
Моя сестра вспыхнула.
Собравшиеся зашевелились и начали расступаться. К моим родителям направлялся преподобный Стрик, в полном облачении.
Кларисса растворилась в толпе. Когда она нашла Брайана Нельсона, они вместе отправились бродить среди могил.
Рэй Сингх не пришел. Он простился со мной по своему: посмотрел на сделанную в ателье фотографию, которую я подарила ему той осенью.
Глядя в глаза моему изображению, он смотрел насквозь и видел плюшевый занавес с разводами, на фоне которого снимали всех ребят под горячими лучами софита. Что значит «умерла», размышлял Рэй. Пропала, застыла, исчезла. Он знал, что на фотографиях все выглядят не так. Он знал, что сам всегда выходит каким то безумным, испуганным. Глядя на мою фотографию, он окончательно убедился: это – не я. Я витала в воздухе, плыла в утреннем холоде, который он теперь делил с Рут, растворялась в одинокой тишине между его занятиями. Со мной он хотел целоваться. Хотел выпустить меня на свободу. Он не сжег и не выбросил мой портрет, но и разглядывать его больше не хотел. Под моим взглядом он вложил эту фотографию в толстенный том индийской поэзии, между странницами которого они с матерью засушивали нежные цветы, со временем рассыпавшиеся в прах. На панихиде обо мне говорили много хорошего. Преподобный Стрик. Директор Кейден. Миссис Дыоитт. А мои родители сидели молча. Сэмюел по прежнему сжимал руку Линдси, но она словно не замечала. У нее лишь подрагивали веки. Бакли, одетый в костюмчик Нейта, купленный по случаю чьего то венчания, все время ерзал и не спускал глаз с папы. Но кто в этот день совершил самый значительный поступок, так это бабушка Линн.
Во время прощального гимна, когда все встали, она подалась к Линдси и шепнула ей на ухо:
– Смотри – это он. В дверях.
Линдси обернулась.
За спиной у Лена Фэнермена, который переступил через порог и подпевал вместе со всеми, стоял один из соседей. Он был одет не так официально, как все остальные, – в теплые брюки защитного цвета и плотную фланелевую рубашку. На первый взгляд его лицо показалось Линдси знакомым. Их глаза встретились. И тут у нее случился обморок.
В суматохе Джордж Гарви выскользнул из церкви и, никем не замеченный, скрылся среди старых надгробий времен Гражданской войны.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE