READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Милые кости

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Каждое лето в нашем штате проходил слет юных талантов, на который отбирали школьников с седьмого по девятый класс, причем, как мне кажется, только для того, чтобы умники подышали свежим воздухом и зарядили друг от друга мозги. У костра в лесном лагере вместо народных песен звучали оратории. В девчоночьих душевых раздавались стоны по поводу телосложения танцовщика Жака Д’Амбуаза  и формы черепа профессора экономиста Джона Гэлбрейта.

Но даже в среде вундеркиндов были особые касты. Например, «ботаники» и «математики». При всей своей занудливости они считались элитой и занимали самую высокую ступень лестницы талантов. Чуть ниже стояли «историки», которые могли назвать год рождения и смерти любой исторической личности. Проходя мимо непосвященных, они обменивались загадочными паролями: «тысяча семьсот шестьдесят девятый – тысяча восемьсот двадцать первый», «тысяча семьсот семидесятый – тысяча восемьсот тридцать первый». Когда Линдси это слышала, она про себя говорила отзыв: «Наполеон», «Гегель».
Съезжались на слет и «магистры тайного знания». Для всех прочих юных дарований они были как бельмо на глазу. К этой касте относились ребята, которые могли разобрать любой механизм и тут же собрать его заново, не заглядывая ни в схему, ни в инструкцию. Их козырем был» умелые руки, а не отвлеченные знания. На школьную успеваемость они, похоже, блевали с высокой вышки.
Сэмюел принадлежал к «магистрам». Его кумирами были Ричард Фейнман и старший брат Хэл. Тот, бросив школу, открыл неподалеку от мусорного коллектора собственную мастерскую по ремонту мотоциклов, где обслуживал всех желающих – от «ангелов ада» до обитателей дома престарелых, которые изредка взгромождались на мопед, чтобы покружить по асфальту. Хэл занимал каморку над родительским гаражом, дымил, как паровоз, и напропалую развлекался с девушками в подсобке своей мастерской.
На вопрос, когда же он наконец повзрослеет, Хэл неизменно отвечал: «Никогда». Вдохновленный его примером, Сэмюел говорил учителям, когда те спрашивали о его планах на будущее: «Еще не решил. Мне пока только четырнадцать лет».
Теперь то уж почти пятнадцать – рассуждала сама с собой Рут Коннорс. Она частенько забивалась в построенный из листов алюминия сарай, стоявший на задворках дома, и там, среди старых дверных ручек и прочих железяк, которыми ее отец поживился в идущих на снос зданиях, исступленно, до боли в висках, смотрела в одну точку. Потом она бежала домой и, прошмыгнув через гостиную, мимо сидевшего за чтением отца, взлетала по лестнице к себе в комнату, где урывками сочиняла стихи. «Как Сюзи», «После смерти», «На мелкие части», «Теперь с нею рядом» и ее любимое произведение – то, которое она с гордостью перечитывала десятки раз и привезла с собой на слет, хотя бумага на сгибах протерлась до дыр, – «Могилы разверстая пасть».
Рут не смогла поехать вместе со всеми на автобусе: ночью у нее скрутило живот. Она выдумала для себя какую то дикую овощную диету и накануне за ужином приговорила целый кочан капусты. Ее мать наотрез отказывалась потакать идеям вегетарианства, которыми Рут прониклась после моей смерти.
– Это ж не от Сюзи кусок, господи прости! – приговаривала миссис Коннорс, шлепая на тарелку сочный бифштекс.
В три часа ночи отец доставил Рут в больницу и уже оттуда – на слет, по пути завернув домой, чтобы подхватить сумку, которую мать предусмотрительно упаковала и оставила возле подъездной аллеи.
Когда машина въехала в лесной лагерь, Рут обвела взглядом длинную очередь за именными значками. В стайке мальчишек магистров она разглядела мою сестру. Линдси не стала указывать на бирке свою фамилию – просто нарисовала лосося. Получилось вроде как без обмана, да к тому же это облегчало знакомство с ребятами из окрестных школ, которые не знали подробностей моей смерти или, во всяком случае, не связывали меня с Линдси.
Всю весну она не расставалась с медальоном в форме полусердечка, а вторую половинку носил Сэмюел. Они не выставляли напоказ свое чувство: не держались за руки в школьных коридорах, не перебрасывались записками. Только в столовой садились рядом, да еще Сэмюел провожал ее домой. На четырнадцатилетие он принес ей маленький кекс с одной свечкой. А в остальном они никак не выделялись из мира сверстников, поделенного на мальчишек и девчонок.
Утром Рут вскочила раньше всех. На слете юных талантов она, как и Линдси, держалась особняком. Побродив по лесу, она собрала пучок незнакомых трав и цветов. Термины, которые выпалил встречный «ботаник», ее совершенно не убедили, и Рут задумала назвать эти растения по своему. Она тщательно прорисовывала в альбоме каждый лист и цветок, попутно решая, какого он пола, а потом нарекала именем: незамысловатый травянистый стебель звался теперь «Джим», а пушистая чашечка цветка – «Паша».
Когда Линдси приплелась в столовую, Рут уже стояла в очереди за добавкой яичницы с колбасой. Дома она пускалась во все тяжкие, чтобы не есть мяса, и не собиралась идти на попятный, но в лесном лагере держала свой зарок при себе.
После того как меня не стало, Рут не общалась с моей сестрой, если не считать их мимолетной встречи в школьном коридоре. Впрочем, от нее не укрылось, что после уроков Линдси уходит домой вместе с Сэмюелом и улыбается ему особенной улыбкой. Сейчас она заметила: моя сестра взяла порцию блинчиков, и больше ничего. Когда Рут в своих фантазиях превращалась в меня, она время от времени примеряла на себя и образ Линдси.
Линдси, как робот, шагнула к следующему окошку, и Рут отважилась заговорить.
– Что за рыбка? – спросила она, кивком указывая на именной значок моей сестры. – Ты верующая?
– Рыбка указывает совсем на другое, – ответила Линдси, безуспешно высматривая на прилавке ванильный пудинг. С блинчиками – объеденье.
– Рут Коннорс, поэт, – представилась Рут по всем правилам.
– Линдси, – ответила Линдси.
– Сэлмон, верно?
– Пожалуйста, не надо, – произнесла Линдси, и на мгновение Рут отчетливо представила, каково это – быть навеки привязанной ко мне. Когда люди смотрят на тебя, а видят совсем другую девочку, всю в крови.
Хотя юные дарования кичились своей непохожестью на других, с первых же дней они разбились на пары. В основном девочка с девочкой, мальчик с мальчиком. Серьезные отношения редко начинались к четырнадцати годам, но в этом сезоне было одно исключение: Линдси и Сэмюел.
«Горь ко! Горь ко!» – повсюду кричали им вслед.
Без присмотра да еще на летней жаре в них будто пробились дикие ростки. Так зрело влечение. Никогда прежде я не наблюдала его в таком неприкрытом, обжигающем виде. Тем более у тех, с кем была связана общими генами.
Они вели себя осмотрительно, не нарушая распорядка. Ни один воспитатель не мог сказать, что, посветив фонариком в заросли у спальни мальчиков, застукал там Сэлмон и Хеклера. Им случалось назначать короткие свидания у черного хода столовой или под определенным деревом, помеченным их инициалами. Они целовались. Оба желали большего, но не переступали черту. Сэмюел не хотел, чтобы это произошло наспех. Он был убежден, что первый раз должен быть особенным. А Линдси просто стремилась покончить с этой бодягой. Оставить ее позади, чтобы стать взрослой, вырваться за пределы пространства и времени. Секс представлялся ей, как космическое путешествие в сериале «Звездный путь». Вот ты испаряешься, а через пару секунд уже плывешь, как ни в чем не бывало, над другой планетой.
«Они стоят на грани», – писала Рут в своем дневнике. У меня теплилась надежда, что Рут записывает все без исключения. Ведь даже рассказ обо мне она доверила бумаге: как я пролетела мимо на учительской парковке, как задела ее, причем в буквальном смысле – насколько ей помнилось, протянула руку и коснулась ее щеки. Какой у меня был вид. Как я потом явилась ей во сне. Как у нее возникла мысль, что дух одного человека подчас становится как бы второй кожей, защитной оболочкой для другого. Как она, возможно, сумеет освободить нас обеих, если не оставит стараний. Я читала эти записи, глядя ей через плечо, и думала: а вдруг в один прекрасный день кто то этому поверит?
В те минуты, когда мысли обращались ко мне, ей становилось легче, одиночество отступало, появлялась связь с чем то неосязаемым. Или с кем то. Она видела в своих снах кукурузное поле, и ей открывался новый мир, иной мир, в котором, если повезет, можно найти точку опоры.
«Кроме шуток, ты – настоящий поэт, Рут», – воображала она мою похвалу, а дневник давал ей веру, что она и впрямь настоящий поэт, чья сила слов способна меня воскресить.
Я прокрутила годы назад и увидела прошлое: как то раз трехлетняя Рут, сидя на коврике в ванной, жадно разглядывала свою двоюродную сестру школьницу, которая раздевалась, чтобы залезть под душ; дверь была заперта, потому что старшей девочке строго настрого наказали не оставлять малышку без присмотра. Рут сгорала от желания коснуться девических волос я кожи, погрузиться в объятия двоюродной сестры. Меня это зацепило: если подобное желание вспыхнуло в три годика, что же пришло в восемь? Смутное ощущение непохожести, тяга к учительницам и двоюродной сестре – все это было куда серьезнее обычного девчоночьего обожания. Ее интерес выходил за пределы трогательного детского внимания, он разжигал истому, которая расцветала зеленым и желтым, превращаясь в шафрановый цветок вожделения, прорастающий нежными лепестками сквозь ее неуклюжее отрочество. «Дело не зашло столь далеко, – писала она в своем дневнике, – чтобы подтолкнуть ее к сексу с женщинами, но ей хотелось раствориться в них навсегда. Спрятаться».
Завершающая неделя слета, как всегда, была занята подготовкой конкурсного проекта, который каждая школьная команда выносила на суд зрителей во время прощального вечера, перед тем как за юными талантами приезжали родители. Официально условия конкурса оглашались только в последнюю субботу, во время завтрака, но у вундеркиндов все было продумано заранее. Поскольку это неизменно был конкурс на лучшую мышеловку, команды год от года проявляли все большую изобретательность. Кому охота слизывать прошлогодние достижения?
Сэмюел занялся поисками ребят, которые носили скобки брэкеты для исправления прикуса. Ему понадобились маленькие круглые резинки, какие выдают ортодонты. Резинки нужны были для того, чтобы удерживать рычажок во взведенном состоянии. Линдси выпросила у повара отставника чистую фольгу. Из нее планировалось сделать рефлектор, чтобы сеять панику среди мышей.
– А вдруг они залюбуются собственным отражением? – вслух подумала Линдси.
– Много ли они там разглядят? – отозвался Сэмюел, снимая защитный слой бумаги с крученой проволоки, стягивающей пачку мешков для мусора.
Если ребята вдруг начинали слишком пристально разглядывать обычные хозяйственные предметы, можно было с уверенностью сказать: они размышляют над усовершенствованием мышеловки. – Симпатичные, – сказала Линдси в один из последних дней.
Накануне, заготовив ниточки с приманкой, она весь вечер ловила полевых мышей и отправляла их в пустующий кроличий садок. Сэмюел внимательно наблюдал за мышами.
– Я бы пошел в ветеринары, – сказал он, – только неохота препарировать живых тварей.
– Разве нам обязательно их губить? – спросила Линдси. – Мы ведь изобретаем мышеловку, а не мышегубку.
– Арти сделает им гробики из бальзового дерева, – засмеялся Сэмюел.
– Фу, гадость.
– Да, он такой!
– Вроде бы, он когда то бегал за Сюзи, – сказала Линдси.
– Знаю.
– Он, случайно, не болтает лишнего? – Вооружившись длинным тонким прутиком, Линдси пошуровала в клетке.
– Если честно, он спрашивал о тебе, – ответил Сэмюел.
– И что ты ему сказал?
– Что у тебя все нормально.
Мыши, пытаясь спастись от прутика, забились в угол и карабкались друг на друга в тщетной надежде выбраться на свободу.
– Давай сделаем капкан с махоньким диванчиком из лилового бархата: когда они заберутся на сиденье, дверца захлопнется, а сверху посыплются кусочки сыра. Можем назвать это Царством диких грызунов.
Сэмюел, в отличие от взрослых, никогда не отметал идеи моей сестры. Он дотошно расспросил, какой именно тип обивки понадобится для будущего мышиного диванчика.
К тому времени я все реже поднималась на башню, потому что и без того могла видеть Землю, гуляя по небесным лугам.
С наступлением ночи метательницы копья и толкательницы ядра отправлялись в другие небесные сферы. Мне, девчонке, путь туда был заказан. А что там могло быть такого страшного? Страшнее, чем неизбывное одиночество среди живущих и взрослеющих ровесников? Или, наоборот, там сбывались мечты? Этакий мир Нормана Рокуэлла?  Неизменная индейка в честь приезда родни. Кривая усмешка и хищный прищур дядьки с ножом.
Если мне случалось забрести слишком далеко и заговорить в полный голос, поля резко меняли свой вид. Перед глазами возникала кормовая кукуруза, а в ушах звучал бессловесный гул – протяжный и заунывный. Это было предостережением: отойди от края. В голове у меня начинало пульсировать, небо темнело, и снова возвращалась та самая ночь, вечное вчера. Моя душа сжималась в комок, наливалась тяжестью. Не раз я приближалась к своей разверстой могиле, но никогда не заглядывала внутрь.
На самом деле, я стала всерьез задумываться, что означает слово небеса. Рассуждала я так: если это и есть небеса, истинные небеса, значит, тут должны обитать мои бабушки и дедушки. Папин папа, мой самый любимый из всех, поднимет меня над полом, и мы с с ним будем танцевать. Мне положены только радости и никаких страданий – ни кукурузного поля, ни могилы. Дело твое, – сказала мне Фрэнни. – Многие выбирают такой вариант.
– А как на него переключиться? – спросила я.
– Это не так то просто, – ответила Фрэнни. – Надо отказаться от поиска ответов.
– Каких ответов?
– Перестань допытываться, почему убили именно тебя, а не кого то другого; прекрати смотреть, чем заполняется пустота, возникшая после твоей гибели; заглуши интерес к чувствам живых, – пояснила она, – и станешь свободной. Короче, отвернись от Земли.
Это уж слишком, подумала я.
Ночью Рут прокралась в другой корпус, где находилась спальня Линдси. – Я ее во сне видела, – прошептала она моей сестре.
Линдси сонно заморгала:
– Кого – Сюзи?
– Прости, я в столовой ляпнула, не подумав, – сказала Рут.
На трехъярусной алюминиевой кровати Линдси занимала нижнее место. Соседка сверху заворочалась.
– Можно к тебе? – спросила Рут.
Линдси кивнула.
Рут заползла в узкую койку и устроилась рядом с моей сестрой.
– Ну, что ты видела во сне? – шепотом спросила Линдси.
Рут начала рассказывать; в темноте Линдси смутно различала ее профиль.
– Я лежала в земле, – говорила Рут, – а Сюзи ходила надо мной по кукурузному полю. Прямо у меня над головой. Я звала ее, но в рот забивалась грязь. Как я ни кричала, она меня так и не услышала. А потом я проснулась.
– Мне она ни разу не приснилась, – прошептала Линдси. – Я во сне вижу только крыс: они мне обгрызают волосы.
Рут блаженствовала от ощущения тепла и покоя, исходившего от моей сестры.
– Ты любишь Сэмюела?
– Да.
– А по Сюзи скучаешь?
Поскольку в спальне было темно, а Рут смотрела в потолок и вообще была малознакомой девчонкой, Линдси ответила как есть:
– Не передать словами.
Директора средней школы «Девон» срочно вызвали из лагеря по семейным обстоятельствам, поэтому организацию конкурса доверили недавно утвержденному завучу школы «Честер Спрингс». Эта дамочка решила предложить нечто более творческое, чем изобретение мышеловки.
«БЫВАЕТ ЛИ ПРЕСТУПЛЕНИЕ БЕЗ НАКАЗАНИЯ? КАК СОВЕРШИТЬ ИДЕАЛЬНОЕ УБИЙСТВО?» – спрашивалось в ее наспех состряпанной листовке.
Ребята пришли в восторг. Музыканты и поэты, историки и художники с пылом обсуждали, с чего начать, и фонтанировали идеями. За завтраком, уплетая яичницу с беконом, они вспоминали великие нераскрытые убийства прошлого и оценивали подручные средства. Дело уже дошло до выбора мишени убийства. Общее веселье продолжалось ровно до четверти восьмого, пока в столовую не вошла моя сестра. Арти увидел, как Линдси встала в очередь. Она не совсем проснулась, но на свежем воздухе уже нала приходить в себя и решила, что пропустила Появление конкурса на лучшую мышеловку. Он заметил, что ближайшая листовка приклеена к стене над стойкой с вилками и ложками. До его слуха доносился чей то рассказ о Джеке Потрошителе. Арти Поднялся из за стола, чтобы вернуть на место поднос. Приблизившись к моей сестре, он кашлянул. Вся Моя надежда была на этого вертлявого чудика. «Отвлеки ее», – заклинала я. И моя мольба долетела до земли.
– Линдси, – окликнул Арти.
Линдси подняла на него глаза:
– Что тебе?
С другой стороны прилавка повар отставник уже протягивал ей порцию омлета.
– Меня зовут Арти, мы с твоей сестрой в одном классе учились.
– Гробики не требуются, – отрезала Линдси, двигая поднос в направлении небьющихся кувшинов с апельсиновым и яблочным соком.
– В каком смысле?
– Сэмюел говорит, ты делаешь мышиные гробики из бальзового дерева. Можешь не утруждаться.
– Конкурс то теперь не такой, – сообщил он.
В то утро Линдси приняла решение отпороть подол от Клариссиного платья и пустить его на обивку диванчика для мышей. – А какой?
– Давай выйдем на улицу. – Арти вклинился перед ней, загородив подход к вилкам ложкам. – Линдси, – выпалил он, – на конкурс нужно представить убийство.
Линдси не поверила своим ушам.
Вцепившись в поднос, она встретилась взглядом с Арти.
– Вот я и подумал: лучше я сам тебе скажу, пока ты объявление не прочла, – выдавил он.
В столовую ворвался Сэмюел.
– Как же так? – беспомощно спросила Линдси.
– В этом году объявлен конкурс на идеальное убийство, – подтвердил Сэмюел.
Мы с ним видели, как она содрогнулась. Как у нее упало сердце. Но она так здорово научилась владеть собой, что надломы и трещины тут же стали почти неразличимыми. В следующее мгновение, как по волшебству, от них не осталось и следа. Она умела отгораживать от себя весь мир, включая саму себя.
– Мне без разницы, – только и сказала она.
Но Сэмюел все понял.
Они с Арти проводили ее глазами.
– Я только хотел ее подготовить, – пробормотал Арти.
Он вернулся за свой стол. И начал рисовать шприцы для подкожных инъекций. Шариковая ручка, едва не разрывая салфетку, заштриховывала баллон с бальзамирующим составом и прочерчивала траектории капель, упавших с острия иглы.
Земное одиночество, думала я, ничем не отличается от небесного.
– Чтобы убить человека, нужно либо заколоть его кинжалом, либо зарубить топором, либо застрелить, – сказала Рут. – Это же мерзость.
– Допустим, – ответил Арти.
Сэмюел увел мою сестру пройтись. Тогда Арти разыскал Рут, которая сидела за одним из столов под навесом, уставившись в большую конторскую книгу. Для убийства должны быть веские причины, – зала Рут.
Кто, по твоему, это сделал? – поинтересовался Арти. Он тоже устроился на скамье и вытянул ноги под столом, упершись в перекладину. Рут застыла, положив ногу на ногу, и только покачивала правой ступней.
– Что тебе известно? – спросила она.
– Отец чего то говорил, – ответил Арти. – Позвал нас с сестрой, усадил…
– Вот тормоз! Не тяни!
– Сперва начал грузить: типа, в мире случаются страшные вещи; ну, моя сеструха и брякнула: «Вьетнам». Тут он замолк – они из за Вьетнама каждый раз грызутся. Потом опять: «Нет, милая, страшные вещи случаются у нас под боком, с людьми, которых мы хорошо знаем». А она испугалась, что кто то из ее дружков вляпался по самое некуда.
Рут почувствовала, как на нее упала дождевая капля.
– В общем, папаша раскололся: типа, убили девочку. Я и спрашиваю: «Какую еще девочку?» Думал, мелкую какую то, ну, сама понимаешь. Не из наших.
Дождь хлынул по настоящему; капли прыгали по красноватой древесине столешницы. – Может, под крышу пойдем? – предложил Арти.
– Там народу полно, – ответила Рут.
– Ну и пусть.
– Нет, лучше уж в сырости.
Они еще немного посидели без слов, глядя на падающие капли и слушая шорохи листвы.
– Я сразу поняла, что ее нет в живых. Прямо как чувствовала, – сказала Рут. – Потом увидела заметку в папиной газете и убедилась окончательно. А ведь вначале даже имя не указывали. «Девочка четырнадцати лет» – и все. Я попросила у отца эту страницу, а он – ни в какую. Ну, я и поняла: все сходится, да к тому же ее сестра целую неделю мотала уроки.
– Интересно, от кого Линдси узнала? – задумался Арти. Дождь усиливался, и Арти забрался под стол.
– Мы с тобой тут промокнем, как собаки! – прокричал он.
Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Сквозь листву пробились лучи солнца, и Рут посмотрела вверх.
– По моему, ей там все слышно, – проговорила она не то вслух, не то про себя.
На слете все сразу узнали, кем приходится мне Линдси и как именно я погибла.
– Представь, что тебя кромсают ножом, – заговаривал кто нибудь из ребят.
– Нет уж, спасибо.
– А по моему, кайф.
– Зато теперь она прославилась.
– Ничего себе прославилась! Могла бы, к примеру, Нобелевскую получить.
– Интересно, кем она хотела стать?
– Пойди да спроси у Линдси.
Тут все по очереди начинали перечислять, у кого кто умер.
Бабушки дедушки, дяди тети, у кого то – мать или отец, реже – брат или сестра: от детской инфекции, от сердца, от лейкемии, от болезни с таким названием, что язык сломаешь. Но чтобы от руки убийцы – такого еще не было. Если не считать меня.
Линдси и Сэмюел Хеклер, обнявшись, лежали на земле под прикрытием старой, прохудившейся шлюпки, которую давно не спускали на воду.
– Ты же знаешь, я в полном порядке, – сказала она, и глаза ее были сухими. – Думаю, Арти пытался меня поддержать.
– Не надо больше ничего говорить, Линдси, – сказал он. – Давай просто переждем, пока волна не схлынет.
Лежа спиной на земле, Сэмюел привлек к себе мою сестру, чтобы защитить ее от неожиданного летнего дождя. Своим дыханием они согревали тесное пространство под шлюпкой. Сэмюел ничего не мог с собой поделать: бугор на его джинсах становился все тверже и тверже.
Линдси положила руку сверху.
– Прости меня… – начал он.
– Я готова, – произнесла моя сестра.
В четырнадцать лет она уносилась туда, где мне побывать не довелось. Стены моего сокровенного опыта были залиты ужасом и кровью; стены ее опыта были прорезаны светлыми окошками.
«Как совершить идеальное убийство» – на небесах эта игра не отличалась новизной. Я всегда выбирала сосульку: такое орудие преступления тает без следа.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE