READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Милые кости

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

К тому времени, когда Линдси исполнился двадцать один год, в ее жизни произошло много такого, что мне и не снилось, но я уже не терзалась. Просто всюду следовала за ней. Получила диплом колледжа, уселась на мотоцикл позади Сэмюела, обхватила его руками за пояс и прижалась покрепче к теплой спине…
Нет, все понятно, это была Линдси. Я не обольщалась. Но при взгляде с небес мне было легче раствориться в ней, чем в других.
После выпуска они с Сэмюелом помчались на мотоцикле к папе и бабушке Линн, потому что клятвенно обещали не притрагиваться к шампанскому, засунутому в багажную сумку мотоцикла, пока не переступят порог дома. «Мы – дипломированные специалисты!» – говорил Сэмюел. Мой папа ему полностью доверял. Как никак, его дочь – теперь единственная – за все минувшие годы ничего плохого не видела от этого парня.

По пути из Филадельфии, на тридцатом шоссе, их настиг дождь. Он начинался исподволь, покалывая тонкими иголками мою сестру и Сэмюела, ехавших на предельно допустимой скорости пятьдесят миль в час.
Холодные капли, падая на сухой, раскаленный асфальт, поднимали в воздух испарения, спекшиеся за день под палящим июньским солнцем. Линдси любила прильнуть щекой к спине Сэмюела, как раз между лопатками, и вдыхать запахи асфальта и редких придорожных кустарников. Ей вспоминалось, как перед грозой ветер надувал белые платья выпускниц, выстроившихся вдоль Мейси Холла. Казалось, девушки вот вот оторвутся от земли.
Когда до поворота к дому оставалось миль восемь, изморось сменилась проливным дождем, и Сэмюел прокричал Линдси, что дальше ехать рискованно.
Они дотянули до полосы между двумя торговыми зонами, где еще уцелели деревья, готовые в любой момент пасть жертвой очередного придорожного супермаркета или автомагазина. При повороте на обочину мотоцикл занесло. Сэмюел, ударив по тормозам, опустил ноги на мокрый гравий и, как учил его Хэл, выждал, чтобы моя сестра сошла с заднего сиденья и отступила в сторону.
Подняв щиток шлема, он объявил:
– Приехали. Надо закатить байк под деревья.
Линдси пошла следом; мягкая подкладка шлема заглушала стук дождя. Увязая в грязи, они с Сэмюелом старались перешагивать через кучи мусора, скопившиеся на обочине. Им казалось, что дождь хлынул еще сильнее, и моя сестра порадовалась, что после торжественной церемонии сменила нарядное платье на кожаные штаны и куртку, которые всучил ей Хэл, – а она отбивалась, как могла, говоря, что будет похожа на извращенку.
Сэмюел вел мотоцикл к росшим в ряд дубам; Линдси не отставала. Неделю назад они сходили в мужскую парикмахерскую на Маркет Стрит и сделали себе одинаковые короткие стрижки, хотя у Линдси волосы были светлее и мягче. Стоило им снять шлемы, как по макушкам начали долбить крупные дождевые капли, падающие сквозь дубовую листву, а у Линдси вдобавок потекла тушь. Я смотрела, как Сэмюел подушечкой большого пальца вытирает ей щеки.
– Поздравляю с окончанием, – сказал он в темноте, склоняясь, чтобы ее поцеловать.
После того как они впервые поцеловались у нас на кухне, я не сомневалась, что Сэмюел будет у моей сестры – как мы с ней приговаривали, фыркая от смеха, когда играли с куклами Барби или смотрели по телику ток шоу Бобби Шермана, – единственным и неповторимым. Сэмюел вошел в ее жизнь, когда это было ей нужнее всего; потом их отношения только крепли. Не разлучаясь, они вместе поступили в Темпл. Ему там быстро все осточертело, и ей приходилось его тянуть. Зато Линдси нашла себя, и ради этого он готов был терпеть до конца.
– Давай укроемся, где листва погуще, – сказал он.
– А мотоцикл?
– Дождь кончится – попросим Хэла за нами приехать.
– Ну и влипли! – вырвалось у Линдси.
Сэмюел рассмеялся и взял ее за руку. Не успели они сделать пару шагов, как прогремели раскаты грома, и Линдси вздрогнула. Он покрепче стиснул ее ладонь. В отдалении беспрерывно бились молнии, гром рокотал все сильнее. Линдси, в отличие от меня, всегда боялась грозы: дрожала, не находила себе места. Ей казалось, что во всей округе деревья раскалываются пополам, дома вспыхивают от удара молнии, а собаки забиваются в подвалы.
Они пробирались через низкую поросль, которая даже под защитой деревьев успела пропитаться дождем. Время было еще не позднее, но на землю уже опустились сумерки; Сэмюелу пришлось включить фонарик. В этой безлюдной местности все же ощущалось человеческое присутствие: под ногами то и дело скрежетали жестянки и перекатывались пустые бутылки. И вдруг, сквозь густой кустарник и тьму, оба одновременно заметили ряд разбитых окон, зияющих под самой крышей какого то старинного особняка в викторианском стиле. Сэмюел тотчас выключил фонарик.
– Думаешь, внутри кто то есть? – спросила Линдси.
– Уж больно там темно.
– И жутковато.
Они переглянулись, и у моей сестры вырвалось то, о чем подумали оба:
– Зато сухо!
Держась за руки, они что есть духу припустили в сторону дома; только чудо помогло им не свалиться в непролазную грязь.
Вблизи Сэмюел разглядел островерхую крышу и крестообразную резьбу под фронтонами. На первом этаже почти все окна были забиты фанерными щитами, но входная дверь свободно болталась на петлях и колотила по штукатурке внутренней стены. Невзирая на ливень, Сэмюел хотел было получше рассмотреть наружные карнизы и наличники, но вбежал в дом вместе с Линдси. Они остановились за порогом, дрожа и оглядываясь назад, на пригородные лесные заросли. Я мигом осмотрела комнаты. Дом был пуст. По углам не таились привидения, в комнатах не обосновались бродяги.
В этих краях неосвоенные земельные участки исчезали не по дням, а по часам, но именно они были приметами моего детства. Мы жили в районе самой первой застройки, где раньше простирались фермерские угодья. Наш район стал примером для подражания – его точные копии расплодились в огромных количествах, но у меня в памяти прочно засел кусок придорожной местности, еще не изуродованный крашеными заборами и водосточными трубами, мощеными дорожками и гигантскими почтовыми ящиками. То же самое было памятно и Сэмюелу.
– Вау! – изумилась Линдси. – Как по твоему, сколько лет этой развалюхе?
Ее голос эхом отдавался от стен, как в пустой церкви.
– Сейчас прикинем, – сказал Сэмюел.
Забитые щитами окна не пропускали света, но луч фонарика выхватил камин, а потом и деревянные защитные рейки вдоль стен, где некогда стояли стулья.
– Гляди, какой пол. – Сэмюел опустился на колени, увлекая за собой Линдси. – Паркет наборного дерева. Видно, хозяева были покруче своих соседей.
Линдси улыбнулась. Если Хэла в этой жизни интересовали только мотоциклетные двигатели, то Сэмюел был сам не свой до деревянной архитектуры.

Он провел пальцами по полу и заставил Линдси сделать то же самое.
– Этой развалюхе цены нет, – заключил он.
– Викторианский стиль? – попыталась угадать Линдси.
– Даже боюсь произносить, – сказал Сэмюел, – но сдается мне, это неоготика. По карнизам, я заметил, идут крестообразные раскосы, значит, дом построен после тысяча восемьсот шестидесятого года.
– Смотри ка, – кивнула Линдси.
В самом центре комнаты чернело старое кострище.
– Просто варварство, – расстроился Сэмюел.
– Странно, почему было не разжечь камин? Хоть в этой комнате, хоть в любой другой.
Но Сэмюел, пытаясь разобраться в типах перекрытий, уже разглядывал дыру, прожженную пламенем в потолке.
– Давай слазаем наверх, – предложил он.
– Как в склепе, – посетовала Линдси, оказавшись на лестнице. – Такая тишина – прямо уши закладывает.
Не останавливаясь, Сэмюел осторожно стукнул кулаком по штукатурке.
– Здесь кого нибудь замуровать – как нечего делать.
И тут настал один из тех неловких моментов, которых они всегда старались избегать, а я ждала с нетерпением. Сами собой всплывали главные вопросы. Где сейчас я? Будет ли упомянуто мое имя? Будет ли сказано обо мне хоть слово? В последнее время, как ни печально, ответ был один: нет. На моей улице больше не бывало праздника.
Впрочем, дом был непростой, да и вечер выдался особенный – выпускные торжества и дни рождения всегда давали мне капельку жизни, поднимали чуть выше в списках памяти, отчего Линдси поневоле задумывалась обо мне дольше обычного. Но сейчас она промолчала. На нее нахлынуло тягостное чувство, которое она пережила в доме мистера Гарви и долго не могла забыть: будто я почему то оказалась рядом, направляла ее движения и мысли, неотступно шла следом, как невидимый двойник.
Лестница привела их в ту комнату, которая просматривалась снизу сквозь дыру в потолке.
– Хочу, чтобы это был мой дом, – сказал Сэмюел.
– В самом деле?
– Он меня зовет, нутром чую.
– При свете дня ты, наверно, запоешь по другому, – сказала Линдси.
– Такого чуда в жизни не видел, – произнес он.
– Сэмюел Хеклер, – изрекла моя сестра, – мастер склеивать разбитое вдребезги.
– Кто бы говорил, – сказал он.
Они помолчали, вдыхая сырость. По крыше барабанил дождь, но Линдси казалось, что она спрятана в надежном укрытии, вдали от мира, вдвоем с человеком, которого любила больше всех на свете.
Моя сестра взяла его за руку, и я пошла вместе с ними к порогу восьмигранного закутка, выходящего туда, где прежде был парадный въезд. Этот выступ нависал над входом в особняк.
– Готические эркеры, – сказал Сэмюел, обернувшись к Линдси. – Окна, сделанные наподобие маленьких комнаток, – готические эркеры.
– Вижу, они тебя волнуют? – улыбнулась Линдси.
Я осязала их обоих во тьме, под шум дождя. Не знаю, отметила ли про себя Линдси, но, когда они с Сэмюелом принялись расстегивать кожаные куртки, молнии угасли, а хрипы в горле Бога – эти жуткие раскаты грома – прекратились.
Сидя у себя в кабинете, отец протянул руку и взял стеклянный шар. Круглые стенки оказались приятно прохладными. Отец потряс шар и стал смотреть, как пингвин исчезает, а потом медленно высвобождается из под мягкого снежного покрова.
В день выпуска Хэл прикатил к нам домой на мотоцикле, но мой папа не только не успокоился – мол, если один байк пробился сквозь грозу и благополучно доставил человека к дверям, то и другой уж как нибудь доберется, – а, наоборот, заподозрил самое плохое.
Церемония вручения дипломов доставила ему, так сказать, муки радости. Бакли, сидя рядом, добросовестно подсказывал, когда улыбаться и куда смотреть. Умом отец и сам это понимал, просто у него в последние годы развилась некоторая медлительность – по крайней мере, так он объяснял свое отличие от нормальных людей. В страховых заявлениях, с которыми ему приходилось иметь дело по работе, встречалось такое понятие: время реакции, Заметив источник опасности, к примеру встречный автомобиль или сорвавшийся с берега камень, человек способен отреагировать только через определенный промежуток времени. У моего отца время реакции сильно зашкаливало за средние показатели; можно было подумать, он живет в другом измерении, где восприятие полностью искажается перед лицом неизбежности.
Бакли постучался в полуоткрытую дверь.
– Заходи.
– Папа, ничего с ними не случится. – В свои двенадцать лет мой брат был не по детски заботлив и рассудителен. Притом что он не вносил в семью деньги и не вел хозяйство, дом держался на нем.
– Ты шикарно выглядел в костюме, сынок, – сказал отец.
– Приятно слышать.
Моему брату похвала и впрямь была небезразлична. Он хотел, чтобы папа им гордился, и в то утро даже попросил бабушку Линн подровнять ему челку, чтобы не лезла в глаза. У него был самый что ни на есть переходный возраст – уже не ребенок, еще не взрослый. Обычно он ходил в широченной футболке и мешковатых джинсах, но в тот день сам решил надеть костюм.
– Хэл и бабушка уже ждут, – напомнил Бакли.
– Сейчас спущусь.
Бакли аккуратно прикрыл дверь, щелкнув язычком замка.
Той осенью папа отдал проявить последнюю отснятую пленку из тех, что хранились у меня в заветной коробочке, и сейчас, выдвинув ящик письменного стола, осторожно вынул эти фотографии – в последнее время он частенько так делал: когда его звали обедать, когда бередила душу какая нибудь телепередача или задевала за живое газетная статья.
Он не раз мне выговаривал, что кадры, которые я считала «художественными», сделаны просто наобум, однако лучший его портрет получился именно у меня: лицо под определенным ракурсом помещено в квадрат три на три дюйма и смотрится как ромб.
Если судить по тем снимкам, которые он сейчас держал в руках, его наставления по поводу ракурса и композиции не пропали даром. Отдавая пленки в печать, он не имел понятия, что я там нащелкала и в каком порядке разложены кассеты. Сперва перед ним предстали – в немыслимых количествах – только Холидей и мои ступни на траве. В серых расплывчатых пятнах угадывались летящие птицы; попытка запечатлеть ивы на фоне заката была безнадежно испорчена зернистостью. Но в какой то момент я переключилась на мамины портреты. Получив эти снимки, папа долго сидел в машине и разглядывал женское лицо, к тому времени почти забытое.
Потом он без конца вынимал эти фотографии, и каждый раз у него в душе поднималось странное чувство. Ему никак не удавалось разобрать, что же это такое. Заторможенность долго не позволяла дать этому название. И только в последнее время стало ясно: он снова полюбил.
У него не укладывалось в голове, что двое людей, которые связаны узами брака и ни на день не расстаются, способны забыть внешность друг друга, но если бы его хорошенько потрясти, он бы именно так и сказал. Ключом послужили два последних кадра. Он тогда приехал с работы, и Холидей захлебнулся лаем, услышав, как машина въезжает в гараж, а мне нужно было удержать маму на месте.
– Он и без тебя выйдет, – говорила я. – Не двигайся.
И она не двигалась. В занятиях фотографией мне, помимо всего прочего, нравилось командовать людьми, особенно родителями, когда на них нацелен объектив.
Краем глаза я видела, как папа вышел через боковую дверь во двор. У него в руке был тонкий портфель, в который мы с Линдси когда то давно сунули нос, но не нашли ничего интересного, только перепотели от страха. Прежде чем отец опустил портфель на пол, я успела в последний раз снять маму в одиночестве. Ее взгляд уже выдавал беспокойство и смущение, она будто погрузилась в пучину, а всплывая, примерила какую то маску. На следующей фотографии эта маска частично скрыла ее лицо, а на самом последнем снимке, где папа слегка наклонился для поцелуя в щечку, маска уже сидела, как влитая.
– Неужели это моя вина? – спрашивал он у ее изображения, разложив снимки в ряд. – Как это случилось?
– Молнии улетели, – заметила моя сестра.
Ее кожа оставалась влажной, но не от дождя, а от пота.
– Люблю тебя, – сказал Сэмюел.
– И я тебя.
– Нет, погоди, я не просто люблю тебя – я хочу, чтобы мы поженились и переехали в этот дом.
– Что я слышу?
– Над нами больше не висит этот поганый, долбанный колледж! – выкрикнул Сэмюел.
Маленькая комната поглотила его крик и даже не ответила эхом.
– Но я собираюсь учиться дальше, – сказала моя сестра.
Поднявшись с пола, Сэмюел тут же опустился рядом с ней на колени.
– Выходи за меня замуж.
– Сэмюел, ты ли это?
– Мне осточертело ходить в мальчиках. Выходи за меня, и я сделаю из этого дома сказку.
– А на что мы будем жить?
– Заработаем, – сказал он. – Уж как нибудь.
Она села, а потом, в точности как Сэмюел, опустилась на колени. Полуголые, они дрожали от холода, но в груди у каждого разливалось тепло.
– Я согласна.
– Согласна?
– Думаю, да, – сказала моя сестра. – Да, точно!
Смысл некоторых фраз начал до меня доходить только в небесном краю. Никогда в жизни я не видела курицу с отрезанной головой. Для меня это выражение ничего особенного не значило, разве что напоминало о моей участи. Но, услышав их разговор, я заметалась по небесам, как… как курица с отрезанной головой! Моему счастью не было границ, я вопила от радости. Моя сестре! Мой Сэмюел! Моя мечта!
У Линдси брызнули слезы. Он прижал ее к себе и стал укачивать.
– Ты счастлива, любимая моя? – спросил он.
Она кивнула, уткнувшись в его голую грудь.
– Еще как. – Внезапно Линдси окаменела. – Мой отец. – Подняв голову, она заглянула Сэмюелу в глаза. – Он же сходит с ума.
– Представляю. – Сэмюел попытался настроиться на ее волну.
– Сколько отсюда до нашего дома?
– Миль десять. Ну, может, восемь.
– Побежали, – скомандовала она.
– Ты рехнулась.
– У нас во второй багажной сумке лежат кроссовки.
В кожаных штанах и куртке далеко не убежишь, и они припустили по шоссе в одних трусах и майках, хотя у нас в семье отродясь не бывала стрикеров. Сэмюел, как всегда, бежал впереди, задавая темп. Дорога была пуста. Когда мимо проносился одинокий автомобиль, на них обрушивались такие водопады, что оба начинали глотать воздух, как рыбы. Им и раньше случалось бегать в плохую погоду, но не под таким жутким ливнем. Они стали соревноваться, кто сумеет лучше укрыться от дождя, и, пританцовывая, ныряли под нависающие кроны деревьев, увязая в придорожной грязи и слякоти. Но на исходе третьей мили оба уже не произносили ни звука и держали свой привычный, ровный ритм, слушая только свое дыхание и хлюпанье мокрых кроссовок по асфальту.
В какой то миг, угодив в огромную лужу и даже не пытаясь ее обогнуть, Линдси вспомнила, как мы с ней ходили в бассейн, пока моя смерть не положила конец размеренному существованию нашей семьи. Бассейн находился на этом самом шоссе, но моя сестра даже не подняла голову, чтобы высмотреть знакомое ограждение. Ее захватили воспоминания. У нас с ней были купальные костюмы с гофрированными юбочками. Мы обе совсем недавно (но я все же раньше) научились плавать под водой с открытыми глазами. Смотрели друг на дружку и плыли бок о бок: у каждой волосы – шлейфом, юбочка – венчиком, щеки надуты. Потом как по команде обнимались и пулей уносились вверх, прорезая водную гладь. У нас едва не лопались барабанные перепонки, легкие жадно втягивали воздух – и мы умирали со смеху.
Я наблюдала, как бежит моя красавица сестра, как работают ее мышцы и легкие, как приходят на выручку наши тренировки в бассейне: она смотрела прямо сквозь дождевые струи, четко работала ногами в том ритме, который задавал Сэмюел, и при этом бежала не ко мне и не от меня. Бежала, как боец, оправившийся после огнестрела, когда рана наконец перестала кровоточить, а потом и зарубцевалась по прошествии долгих восьми лет.
Когда до нашего дома оставалась последняя миля, дождь пошел на убыль. Из окон стали выглядывать люди.
Сэмюел сбавил темп, и Линдси вместе с ним. Их майки приросли к коже.
У Линдси закололо в боку, но как только боль прошла, она опять прибавила шагу и поравнялась с Сэмюелом. Ни с того ни с сего она покрылась гусиной кожей и просияла улыбкой от уха до уха.
– Мы поженимся! – выдохнула она.
Сэмюел остановился, прижал ее к себе и стал целовать.
Мимо проезжала машина; водитель посигналил.
Когда у нас в доме прозвенел звонок, было четыре часа. Хэл, сидя на кухне в мамином поварском фартуке, разрезал на квадратики – по указанию бабушки Линн – пласт печенья с орехами и изюмом. Ему нравилось чувствовать себя полезным, и бабушка не упускала случая загрузить его по хозяйству. Они прекрасно спелись. А Бакли, хранитель домашнего очага, любил вкусно поесть.
– Я сам открою, – сказал папа.
Во время грозы он утешался спиртным, которое щедрой рукой подливала бабушка Линн; но сейчас он обнаружил редкое проворство, если не сказать изящество, как отставной балетный премьер, слегка припадающий на ногу после тысяч вращений и прыжков.
– Я чуть с ума не сошел, – заговорил он, распахивая дверь.
Линдси прикрывала грудь руками, и даже папу разобрал смех. Деликатно отвернувшись, он поспешил в чулан за одеялами. Сэмюел первым делом принялся укутывать Линдси, а мой папа неловко накинул второе одеяло ему на плечи. На каменном полу образовались лужицы. Когда Линдси была надежно прикрыта, на пороге прихожей сгрудились Бакли, Хэл и бабушка Линн.
– Бакли, тащи сюда полотенца, – приказала бабушка.
– Вы в таком виде ехали на байке? – Хэл не поверил своим глазам.
– Нет, мы бегом, – сказал Сэмюел.
– Да вы что?
– Ну ка, быстро в столовую, – скомандовал папа. – Сейчас разожжем камин.
Сидя спиной к огню, они еще долго тряслись от озноба и рюмку за рюмкой поглощали бренди, которое Бакли, по наущению бабушки Линн, подавал им на серебряном подносе. Между делом все выслушали рассказ про мотоцикл и про особняк с восьмигранными эркерами, о которых Сэмюел не мог говорить без восторга.
– Байк то не раздолбали? – спросил Хэл.
– Уж как вышло, – ответил Сэмюел, – но своим ходом его сюда не перегнать.
– Теперь я спокоен: вы живы здоровы, – сказал мой отец.
– Ради вашего спокойствия, мистер Сэлмон, мы в грозу неслись по шоссе, как угорелые.
Мои бабушка и брат сидели в сторонке, подальше от огня.
– Чтобы никто не волновался, – добавила Линдси.
– Линдси в первую очередь думала именно о вас.
Наступила неловкая пауза. Сэмюел, конечно, сказал чистую правду, но вместе с тем слишком явно подчеркнул очевидный факт: Линдси и Бакли принимали все свои решения с оглядкой на моего слабого здоровьем отца.
Бабушка Линн, встретившись глазами с моей сестрой, подмигнула.
– Мы тут с Хэлом и Бакли испекли мазурку, – сообщила она. – Еще у меня есть замороженная лазанья, хотите – разогрею.
Она поднялась с кресла, и моя сестра последовала ее примеру, вроде как собираясь помочь.
– С удовольствием отведаю вашего печенья, Линн, – сказал Сэмюел.
– «Линн»? Хорошенькое дело! – воскликнула бабушка. – Глядишь, ты и Джеку скоро начнешь говорить «Джек»?
– Все может быть.
Как только Бакли с бабушкой вышли из комнаты, Хэл заерзал.
– Сейчас мы там, общими усилиями… – пробормотал он.
Сэмюел и Линдси с отцом прислушивались к оживленной болтовне и звону тарелок. В углу громко тикали часы, про которые мама говорила: «наши антикварные ходики».
– Я и правда волнуюсь по любому поводу, есть такой грех, – произнес мой отец. – Сэмюел совсем не то хотел сказать, – вступилась Линдси. – Сэмюел молчал; я не сводила с него глаз.
– Мистер Сэлмон, – начал он после долгого молчания, еще не решаясь сказать «Джек», – я сделал Линдси предложение.
Линдси едва не задохнулась, но даже не взглянула в сторону Сэмюела. Она смотрела на моего отца.
В гостиную вошел Бакли, неся блюдо с квадратиками печенья; следом появился Хэл, у которого между пальцев свисали бокалы, а в другой руке была бутылка шампанского «Дом Периньон» урожая тысяча, девятьсот семьдесят восьмого года.
– От бабушки, по случаю окончания колледжа, – объявил Хэл.
Тут через порог перешагнула и бабушка Линн, которая несла только свой коктейль. В отсветах пламени льдинки заиграли, как бриллианты.
Но Линдси не замечала никого, кроме отца.
– Что ты скажешь, папа?
– Я скажу вот что, – с трудом проговорил он, выбираясь из кресла, чтобы пожать руку Сэмюелу. – О таком зяте можно только мечтать.
Бабушка Линн уловила суть:
– Господи, деточка моя! Поздравляю!
Даже Бакли запрыгал от радости, выбравшись из своей скорлупы. И только мне была видна тонкая, дрожащая нить между моей сестрой и отцом. Незримый шнур, грозивший затянуться петлей на шее.
В потолок выстрелила пробка.
– Ну, профессионал! – Это бабушка потрафила Хэлу, который разливал шампанское.
Среди общего ликования и несмолкающих бабушкиных тостов один лишь Бакли заметил мое присутствие под «нашими антикварными ходиками» – и уставился во все глаза. Ему разрешили выпить шампанского. От меня расходились воздушные флюиды. Кто то протянул ему печенье. Он взял подрумяненный квадратик, но есть не стал. Его взгляд был прикован к моему облику, который нисколько не изменился: волосы расчесаны на прямой пробор, грудь по девчоночьи плоская, бедра почти не развиты. Он хотел окликнуть меня по имени: Но в тот же миг я исчезла.
С годами мне наскучило подглядывать. Я устраивалась в поездах Пригородного вокзала в Филадельфии. Пассажиры входили и выходили; до меня доносились их разговоры, заглушаемые хлопаньем дверей, объявлениями остановок, шарканьем подошв и перестуком тонких каблучков: сначала по асфальту, затем по металлу и, наконец, совсем тихо, бух бух, по ковровым дорожкам. Линдси во время спортивных тренировок называла это активным отдыхом: у меня мышцы были в тонусе, а голова свободна. Я слушала звуки железной дороги, раскачивалась в такт движению поезда и время от времени улавливала голоса других, обретающихся теперь вдалеке от Земли. Голоса таких же, как я, – наблюдателей.
Почти у каждого жителя небесных сфер на Земле есть родственная душа: возлюбленный, друг или даже незнакомец, который в трудную минуту проявил доброту, накормил, обогрел улыбкой. Так вот, когда я переставала наблюдать за происходящим на Земле, мне становилось слышно, как другие говорят со своими близкими, но, увы, проку от этого не было. Бесполезные хвалы и поучения детям, односторонние признания в любви, вечно пустые почтовые открытки.
Состав прибывал на конечную станцию или делал остановку между 30 й улицей и Овербруком, а я слушала имена и фразы: «Тише ты, стакан разобьешь»; «Слушайся отца»; «Глянь, как ее толстит это платье»; «Я с тобой, мама»; «…Эсмеральда, Салли, Люп, Кий ша, Фрэнк…» Разных имен – не счесть. Потом состав набирал скорость, и эти немые слова небес доносились все громче и громче. А уж на середине перегона голоса нашей тоски обрушивались, как гром, – я даже не выдерживала и открывала глаза.
В наступившей тишине я видела, как женщины за окном развешивают или снимают выстиранное белье. Они склонялись над корзинами, доставали белоснежные, желтые, розовые простыни и расправляли их на веревке. Я считала, сколько там мужских трусов, сколько мальчишеских и сколько веселых девичьих трусиков. Ветер трепал чистое белье, и этот звук, желанный и щемящий звук жизни, вытеснял бесконечные чужие имена.
Мокрое белье: хлоп хлоп, мокрая тяжесть односпальных и двуспальных пододеяльников. Реальные звуки навевали память о звуках из прошлого: когда то я лежала под развешанным бельем и ловила языком падающие капли, а то еще мы с Линдси играли в пятнашки среди развевающихся полотнищ. Помню, как нам влетало от мамы, когда она обнаруживала, что о совершенно новые простыни кто то вытер перепачканные в арахисовом масле пальцы, а на папиных сорочках красуются липкие бляшки от лимонной карамели. Цвета и запахи, реальность, воображение и память соединялись дли меня в какой то, удивительный сплав.
В тот день, отвернувшись от Земли, я долго разъезжала по железной дороге, и к вечеру в голове осталась одна единственная мысль: «Только не шевелись», – говорил мне отец, когда я держала бутылку с парусником, а он, чтобы отпустить клипер в свободное плаванье по синим волнам, пережигал нитку, которая удерживала мачту. И я терпела, понимая важность момента, потому что весь заключенный в бутылке мир зависел от меня одной.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE