READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Голый завтрак

ШУМНАЯ КОМНАТА ХАССАНА

Позолота и красный плюш. Бар в стиле рококо, обрамленный розовой раковиной. Воздух насыщен сладкой злой субстанцией, вроде разложившегося меда. Мужчины и женщины в вечернем платье посасывают слоеные разноцветные ликеры сквозь алебастровые трубочки. Ближневосточный Воротила сидит нагой на табурете у стойки, покрытый розовым шелком. Он слизывает теплый мед с хрустального кубка длинным черным языком. Его половые органы сложены идеально – обрезанный хуй, черные с отливом волосы лобка. Губы его тонки и лилово-сини, будто губы пениса, а глаза пусты от насекомого спокойствия. У Воротилы нет печени, поддерживает себя исключительно сладостями. Воротила толкает стройного светловолосого юношу на тахту и со знанием дела раздевает его.

“Встань и повернись,” приказывает он телепатическими пиктограммами. Он связыват мальчику руки за спиной красным шелковым шнуром. “Сегодня вечером мы дойдем до конца.”
“Нет, нет!” вопит мальчик.
“Да. Да.”
Хуи извергаются неслышным “да”. Воротила раздвигает шелковые занавеси, за которыми перед подсвеченным экраном из красного кремния стоит виселица из тикового дерева. Она располагается на возвышении, украшенном ацтекскими мозаиками.
Мальчик валится на колени с протяжным “ООООООООХ,” обсераясь и обссыкаясь от ужаса. Он ощущает тепло говна между бедер. Огромная волна горячей крови вздувает его губы и гортань. Тело его сжимается в зародыши сперма горячей струей бьет в лицо. Воротила зачерпывает горячей благоухающей воды из алебастровой чаши, задумчиво подмывает мальчику жопу и хуй, вытирает его мягким синим полотенцем. Теплый ветер играет по телу мальчика и волосы его полощутся свободно. Воротила просовывает руку мальчику под грудь и ставит его на ноги. Держа за оба прижатые к телу локтя, подталкивает его вверх по ступенькам под самую петлю. Он останавливается перед мальчиком, держа петлю обеими руками.
Мальчик смотрит в глаза Воротиле, пустые, словно обсидиановые зеркала, пруды черной крови, дыры между кабинками сортира, смыкающиеся на Последней Эрекции.
Старый сборщик мусора, лицо утонченное и пожелтевшее, точно китайская слоновая кость, выдувает Таски из своей гнутой медной дудки, будит испанца-шмаровоза, у которого встал. Спотыкаясь сквозь завесу пыли, говно и дохлых котят, выходит блядь, неся охапки мертоврожденных зародышей, рваные гондоны, окровавленные тампоны, говно, завернутое в яркие красочные комиксы.
Обширная тихая гавань с радужно переливающейся водой. Сполохи заброшенных газовых скважин на дымном горизонте. Вонь нефти и канализации. Больные акулы рассекают черную воду, отрыгиваются серой из гниющих печенок, не обращают внимания на окровавленного, сломанного Икара. Нагой Мистер Америка, сгорая от неистовства костяного себялюбия, выкрикивает: “Моя жопа посрамит Лувр! Я пержу амброзией и сру какашками из чистого золота! Мой хуй извергает мягкие брильянты в свете утреннего солнца!” Он сигает с безглазого маяка, целуя и дроча перед лицом черного зеркала, скользит по наклонной с загадочными гондонами и мозаикой тысячи газет сквозь утопленный город из красного кирпича, чтобы осесть в черную жижу с жестянками и пивными бутылками, гангстерами в бетоне, пистолетами, расплющенными и бессмысленными, чтобы избежать инспекции табельного оружия снедаемыми любопытством экспертами по баллистике. Он обслуживает медленный стриптиз эрозии окаменелыми чреслами.
Воротила накидывает петлюна голову мальчика и затягивает узел, лаская его за левым ухом. Пенис мальчика ушел в себя, яйца туги. Он смотрит прямо перед собой, глубоко дыша. Воротила обходит боком вокруг мальчика, пихая его в задницу и оглаживая гениталии иероглифами насмешки. Он заходит мальчику за спину и после серии толчков пропихивает хуй ему в жопу. Потом стоит и вращает бедрами.
Гости шикают друг на друга, перепихиваются и хихикают.
Внезапно Воротила сталкивает мальчика вперед, в пустоту, прочь от собственного хуя. Он придерживает мальчика за кости таза, перебирает своими стилизованными иероглифическими руками и, дотянувшись до шеи мальчика, переламывает ее. Тело мальчика содрогается. Его член восстает тремя сильными рывками, подтягивая вверх лобок, немедленно извергает семя.
Зеленые искры взрываются у него в глазах. Сладкая зубная боль пробивает ему шею вниз по позвоночнику до самой промежности, сотрясая тело спазмами упоения. Все его тело выжимается наружу через хуй. Заключительная конвульсия мечет огромную струю спермы поперек красного экрана, будто метеорит.
Мальчик падает, мягко и нутряно засасываясь в лабиринт грошовых галереек и непристойных картинок.
Его жопа прямо выстреливает острой какашкой. Пердеж сотрясает его стройное тельце. Сигнальные ракеты взрываются зелеными купами на другой стороне реки. Он слышит слабое тарахтенье моторки в сумерках джунглей…. Под неслышными крыльями комара-анофелеса.
Воротила снова натягивает мальчика себе на хуй. Мальчик извивается, насаженный, точно рыба на острогу. Воротила раскачивается у мальчика на спине, тело его пульсирует жидкими волнами. Кровь струится у мальчика по подбородку изо рта, полуоткрытого, сладкого и надутого в смерти. Воротила плюхается вниз с жидким, насытившимся шлепком.
Конурка с синими стенами без окон. Грязная розовая штора закрывает дверь. По стене ползают красные жуки, собираются по углам. Нагой мальчик посреди комнаты тренькает на двухструнном уде, ощупывает взглядом арабеску на полу. Другой мальчик развалился на постели, покуривая кайф и обдувая дымом свой напряженный хуй. Они играют на постели гадальными картами, чтобы посмотреть, кто кого ебет. Жульничают. Дерутся. Катаются по полу, рыча и плюясь, как юные животные. Проигравший садится на пол, уперев подбородок в колени, зализывает сломанный зуб. Победитель сворачивается на постели, делая вид, что спит. Всякий раз, когда второй мальчик подбирается поближе, лягает его. Али хватает его за лодыжку, зажимает ее под мышкой, рукой перехватывает ляжку. Мальчик отчаянно брыкается, стараясь попасть Али в лицо. Вот зажаты и вторая лодыжка. Али нажимает и ставит мальчика на лопатки. Хуй мальчика вытягивается вдоль живота, паря и свободно пульсируя. Али закидывает его руки себе за голову. Сплевывает на хуй. Второй глубоко вздыхает, когда Али вводит свой хуй внутрь. Рты трутся друг об друга, размазывая кровь. Резкий затхлый запах взломанной прямой кишки. Нимун загоняет внутрь как клин, выжимая спермь из второго хуя длинными горячими струйками. (Автор наблюдал, что хуи арабов имеют склонность быть широкими и клинообразными.)
Сатир и нагой парнишка-грек в аквалангах выделывают балетные па в поисках чудовищной вазы из прозрачного алебастра. Сатир ловит парнишку спереди и вихрем разворачивает к себе. Они движутся рывками рыб. Парнишка выпускает серебристую струйку пузырьков изо рта. Белая сперма извергается в зеленую воду и лениво парит вокруг извивающихся тел.
Негр нежно поднимает утонченного китайского мальчика в гамак. Он закидывает ноги мальчика ему за голову и оседлывает гамак. Он проскальзывает своим хуем в мальчиков изящный тугой зад. Он нежно раскачивает гамак взад и вперед. Мальчик вопит, зловещим высоким воем непереносимого восторга.
Яванский танцор в изысканном вращающемся кресле тикового дерева, установленном в гнезде между двух ягодиц из известняка, стягивает американца-мальчика – рыжие волосы, ярко-зеленые глаза – себе на хуй ритуальными движениями. Мальчик сидит, насаженный на него лицом к танцору, вращающему себя круговыми движениями, испуская жидкую субстанцию на кресло. “Уииииииииииии!” визжит мальчик, когда его сперма брызжет на тощую смуглую грудь танцора. Одна из капель ударяется в уголок танцорова рта. Мальчик запихивает ее пальчиком внутрь и смеется: “Чувак, вот это как раз я и называю всасыванием!”
Две арабские женщины со зверскими рожами стащили шортики с маленького светловолосого французского мальчишечки. Они ебут его красными резиновыми хуями. Мальчишечка рычит, кусается, брыкается, заходится в рыданиях, когда его петушок встает и прыскает.
Лицо Хассана вспухает, наливаясь кровью. Губы его лиловеют. Он сдирает с себя костюм из банкнот и швыряет его в открытый сейф, закрывающийся бесшумно.
“Зал Свободы здесь, народы!” орет он со своим липовым техасским акцентом. Десятигаллонная шляпа и ковбойские сапоги все еще на нем, он пляшет Разжижительскую Джигу, заканчивая гротескным канканом под мелодию Она Обдала Волной Жара.
“Да будет так! И не закрыта ни одна дыра!!!”
Пары в барочно изукрашенных сбруях с искусственными крылышками совокупляются в воздухе, вопя, как сороки.
Воздушные акробаты исторгают друг у друга семя в пространстве одним уверенным движением.
Эквилибристы искусно отсасывают друг у друга, балансируя на опасных шестах и стульях, клонящихся над бездной. Теплый ветер несет с собой запах рек и джунглей из туманных глубин.
Мальчики сотнями пикируют сквозь крышу, подрагивая и брыкаясь на концах веревок. Мальчики виснут на разных уровнях, некоторые под самым потолком, а другие в нескольких дюймах от пола. Утонченные балийцы и малайцы, мексиканские индейцы с суровыми невинными лицами и ярко-красными деснами. Негры (зубы, пальцы, ногти на ногах и лобковые волосы позолочены), японские мальчики, гладкие и белые, как китайский фарфор, венецианские парубки с тициановскими волосами, американцы со светлыми или черными чубчиками, спадающими на лоб (гости нежно откидывают их наверх), дующиеся светловолосые поляки с карими глазами животных, арабские и испанские уличные мальчишки, австрийские мальчики, розовые и нежные, с легкой тенью светлых волос на лобке, скалящиеся немецкие юноши с ярко-голубыми глазами вопят “Хайль Гитлер!”, когда под ними проваливается крышка люка. Соллубис срет и хнычет.
Г-н Богато-Вульгарный жует свою гавану, похотливый и мерзкий, раскинулся на флоридском пляже в окружении жеманных блондинчиков-плашкетов.
“У этого гражданина есть Латах, которого он импортировал из Индо-Китая. И вот прикидывает он повесить этого Латаха и отправить своим друзьям телевизионную короткометражку на Рождество. Цепляет он, значит, две веревки – одна как бы на растяжку, а другая – самое то, что надо. Латах же этот поднимается в состоянии кровной вражды, надевает свой костюм Деда Мороза и делает все с точностью до наоборот. Наступает рассвет. Гражданин нацепляет одну веревку, а Латах, как это у Латахов обычно бывает, нацепляет другую. Когда дверцы люка опускаются, гражданин виснет взаправду, а Латах стоит с карнавальной резинкой. Ну, и понятно, имитирует каждое подергивание и каждый спазм. Кончает три раза.
“Этому продувному Латаху палец в рот не клади. Я взял его на один из своих заводов экспедитором.”
Ацтекские жрецы сдирают облачение из синих перьев с Нагого Юнца. Они перегибают его назад над известняковым алтарем, прилаживают ему на голову хрустальный череп, закрепляя два полушария, переднее и заднее, хрстальными винтами. На череп обрушивается водопад, переламывая мальчику шею. Он извергает семя в радуге на фоне восходящего солнца.
Резкий белковый запах семени заполняет воздух. Гости ощупывают руками подергивающихся мальчиков, сосут им хуи, виснут у них на спинах, будто вампиры.
Нагие лейб-гвардейцы вносят искусственные легкие, наполненные парализованными юношами.
Слепые мальчики на ощупь выбираются из громадных пирогов, разложившиеся шизофреники выскакивают из резиновой пизды, мальчики с кошмарными кожными болезнями восстают из черного пруда (студенистая рыба покусывает желтые какашки на поверхности).
Мужчина в белдом галстуке и парадной рубашке, нагой от пояса и ниже, если не считать черных пажей, беседует с Пчеломаткой в элегантных тонах (Пчеломатки – старухи, окружающие себя педиками, чтобы образовать “рой”. Это зловещая мексиканская практика.)
“Но где же скульптурная группа?” Он разговаривает одной стороной лица, другая же корчится в Пытке Миллиона Зеркал. Он дико дрочит. Пчеломатка продолжает беседу, не замечая ничего.
Кушетки, стулья, весь пол начинают дрожать, сотрясая гостей до такой степени, что они превращаются в размытых серых призраков, визжащих в охуелой агонии.
Два паренька отбивают под железнодорожным мостом. Поезд сотрясает их тела насквозь, спускает их, растворяется с дальним гудком. Квакают лягушки. Пареньки смывают сперму с тощих смуглых животов.
Купе поезда: два обдолбанных юных торчка по пути в Лексингтон сдирают с себя штаны в конвульсиях похоти. Один из них намыливает себе хуй и пропихивает его в жопу другому, как штопор. “Бооооооооооооооже!” Оба извергают семя, вставая одновременно. Они отодвигаются друг от друга и натягивают штаны.
“Старый лепила в Маршалле выписывает настойку и сладенькое прованское масло.”
“Геморрой матери-старушки вопит, аж кровью обливается, по Черному Говну…. Док, предположим, это твою мать отодрали в жопу местные пиявки, что так и кишат мерзопакостно…. Деактивируй этот добок, мамаша, меня от тебя уже тошнит”
“Давай заглянем туда и разведем его на рецепт.”
Поезд рвет себе дальше сквозь дымную высветленную неоном июньскую ночь.
Картинки мужчин и женщин, мальчиков и девочек, животных, рыб, птиц, ритм совокупления вселенной течет по комнате, виликий синий прилив жизни. Вибрирующий, беззвучный гул лесной глуши – внезапная тишь городов, когда торчок выправляет баш. Мгновение, когда все замерло в ожидании чуда. Даже Владелец Льготного Билета прозванивает засоренные линии холестерола в поисках контакта.
Хассан визжит: “Это ты натворил, А.Дж.! Ты мне балчху изговнял!”
А.Дж. смотрит на него, лицо отстраненное, как известняк: “Себе в жопу засунь, чурка разжиженная.”
Врывается орда обуянных похотью американских баб. Сочащиеся пизды, с ферм и пижонских ранчо, с фабрик, из борделей, из сельских клубов, особняков и пригородов, из мотелей, с яхт и из коктейль-баров, сдирают с себя одежду для верховой езды, лыжные костюмы, вечерние платья, ливайсы, домашние халаты, бумазейные платьица, брючки. купальники и кимоно. Они вопят, подвизгивают и воют, прыгают на гостей, как бешеные суки в течке. Они рвут ногтями мальчиков-висельников, вопя: “Ты, пидар! Сволочь ты! Еби меня! Еби меня! Еби меня!” Гости с воплями разбегаются, уворачиваясь от висящих мальчиков, опрокидывают искусственные легкие.
А.Дж.: “Позовите моих Швейцеров, черт побери! Охраните меня от этих лисиц!”
Г-н Хислоп, секретарь А.Дж., отрывает взгляд от своих комиксов: “Швейцеры уже разжижились”.
(Разжижение включает в себя расщепление белка и низведение к жидкости, которая впитывается в чье-то другое протоплазменное существо. Хассан, сам видный разжижитель, в данном случае, вероятно, оказывается в выигрыше.)
А.Дж.: “Сачки хуесосные! Куда мужику без Швейцеров? Нас приперли к стене, джентльмены. Сами наши хуи поставлены на кон. Товсь отразить абордаж, г-н Хислоп, и раздайте холодное оружие людям.”
А.Дж. выхватывает абордажную саблю и принимается сечь головы Американским Девчонкам. Он похотливо распевает:
#
Пятнадцать живых на сундук мертвеца
Йо Хо Хо и бутылка рому.
Пей, дьявол всч доведет до конца
Йо Хо Хо и бутылка рому.
+
Г-н Хислоп, скучающий и безропотный: “Ох, Хоссподи! Снова он за старое!” Он вяло размахивает Веселым Роджером.
А.Дж., окруженный и сражающийся против огромного численного превосходства, откидывает голову и орет в мегафон. Сразу же следом тысяча эскимосов в течке хлещет внутрь, хрюкая и повизгивая, хари распухшие, глаза красны и пылают, губы лиловы, накидываются на американских женщин.
(У эскимосов сезон течки начинается, когда племена кратким Летом собираются вместе, чтобы потешить себя оргиями. Лица их распухают, а губы лиловеют.)
Штатный Штемп с сигарой в два фута длиной просовывает голову сквозь стену: “У вас тут что, бродячий зверинец?”
Хассан заламывает руки: “Бардак! Грязный бардак! Клянусь Аллахом, я никогда не видел ничего настолько мерзкого!”
Он бросается на А.Дж., сидящего на рундуке, на плече – попугай, на глазу – повязка, пьет ром из кружки. Он озирает горизонт в большой медный телескоп.
Хассан: “Ах ты дешевая фактуалистская сука! Вали, чтоб и тени твоей больше не падало на мою шумную комнату!”


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE