READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Преступление

3 Форт-Лодердейл

С Атлантики набегают полосатые предвечерние облака, пальмы вразнобой покачиваются под морским ветерком. Труди и Леннокс уселись в патио своего отеля, ждут Джинджера, рассматривают толпу на Коллинз-авеню. Леннокс из принципа заказал минеральную воду, тянет по глотку, а между тем потребность в алкоголе так велика, что он за порцию водки готов на любое преступление.
Леннокс переоделся в голубую рубашку с короткими рукавами и бежевые парусиновые брюки. На Труди желтое платье и белые туфельки. Слой облаков стал плотнее, и, хотя столбы пульсирующего света временами его пробивают, руки и ноги у Труди в гусиной коже. Голос со знакомым акцентом выкликает фамилию, в написании которой Труди украдкой упражнялась, но видит она только внедорожник «додж», затормозивший у отеля. Тонированные стекла опущены, при этом ощущение отсутствия водителя. Дверь распахивается. Вылезает толстяк в кричащей желто-зеленой рубахе, щурится на солнце, потом на Труди, тянет:
— Привет, принцесса!

Труди уверена, он просто не помнит ее имени, они виделись всего один раз, еще в Эдинбурге, перед тем как Джинджер вышел в отставку.
— Джинджер! — улыбается Леннокс, встает и обнимает старого друга. Ну и разъелся же Джинджер. Он теперь что огромный коричневый кожаный чемодан, обтянутый гавайской рубахой.
— Послушай, Рэй, — кривится Джинджер, — не называй меня так, лады? Мне эта кличка никогда не нравилась, она больше для гомика подходит.
Леннокс кивает без энтузиазма — отвыкнуть будет нелегко. Труди освежает в памяти основную информацию об Эдди Роджерсе, известном также как Джинджер: почти сорок лет на службе в полиции Эдинбурга, первая жена умерла за год до его выхода в отставку. Он женился на Долорес Ходж, американке, с которой познакомился в чате любителей бальных танцев. Результатом любовной переписки и нескольких трансатлантических перелетов стало решение связать судьбы, и Джинджер переехал к своей невесте в Форт-Лодердейл.
— А это что? — Джинджер кивает на Ленноксову забинтованную руку. — Тихо сам с собою переусердствовал? — Внезапно вспомнив о Труди, натягивает покаянную улыбку. Они садятся в «додж», Труди на заднее сиденье, едут по Вашингтон-авеню, потом по Пятой улице. Минуют длинный мост, за которым, по словам Джинджера, начинается настоящий Майами.
Труди смотрит на заржавленный, покрытый водорослями танкер, ползущий мимо дока с ослепительно-белыми круизными судами, словно бомж мимо зала, где играют свадьбу. «Додж» выруливает на пятиполосную автомагистраль. Полосы широченные, развязка похожа на ленты Мёбиуса.
Манера вождения у Джинджера агрессивная, как у сериального копа — он то и дело меняет полосы. Труди думала, американцы в большинстве своем надежные водители, по сравнению с британцами, они ведь всю жизнь ездят по дорогам, спроектированным именно для этой цели. Джинджер, похоже, намерен подтвердить свою репутацию безбашенного — в данном случае безбашенного водителя. Он подрезает кабриолет с компанией студентов. Студенты сигналят, Джинджер, хотя и неправ, показывает средний палец, что вполне в американском духе.
— Сучата избалованные, — хмыкает Джинджер, прежде чем сплюнуть. — Думают, они тут круче всех. — Он подсекает другой автомобиль, оттуда тоже сигналят. — Здесь негатив копить не привыкли. Разве только яппи да индейцы — у первых он запределы рабочего места не выходит, у вторых — за пределы резервации, — оглядываясь на Труди, склабится Джинджер. — Верно, принцесса?
Резиновая гримаса Труди на улыбку не тянет; впрочем, Джинджер все равно уже смотрит вперед. Одной рукой Труди проверяет ремень безопасности, другая вцепилась в поручень, да так, что костяшки побелели.
Джинджер живет рядом с пляжем. Квартира у него в кондоминиуме Карлтон-Тауэр, двадцатиэтажном здании рядом с гостиницей «Холидей-инн», всего в квартале от Атлантического океана. А здесь пляж ближе к шоссе, чем в нашем районе, отмечает Леннокс. Снаружи, да еще издали, высотка кажется Ленноксу похожей на муниципальные дома в Британии, но, едва приблизившись, он видит, что ошибся. На первом этаже вместо стен — зеркальное стекло. Джинджер, Леннокс и Труди шагают в просторный холл с ресепшеном, мраморные полы и стены производят впечатление на Леннокса, и на Труди тоже, это видно по изгибу ее тоненьких, в ниточку, бровей. Кругом диванчики и журнальные столики, заваленные глянцем и украшенные пышными композициями из экзотических цветов; Леннокс только со второго взгляда определяет, что цветы искусственные. На ресепшене восседает консьержка, тучная негритянка. Она улыбается Джинджеру, тот жизнерадостно машет в ответ.
— Славная тетка, — бормочет он, как бы оправдываясь перед Ленноксом за презрение к черномазым и узкоглазым, которое, бывало, выражал в полицейской столовке, и подчеркивая, что дело прошлое.
Леннокс душит смешок. Когда дело касается национальной принадлежности, типичного шотландца постигает раздвоение сознания. Поскольку редкий житель этой самой белой в мире страны регулярно видит черные лица, он выбирает как расистские, так и антирасистские взгляды одинаково легко, пользуется даровой определенностью.
В лифте Джинджер нажимает на кнопку четырнадцатого этажа. Игриво и небольно щиплет Ленноксово плечо, подмигивает Ленноксу и Труди, как паре. Труди натянуто улыбается. Они ныряют в коридор, теснота обещает квартирку, где темные, как кроличьи садки, комнатушки разделены обитыми коленкором дверьми, но ожидания снова рушатся — квартирка оказывается квартирой, роскошной и просторной. Гостиная и кухня объединены, из кухни через раздвижные стеклянные двери можно выйти на балкон, две спальни, каждая со своей ванной, плюс еще одна ванная, побольше.
Леннокс недоумевает, зачем в квартире с двумя спальнями три ванных. Он хочет озвучить свои соображения, но тут открывается дверь и входит изящная, элегантная женщина лет под шестьдесят. На поводке у нее вестхайлендский терьер. Терьера отпускают, он бросается к Труди и Ленноксу, виляет хвостом, шумно сопит, тычется в ладони.
— Это Долорес, — говорит Джинджер. Труди и Леннокс сталкиваются с неподдельным восторгом со стороны Долорес. — А этого маленького паршивца зовут Храброе Сердце.
Леннокс терьеру определенно не по вкусу, и «общие корни» не способствуют. Терьер с ненавистью морщит темные, как резиновые, десны, обнажает крошечные зубки. Мерзкая маленькая злюка, того и гляди тяпнет, прикидывает Леннокс.
— Храб-ру-ля! — осаживает Долорес.
Пес будто убавляет пару дюймов в холке, на полусогнутых ползет к сидящему на диване Ленноксу. Вскидывает головенку, словно намеревается тявкнуть, но тут же сворачивается вокруг Ленноксовых ног.
— Видите! — торжествует Долорес. — Вы ему понравились!
— Хороший песик, — произносит Леннокс без энтузиазма, замедленным, сторожким движением тянется к мохнатой холке, ерошит шерсть, смелеет, нащупав дробные косточки. Одной рукой раздавить можно, думает Леннокс, с нескрываемым злорадством откидываясь на спинку дорогущего дивана.
Долорес, похоже, очарована Труди.
— Деточка, вы же просто прелесть. — Тона высоковаты, во взгляде одобрение. Труди смущена, это очень заметно, когда ее рука сама собой тянется к прическе. В следующую секунду лицо Труди застывает при мысли, что придется удлинить список приглашенных на свадьбу.
Долорес берет у Труди сумку и вальсирует в кухню. Джинджер говорил, она преподавала танцы. У Долорес легкие ноги, и вообще она отлично сохранилась, если не считать несколько отвисшего живота. Глаза, как и у Джинджера, сверкают из-под цалаченной челки; Леннокс и некоторые его сослуживцы людей с таким блеском в глазах характеризовали как «всегда готовых». Эти двое и в старости не ограничатся газеткой на сон грядущий.
Долорес уводит Труди; Джинджер в распоряжении Леннокса. Квартирка с иголочки: вещи новенькие, незахватанные, аж блестят. Леннокс отмечает запах — запах курительных палочек, столь характерный для жилищ американцев. Возможно, в Штатах этим средства для уборки ароматизируют. Задумывается, ассоциируется ли Британия с каким-то конкретным запахом, и если да, то с каким. В спальне Джинджер показывает гостю электронный сортировщик монет.
— Сюда мелочь сыплешь, а машинка ее сортирует. До двадцати монет в минуту обрабатывает. Складывает по кучкам и каждую кучку в бумажку заворачивает. Здорово, да?
— Если столько мелочи накопилось, может, просто в банке ее обменять?
— К черту банки. — Джинджер понижает голос, стучит себя по темени и подмигивает. — Они и так с нас дерут не пойми за что.
В соседней комнате, наедине с женщиной, которая старше ее собственной матери, Труди неожиданно для себя оттаивает. Простой человеческой теплоты этой американке не занимать.
— Моя мама вышла за копа и наказала мне не повторять ее ошибку, — сетует Долорес. — А я повторила, причем два раза.
Послушайте опытную женщину: держите его на коротком поводке.
— Я это учту.
Болтовня о свадьбах, платьях и вечеринках просачивается сквозь стены; Джинджер шепчет:
— По-моему, девочки нашли общий язык. А значит, можно безнаказанно слинять. Я тебе такое местечко покажу, супер!
— Идет, — вяло соглашается Леннокс, размышляя, как преподнести это известие Труди. Он принял бы диагноз «депрессия» или хотя бы более мягкий его вариант, «стресс»; проблема в том, что такое принятие априори означает отказ от собственной личности. Во всяком случае, по напряжению, сопровождающему каждое его высказывание, Леннокс понимает: в высказываниях ищут и успешно находят симптомы. И чувствует: методов управления его предполагаемым состоянием, избранных Труди, два — контроль (для нее) и лишение гражданских прав (для него). Логика Труди проста: Ленноксовы мысли будут водить его по замкнутому кругу, в то время как всякая не-подконтрольная рефлексия вредна ему по определению. У нее же, Труди, собственные планы на рефлексию: заменить ее позитивом, например мыслями о свадьбе, о новом доме, о мебели, о будущих детях, о другом доме, попросторнее, и так далее, по накатанным рельсам, по туннелю, в конце которого — смерть. Внезапно появляется Долорес.
— Рэй, я намерена умыкнуть вашу прелестную невесту, мы решили пройтись по свадебным салонам. Надеюсь, мальчики, вы найдете, чем заняться.
— Отлично, — кивает Леннокс. Труди лукаво улыбается ему, Джинджер сально подмигивает.
После ухода женщин Леннокс и Джинджер выжидают несколько минут, садятся в «додж», выруливают на бульвар Бровард, минуют полицейский участок и наконец останавливаются на Двадцать четвертой авеню, возле мужского клуба «Торпеда». Клуб представляет собой одноэтажное бетонное здание, снаружи напоминающее бункер. Над главным входом программа — «Зажигательные танцы».
— «Торпеда» рулит, — сообщает Джинджер.
Дверь подпирает огромных размеров латинос в черной футболке, накачанный тренажерами и стероидами. При виде Джинджера его угрожающий оскал плавно переходит в широченную улыбку.
— Привет, Жеребец! Как жизнь?
— Все в ажуре, Мэнни, — отвечает Джинджер, хлопая Мэнни по мощной спине. — Познакомься: мой друг Рэй, из Шотландии.
— Не «в ажуре» надо отвечать, а «путем», — поправляет Мэнни. Леннокс натягивает улыбку. Их с Джинджером препровождают в темный, похожий на пещеру зал. Леннокс мысленно относит зал к категории заведений, популярных среди копов, мерзавцев, безмозглых молодых и опечаленных жизнью, пожилых мужчин западного мира. Начинает прикидывать, под какую из этих категорий сам сейчас подпадает. Длинный «язык», развет вляющийся на несколько подиумов для танцев вокруг шеста, ведет, как в Мекку, в сверкающий, внушительных размеров бар.
Хотя еще рано, народу хватает, и за редким столиком из тех, что стоят по обе стороны от «языка», есть места. Леннокс выделяет группу полицейских — они в штатском, но неловкость людей, привыкших носить что предписано, бьет в глаза.
На официантках облегающие белые футболки, которые при неоновом освещении отливают голубым. Официантки следят, чтобы бокалы не пустовали; шоу в разгаре. Сначала все довольно вяло, но каждая новая кружка пива добавляет девушкам сексуальности и прямолинейности. Джинджер и Леннокс заказывают ребрышки с жареной картошкой.
— Долорес скажешь, что я ел салат с тунцом, — серьезно говорит Джинджер, — причем без майонеза. Ей не нравится, что я толстею. На будущей неделе у нас финал по бальным танцам.
Леннокс медленно кивает. Скребет стриженую голову.
— Вышибала тебя Жеребцом назвал. Почему?
— Просто кличка такая. В этом заведении я — Жеребец, — с вызовом произносит Джинджер.
Леннокс берет данный факт на заметку. Стискивает стакан, чокается со старым другом.
— За двадцать пятый век.
Пиво хорошо идет, да и текила не хуже. Леннокс поднимается — ему нужно в уборную. Он нетверд на ногах, видимо, от сочетания алкоголя с антидепрессантами. Приходится опереться о край писсуара. Над густой, мощной струей поднимается пар.
«Жизнь не так уж плоха. Мы вычислили сукина сына, который убил Бритни. С ним покончено».
— С тобой покончено, грязная тварь. — Леннокс плюет в большое зеркало, встроенное в кафельную стену. Левой рукой он поднимает правую, словно приносит клятву, сжимает кулак, борясь с ослабшей повязкой и притуплённой алкоголем болью.
Многократно усиленный проигрывателем голос Тины Тернер задается вопросом «При чем здесь любовь». Леннокс идет на свое место, однако дорогу ему преграждает танцовщица. Отработанным движением девушка прижимается лобком к его бедрам. Она раскрашена почти как клоун, вульгарно и ярко, но софит прямо над ними, и даже толстый слой тонального крема не может скрыть глубоких рубцов от прыщей. Круг под софитом как лобное место: видны и глаза с расширенными зрачками, и хищный изгиб узкого рта.
Леннокс в столбняке. Он не чувствует ни рук, ни ног, жизнь сконцентрировалась в области паха. Вот что такое зажигательные танцы. Девушка не прекратит вращательных движений, пока не добьется своего. В Ленноксе поднимается гнев. «Развлечение для стариков и лузеров, для ботаников и тормозов». Глаза у девушки бешеные; Ленноксу ясно: теперь для нее возбудить его и заставить кончить — дело чести. Втянуть его в этот балаган, низвести до отчаянности собственного положения для обкуренной стриптизерши один из способов сохранить лицо. Леннокс понимает это, потому что много раз участвовал в подобных забавах дома, в Эдинбурге, во время холостяцких вечеринок. За агрессией на лицах мужчин Леннокс различает стыд. Знает, что своим нежеланием участвовать в игре, умением быть выше остальных путает им карты, а женщину унижает, отказываясь от единственного товара, который она может предлбжить, от ее сексуальности, пусть даже карикатурной. Для женщины дело не столько в самооценке, сколько в профессиональной гордости, ведь именно таким способом она зарабатывает на хлеб.
Но Леннокс не может поступить иначе, ему приходится одержать победу в этом кошмарном противостоянии.
Внезапно девушка прекращает вращения, лицо ее искажено.
— Гомик, — выплевывает она Ленноксу в ухо и с вязкой улыбочкой переключается на другую потную мошонку. Мужчины за барной стойкой громко подначивают, их облегчение почти осязаемо.
Леннокс садится рядом с Джинджером. Джинджерова голова пульсирует в психоделическом свете лилового софита. Старый друг смотрит на Леннокса сначала враждебно, потом с сальным восхищением.
— Твою мать, Леннокс, этот танец влетел мне в двадцатку, а ты даже не плюнул! Ни на кого, кроме красотки Труди, больше не встает, да? На зверя лассо набросили!
Джинджеров жаргон Леннокса бесит.
— Извини, что пришлось потратиться. — В следующую секунду ход его мыслей меняется: пусть Джинджер думает что хочет. Но направление мыслям уже задано, они далеко от стриптизерши, Труди и Джинджера. Сначала алкоголь дистанцировал преступление; теперь он же, словно крепкий кофе, освежает в мозгу подробности.
Бритни Хэмил. Теперь на зверя действительно набросили лассо. Как Мистер Кондитер отбывает срок? Чем он занят в эту вот секунду? Сошла ли с него спесь сейчас, когда он изолирован от прочих заключенных — даже от прочих насильников — для его же безопасности? Леннокс чувствует внезапное желание узнать наверняка.
— Ты когда-нибудь думаешь о мерзавцах, осужденных за особо тяжкие? — спрашивает он Джинджера. — Как они живут с тем, что совершили?
— Прекрасно живут — потому что они отморозки. Им пофигу. Ну их к чертям, пускай догнивают. — На побагровевшем лице Джинджера замешательство, он машет официантке, дескать, еще пива.
У Леннокса впечатление, что тирада относится к нему в той же мере, что и к каждому преступнику, которого помнит Джинджер. Они чокаются, пьют, но Леннокс чувствует некоторое охлаждение.
В следующий раз Джинджер открывает рот, чтобы пресечь дальнейшие возлияния.
— Хватит, я и так лимит превысил, — отдувается он. Стриптизерша демонстративно облизывает пальцы, которыми только что касалась своей промежности, вертится на шесте у них перед столиком. — Давай выдвигаться потихоньку, — говорит Джинджер, не сводя глаз с девушки, и поднимает стакан одобрительным жестом. — Только пускай сначала эта маленькая киска танец закончит. Черт, Рэй, будь я на двадцать лет моложе...
— Ты все равно годился бы ей в отцы.
— Ах ты сученыш.
Из подвыпившего Джинджера водитель лучше, чем из трезвого: он осторожнее, даже на дорогу смотрит. Они въезжают в прибрежный квартал. В сумерках на всем видится печать запустения. Предприятия малого бизнеса здесь либо разорились, либо держатся на честном слове, думает Леннокс. В квартале, соседнем с «Холидей-инн», бары и дешевые забегаловки набиты пьяными отпускниками, поденными рабочими и попрошайками — последние две категории выживают попустительством и безалаберностью первой. Кругом старики, одинокие и отчаявшиеся. Леннокс с Джинджером заходят в засаленный патио при баре; он существенно отличается от ослепительно-стерильных баров Майами-Бич. Леннокс озвучивает свои наблюдения.
— Во Флориду сотни пенсионеров переехали со своими половинами. Половины успели ласты склеить, а оставшиеся не могут теперь отсюда дернуться. У меня куча знакомых, которые в такой ситуации оказались. — Джинджер проглатывает пиво и требует текилы. — Мечта об обеспеченной старости превращается в ночной кошмар, — продолжает он. Входят, держась за руки, двое мужчин, садятся в углу. — Это заведение за
думывалось как бар для пенсионеров. А теперь сам видишь, что здесь — сплошная голубая луна, тьфу.
Они опрокидывают по нескольку порций текилы и совершают энергичную прогулку по пляжу, чтобы просохнуть перед встречей с женами, настоящей и будущей.
Труди и Долорес явно получили удовольствие от вечернего шопинга.
— В такую жару надо ближе к вечеру по магазинам ходить, — поясняет Долорес.
Труди с вызовом стискивает свертки и пакетики.
— Все это, Рэй, мне необходимо. Конечно, мы должны экономить... но я ведь не спрашиваю, на что ты тратишь деньги.
В Ленноксе поднимается возмущение. «Можно подумать, мне не параллельно, что она покупает».
— Труди, и я не спрашиваю! Я ни слова не сказал!
— Зато посмотрел. Знаю я этот твой взгляд, Рэймонд Леннокс.
— Да какой еще взгляд? — нетвердым языком отпирается Леннокс. — Вечно ты из мухи слона делаешь. Взгляд у меня не правильный, надо же, — взывает он к Джинджеру.
Но разруливает ситуацию Долорес.
— Шопинг у нас лучше всего получается. Придется привыкнуть, юноша. — Долорес игриво ворчит, косится на Джинджера. — Я права, мой жеребчик?
— А то. — Красное Джинджерово лицо багровеет. Или от гордости, или от смущения; а может, и от того, и от другого в комплекте, прикидывает Леннокс.
Джинджер Роджерс предлагает гостям два варианта: либо Долорес везет их обратно в Майами-Бич, потому что он малость перебрал, либо они все вместе идут в его любимый ресторан и ночуют у них с Долорес.
— Мы такси можем взять, — смущается Труди.
— Никаких такси. Пятьдесят баксов — это же грабеж! Утром я вас мигом в отель отвезу. Или Долорес отвезет.
— Ладно, — соглашается Леннокс. Он выходит на балкон, облокачивается о перила. «Холидей-инн», конечно, несколько портит вид на океан. В сгустившейся тьме все еще веет дневным жаром; правда, слабенький бриз холодит голые локти. Из диско-бара доносятся приглушенные высотой пульсирующие звуки. Ленноксу ясно: Труди недовольна. Подобно ей, он мог бы сказать: «Знаю я это выражение лица».
На балконе появляется Джинджер с двумя банками «Миллера». Задвигает за собой стеклянную дверь, протягивает банку Ленноксу.
— Настоящий рай, верно? — Джинджер с интересом ждет Ленноксовой реакции.
— Да, — отвечает Леннокс. Они чокаются банками. Леннокс знает, он бы здесь свихнулся, но он — это он, а Джинджер — это Джинджер.
— Чего тогда вид такой кислый, а, Рэймондо?
— Она меня достала! — Леннокс резко разворачивается, выпитое туманит разум, тяжелит сердце. — Мне по барабану, чего она там накупила. А она от этого только больше бесится. Знаещь, что я должен был сказать? «Давай, детка, продолжай втом же духе — мы ведь на свадьбу копим». А она бы тогда в ответ: «А ты на выпивку перестань транжирить». Я не дал ей возможности меня упрекнуть, так она не растерялась и сама с собой сцену разыграла. Только теперь все еще хуже, она ведь решила, что мне на эту гребаную свадьбу плевать.
В глазах Джинджера появляется мстительный огонек. Он не сводит взгляда с Ленноксова темени. Ленноксу кажется, Джинджер смотрит на что-то живое позади него.
— Вы только сегодня прилетели?
— Да. — Леннокс быстро оглядывается, но за спиной ничего нет.
— Отдохнуть собрались?
-  Да.
— А ты вдобавок на бюллетене после нервного срыва?
Ленноксу понятно, куда клонит Джинджер.
-  Да.
— Решил навестить приятеля, которого пять лет не видел?
— Да, — неохотно соглашается Леннокс, — но я бы так и так...
Джинджер перебивает:
— А она тебя свадебными планами достает?
— Ну, да, вроде того...
— Так скажи ей три волшебных слова, которые время от времени необходимо слышать каждой женщине. — Джинджер
вызывающе улыбается: — Иди к черту!
Стеклянная дверь ползет в сторону, на балкон выскакивает Храбруля, бегает кругами, кокетливо лает.
— Эй, Жеребец! Тащи сюда свою каледонскую задницу. Рэй, тебя тоже касается! Билл с Джессикой приехали!
Билл Риордан — офицер нью-йоркской полиции в отставке. Билл тощий, узкий, однако крепкий, как из гранита; впечатление, будто у него суставов вовсе нет, сплошная кость. Он из тех, кто к старости не оплывает, а усыхает. Его жена Джессика — женщина хрупкая, смотрит с прищуром, улыбается с ленцой. Время наделило ее вторым подбородком, но в целом на жир сильно поскупилось. Билл и Джессика тоже участвуют в финале по бальным танцам, и объективный Леннокс мысленно убавляет Джинджеру шансов. Вся компания перемещается в кухню. Джинджер отводит Леннокса к хот-дожнице.
— Кладешь в вертикальные щели булочки и сосиски, и через секунду все готово, — шепотом хвалится он. — Долорес не одобряет моих восторгов по поводу хотдожницы. — Джинджер косится на Билла, который разговаривает с женщинами. — Хочет, чтоб я за весом следил, у нас же на следующей неделе финал в Палм-Бич.
Они продолжают пить, не замечая, что вечер плавно перетекает в ночь. Решают не ходить в ресторан и заказывают пиццу. Постепенно перемещаются на балкон, рассаживаются в пластиковые кресла. Джинджера заносит. Ленноксу смутно помнятся эдинбургские возлияния. Джинджер, когда пьян, воистину отвратителен.
— Вы, ирландцы, мать вашу, — обращается Джинджер к Риордану, — что вы Нью-Йорку дали, кроме рабочей силы? Всегда количеством берете, знай себе плодитесь, мураши гребаные.
А вот мы, шотландцы, мы прирожденные изобретатели. — Джинджер бьет себя в грудь. —. Верно, Рэй?
Леннокс криво улыбается.
— Нет, Жеребец, это тебе каледонские туманы перспективу застят. — Билл Риордан ничуть не обижен.
—  А как же Йейтс, Джойс, Беккет, Уайльд? — вмешивается Труди. — Ирландцы внесли огромный вклад в западную культуру.
Джинджер достаточно пьян, чтобы смеяться над Труди в открытую.
— Эти чуваки нашему соловью и в подметки не годятся. Я о Робби Вернее говорю. Согласен, Рэй?
— Вот уж меня в этот спор не надо втягивать.
— Прекрати, — кричит Долорес, кулачком пихая Джинджера в грудь. — Я сама ирландка. И датчанка. И шотландка.
У меня дедушка со стороны отца из Килмарнока.
«Килмарнок» она произносит как «Кил-мир-нок».
— Вовремя старик эмигрировал, - поддразнивает Джинджер, добрея на глазах.
Леннокс стращается к Риордану.
— Наверно, в Нью-Йорке на службе несладко приходилось?
Риордан не спешит соглашаться.
— Сейчас, Рэй, Нью-Йорк уже не тот, что раньше. Но я не жалею, что всю жизнь служил в полиции. Ни о едином дне не жалею.
— Как, должно быть, в Нью-Йорке опасно, особенно по сравнению с Британией. На каждом шагу вооруженные банды. — Труди бросает быстрый взгляд на Леннокса, ежится.
На сей раз Риордан машет рукой, даже не дослушав.
— Вот уж не хотел бы я работать в британской полиции без револьвера.
Труди щелкает зубами. Леннокс знает эту привычку, индикатор нервозности.
— Но разве тогда опасность не увеличивается? По-моему, если правонарушителю известно, что полицейский вооружен, вероятность, что он сам задействует оружие, куда выше. Вы, наверно, не одного и не двух человек подстрелили. Я права?
Риордан добродушно улыбается Труди, опускает бокал.
— Деточка, я за все годы службы никогошеньки не подстрелил. Хотя работал в самых опасных кварталах — Бруклине, Бронксе, Квинсе. Можете сами список продолжить. Я вам больше скажу: я не знаю ни одного копа, который бы в человека стрелял. За двадцать пять лет я только дважды вынул револьвер из кобуры.
Труди чуть ли не мурлычет, игра в юное создание и убеленного сединами дядюшку явно затянулась. Перед Ленноксовым мысленным взором список приглашенных удлиняется на два пункта.
— Ох, опять разговоры о работе, — ворчит Долорес. — Девочки, пора оставить мальчиков одних. — Долорес поднимается, пластиковый стул скрежещет по плиточному полу. Джессика следует ее примеру. Труди с минуту колеблется, явно предпочла бы общество двоих пожилых мужчин и одного помоложе обществу двух пожилых женщин, но понимает, что по протоколу шотландских шовинистов на сегодня запланировано дружеское общение, и идет в гостиную.
Джинджер выгибает шею, убеждается, что раздвижные стеклянные двери плотно сомкнулись.
— Потому что теперь в полиции все не так. — Джинджер проглатывает окончания, речь его неразборчива. — Все к такой-то матери полетело. Причем всюду. Выскочек развелось, что собак нерезаных, так и норовят нас, старых коней, поучать.
Верно, Билл?
— Пожалуй, — криво улыбается Риордан. Как и у Леннокса, у него хватает ума не лезть в драку, усердно распаляемую хозяином дома.
— Рэй, а ты что скажешь? — Джинджер бросает вызов, с прищуром смотрит на бывшего сослуживца.
Леннокс судорожно, одним глотком, допивает пиво. Повышение в звании было восемь лет назад. С тех пор его карьерный рост заглох, и все из-за отдельных ублюдков. Пожатием плеч Леннокс в очередной раз уклоняется от ответа.
— Наверно, Жеребец, так уж мир устроен, — хмыкает Билл Риордан.
— Да, но это неправильно. — Джинджер прищуривается, смотрит на Леннокса взглядом прокурора. — И их еще полицейскими называют. Твое дело только Роббо мог осилить. Вот это был настоящий коп!
Леннокс делает глубокий вдох через нос, с удовольствием отмечает, что и на его синусит есть управа.
— Роббо на почве работы свихнулся, для него все кончилось раньше смерти, — чуть не выплевывает Леннокс. Хочет добавить: «А теперь и меня та же участь постигла. И вас заодно».
— Отличный был коп, мать его, — бормочет Джинджер — он, похоже, выдохся. — Внезапно Джинджер спрашивает: — А как там Даги Гиллман? Не изменился? А, Рэй? А? — Голос сходит на нет.
— Гиллман все такой же, — цедит Леннокс.
— Ну конечно... я и забыл, что вы ту куколку поделить не могли. Так он женился?
— Нет.
Повисает пауза. Чтобы при ней не присутствовать, Леннокс поднимается и идет в гостиную, где Джессика играет с Храбрулей, а Долорес разучивает с Труди танцевальные па.
— Я на боковую, — объявляет Леннокс. — После перелета никак не оклемаюсь.
— Эх ты, легковес, — поддразнивает Труди, голова у нее кружится от спиртного и танцев.
В ванной, примыкающей к гостевой спальне, Леннокс заглатывает две последние таблетки и готовится к очередной ночи, надеясь, что антидепрессантов на сегодня достаточно и кошмары отступят. Леннокс ныряет под одеяло. Болтовню и смех из гостиной в его мозгу поглощает привычная пульсация мыслей. Стартует обратный отсчет, как всегда, он предрекает, что измученному, выжатому Ленноксу и сегодня будет отказано в сне. Вместо сна ему полагаются мысли.
«Как тогда, на пятиминутке, Тоул отозвался об Анджеле Хэмил? — Типичная потаскушка, заметил он, снова сунул в рот свою трубку и принялся ее сосать. Курение в офисе запретили, но Тоул таскал трубку с собой, хватался за нее, как за соломинку, когда нервничал. А потом добавил: — Не сомневаюсь, девочку похитил мамашин хахаль. Вокруг женщин такого сорта вечно всякая шваль вьется, сами знаете».
Леннокс моргает, с головой забирается под одеяло. Образы Анджелы, женщины с соломенными волосами и изможденным лицом, обрастают деталями, множатся вокруг него, но не как во сне — мысль, что он в кровати в Джинджеровом доме, ясна до боли.
Наконец Леннокс видит его, Мистера Кондитера: холодные рыбьи глаза, омерзительные, резиновые, вывернутые губы; у ног беспомощная Бритни.
И Рэй Леннокс думает о балконе по ту сторону трещащей от смеха гостиной. Всего-то шагнуть за ограждение, а дальше оно само произойдет. Ни до Извращенца, ни до Бритни, ни до остального ему не будет дела. Всего-то шагнуть. Всего-то шагнуть?


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE