READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Преступление

ШЕСТЬ ДНЕЙ СПУСТЯ  - 23 Холокост

В зеркале, занимающем в ванной целую стену, ему мерещатся множащиеся в дурной бесконечности обнаженные Рэи Ленноксы, и каждый заклеймен материнской неверностью. Он следил за Авриль Леннокс едва ли не с азартом; он наблюдал самоустранение отца и затяжной обман матери, подразумевающий потные подробности, подтасовку совпадений, вымученные предлоги. С подросткового возраста и до тридцати лет ты тщился откреститься от доставшегося тебе в наследство. И вот тебя вытолкнули на подмостки. На тебя направлен резкий свет; ты вынужден раздеваться, догола, до конца; больше тебе не утаить свою ДНК.

Леннокс щелкает выключателем, софиты гаснут, не вдруг, а постепенно. Рывком распахивает — и не закрывает за собой — дверь ванной. Он чувствует прилив, то самое сексуальное побуждение — нет, приказ. «А получится ли у меня с Труди?» — думает он на пороге спальни и входит, как в воду, в пульсирующий свет.
Леннокс плотнее закрывает жалюзи, Труди немедленно включает ночник, словно гроссмейстер с профессиональной привычкой делать ответный ход. Она тоже абсолютно обнажена, в ответ на его порыв она раскрывается ему, ее салонный загар кажется новым костюмом. Руки дрожат — он успел забыть, какое у нее тугое тело. Тончайшие, шелковистые волоски на ее золотистых предплечьях кажутся молочно-белыми; в локтевой ямке кожа младенчески розовая, и этот контраст, усиленный светом зубчатого ночника, на секунду пугает Леннокса. Труди страшно сжать в объятиях — останутся пятна; золотая пряничная девочка, свеженькая, с пылу с жару. Его захлестывает нежность, непреодолимое желание погладить Труди по щеке. Труди, неправильно истолковав этот жест, мягко толкает его на подушку, вот ее узкий, заостренный язычок скользит по его груди, только что подвергшейся действию мочалки, стремится ниже. Несколько томительных секунд играет в пупке. Еще пара беглых мазков — и ее губы берут в кольцо член.
У Леннокса перехватывает дыхание, член твердеет, набухает у Труди во рту. Он смотрит на нее. В глазах ее благодарное удивление, сродни тому, что бывает при встрече со старым другом; она устраивается половчее, в соответствии с более серьезным размером. Леннокс откидывает волосы с ее лба, заправляет за ушки; как она хороша.
Теперь обоим ясно: эрекция не подведет. Труди с восторгом продолжает начатое, Леннокс стонет:
— Погоди, я не хочу так скоро. — И освобождает ее рот, и ложится на нее, и они двигаются ритмично, осторожно, боясь
поверить, что все получается, едва ли не с дотошностью судмедэкспертов фиксируя чудесную созидательную силу каждой секунды.
Они достигают оргазма одновременно, и оргазм бурный. Леннокс эякулирует с почти болезненной интенсивностью. У Труди закатываются глаза, комнату наполняет нечеловеческий крик — Леннокс боялся, что больше никогда его не услышит. Опустошенные, они проваливаются в посткоитальную дрему. Ленноксу мнится, будто он летит через океан, видит Тоула за аналоем в аукционном зале. Кукла, неподвижная, безмолвная, стоит в гробу. Те, другие, торгуются; их скрывают тени, и от них самих разит привидением. Потому что теперь рядом с Ленноксом Лес Броуди, и они оба не дети. За спиной педофил произносит:
— Два миллиона.
— Три миллиона! — выкрикивает Лес.
— Четыре миллиона, — доносится из зала, но в голосах мужчин, скрытых тенями, уверенности поубавилось. Голоса будто
издалека долетают.
Леннокс смотрит Броуди в лицо. Ловит условный сигнал.
— ПЯТЬ МИЛЛИОНОВ! — кричат они с Броуди в один голос, как могут кричать только шотландцы, в пьяном угаре упражняющие глотки инвенциями; шотландцы, подарившие планете Земля свой гимн «За счастье прежних дней». Крик слышен на весь мир.
— Шшшесстть милллионнов, — мямлит педофил.
— Простите, не расслышал. Не могли бы вы повторить? — вопрошает Тоул. — Нет? Значит, последняя цена — пять миллионов. Пять миллионов раз... пять миллионов два... продано... продано Рэю Ленноксу!
Кукла теперь в белом подвенечном платье. Она тянет руки, снимает маску в тот момент, когда Леннокс вырывается из глубокой шахты сна, пота и стеганого одеяла. Открывает глаза. Видит рядом, на подушке, лицо Труди. Спит девочка, улыбается во сне. Леннокс делает благодарный вдох. Несколько секунд, чуть не плача, любуется Труди, потом будит ее поцелуем.
Она тронута и взволнована таким способом пробуждения.
— Рэй, милый... что стряслось? Тебе опять кошмар приснился?
— Нет, мне приснился дивный сон, я видел невесту, всю в белом. — Леннокс обнимает Труди.
Она сворачивается клубочком у его груди и через некоторое время, когда ему кажется, что она снова заснула — так она тиха — произносит:
— Рэй, ты хотя бы Стюарту позвони.
— Потом. — Леннокс через силу улыбается, закидывает руку за голову, чувствует, какие вялые стали мышцы, бицепсы будто сдулись. Надо срочно в тренажерный зал, пока отпуск не кончился.
— Потом так потом, — отзывается Труди, встает, идет в ванную, под гладкой кожей поигрывают мышцы — как у жеребенка. Леннокс любуется упругими ягодицами, безупречными лопатками, пунктиром позвоночника. Труди исчезает в ванной, слышится шум воды.
Стюарт.
Куда девался мальчик с глазами эльфа, чистейшей кожей и золотисто-каштановыми кудряшками?
Похороны отца. С каждой порцией виски Стюартово лицо багровеет еще больше. Отвратительная, тошнотворная еда. Тесто с сосиски, которую жевал Стюарт, хлопьями сыпалось прямо ему в стакан, а он и не видел. Потом потащил Леннокса в угол, в приемную похоронного бюро, и зашелся возбужденным шепотом. Морда свекольная, ноздри раздуваются. У Стюарта и на трезвую голову не было понятия о личном пространстве, а пьяный он всегда подходил удушающе близко.
— И дернул меня черт пойти в кабинете прибраться. Я там в загашнике порнуху обнаружил.
Леннокс устало поднял бровь, дескать, может, помолчишь, но остановить брата у него не было сил. Он всю ночь курил «фрибейз», смесь кокаина с содой и эфиром, у себя дома, в Лите; теперь его мутило и потряхивало. А курить он пошел после консультации у Мелиссы Коллингвуд.
Поднятую бровь Стюарт истолковал как проявление заинтригованности.
— Ты не ослышался, Рэйми, увы тебе и мне! Сам собственным глазам не поверил. Чтобы папа такое смотрел! Я пригласил Джэсмин выпить, так она призналась; когда она в дверное окошко глянула и увидела, как папа весь напрягся, она решила, он мастурбирует. То есть его уже на этом ловили! Ну, Джэсмин смутилась, отвернулась, и тут услышала грохот. Открыла дверь, а папа на полулежит. Он не развлекался. У него был инфаркт.
Бедный, глупый старый папа. Так хотел восстановить мужскую силу, основную часть себя, что умер от лекарств, которые поддерживали в нем жизнь.
Леннокс смотрит на младшего брата, замечает прыщи; вроде раньше их не было. Наверно, недавно повылезли. Вот же идиот, паяц, челюсть на веревочке, весь мир ему театр. Нашему маленькому баловнику Стью драматизм как воздух потребен, он его всасывает без меры, жирует на нем.
— Ты к маме-то подойдешь?
— Сделай так, чтобы мы с ней не пересеклись, — сказал Леннокс, бросив взгляд на заплаканную мать. Труди стояла рядом, утешала. Пыталась объяснить необъяснимое. «Труди, почему Рэй со мной не разговаривает?» Он, конечно, Труди рассказал, но не мог поручиться, что она поверила, не отнесла рассказ к разряду диких домыслов, которым место в «стрессовой» мусорной корзине.
К нему приблизился Джок Аллардайс, за Джоком шла Авриль Леннокс, непроизвольно поглаживая ножку бокала с красным вином. Джокова густая седая шевелюра в потугах на вторую молодость была прилизана гелем, голубые глаза выражали скорбь.
— Послушай, Рэймонд, я только хотел сказать...
— Иди к черту, Мистер Кондитер, и ее с собой прихвати. — Следующая реплика адресована матери. — Вы хоть бы дождались, пока он остынет, предатели!
Он помнит ужас и смущение Джока, полные слез, округлившиеся глаза матери, ее безуспешные попытки выдавить хоть слово в свою защиту, рыдания, утешения Труди и Джеки. Он сразу понял: с его стороны было низко и неуместно обзывать Джока кличкой, которую прицепили педофилу-убийце Хорсбургу. «Дядя Джоки» подобных наклонностей не имел, да и сладкого не любил. Даже сам Хорсбург никогда не использовал сладости в качестве наживки, только огонь и спрайт.
Стюарт сейчас же стал приводить в порядок свое хамелеонское лицо, залебезил, шаркун клубный.
— Ты о чем, Рэй?
— Тебе такое по нраву, — оборвал Леннокс. — Ну так иди к приемному папуле, только без меня.
Этого Стюарт не стерпел. Он сжал кулаки, поднялся на цыпочки, навис над Ленноксом. До его рта, отдающего виски, оставалось не больше дюйма.
— Думаешь, если на своей фашистской службе имеешь дело с дерьмом, значит, тебе все о человеческой природе известно? Да ты, Рэйми, профан, новичок гребаный. Ты не представляешь, что нужно маме, чего она ждет от жизни!
Авриль Леннокс повторяла с закрытыми глазами, как молитву:
— Я во всем виновата, я во всем виновата, я во всем виновата...
Леннокс медленно положил руку Стюарту на грудь, оттолкнул его на пару футов.
— Зато ты прекрасно представляешь. Ну так дай дяде Джоку пару-тройку советов относительно наложения грима. — Леннокс развернулся и побрел к парковке. Над головой клубились тучи; такая же чернота клубилась в душе. Некоторое время Леннокс шел, просто чтобы уйти, а когда опомнился, оказалось, что он на кладбищенской скамье, в голове одна мысль: все эти годы он не мог рассказать — ни отцу, ни кому бы то ни было — о произошедшем в туннеле. И вторая: чего стоило Джону Ленноксу выдать свой страшный секрет.
Послышался хруст гравия под ногами, тощая фигура прошла перед Ленноксом, чтобы ее присутствие на скамейке, на почтительном расстоянии, не стало для него неожиданностью. Лес Броуди смотрел прямо перед собой, щурился на бледное солнце, тщившееся подтвердить собственное наличие в небе, курил. Леннокс хотел попросить оставить его в покое, но Лес молчал, не сводя глаз с темных облаков.
У Леннокса запульсировала артерия на шее, за воротник пробрался холод.
— Нежарко нынче, El Mondo, — наконец заговорил Лес.
Его детское прозвище. El Mondo Леннокса называли только члены семьи — и Лес. Лес был мне все равно что брат, подумал Леннокс.
— Дела как сажа бела, — простонал Леннокс, оглядываясь.
— С делами всегда так. — Лес Броуди тряхнул головой. На губах его заиграла улыбка, он посмотрел на Леннокса, встретил его взгляд. — Но они имеют тенденцию улучшаться.
— Мало того, что моя мать всю дорогу трахалась с этим козлом, так она его еще и на похороны притащила. Отец остыть не успел!
— Джок был его другом, Рэйми.
— Хорош друг, который с твоей женой спит. А тут еще этот паскудник Стюарт...
— Ну, у каждого свои странности. — Лес Броуди кивнул, как в подобных ситуациях все кивают: дескать, не нам над тайнами мироздания голову ломать.
— Ты прав.
— Рэйми, ты должен это изжить.
— Как? Как, черт возьми, изживать прикажешь? — начал было Леннокс. В мозгу всплыл туннель — и поруганный Лес, выходящий на свет в обнимку с велосипедом. — Сам-то ты изжил?
Лес откашлялся.
— Знаешь, Рэйми, что эти скоты со мной сделали? Они меня изнасиловали. Двое, по очереди. Я тебе никогда не говорил, верно? Язык не поворачивался. Двое, по очереди, — повторил Лес Броуди. Вокруг глаз заплясали морщинки, будто он смеялся. — Не успел я подумать: «Слава богу, все», как второй пристроился наместо первого. Я ждал третьего, молодого, да он сдрейфил.
— Черт возьми, Лес, я... — Больше Леннокс ничего не смог сказать. Он убежал. Должен ли он был остаться с Лесом, бороться, кричать и получить свою долю испытания — как настоящий мужчина, по общепринятой формулировке? Этот вопрос
мучил его всю взрослую жизнь.
— Я мог бы рассказать в подробностях, но не стану. — Лес выудил несколько сигарет, предложил Ленноксу, тот не взял. — Лучше расскажу, какой я был злой, как я искал, кому бы сделать больно за то, что случилось со мной, как думал о смерти. Я малость с катушек съехал. — Лес горько улыбнулся. — Не знал, куда деваться от ненависти. Я даже тебя ненавидел, за то, что ты свалил.
— Я, Лес, тоже себя за это ненавидел. Я хотел позвать на помощь, тревогу поднять. Я нашел людей, привел — только
слишком поздно.
Лес затянулся своим окурком.
— Вот и перестань об этом думать. Ты тогда правильно поступил. Если бы ты не сбежал, они бы и с тобой то же самое
сделали — тот, молодой сделал бы. — Лес вскинул брови. — Да ты сам знаешь.
Леннокс еще ниже опустил голову. Он понял: их с Лесом дружба никуда не делась, только окрепла за долгие годы, проведенные врозь. Лес не отверг его, они просто оказались по разные стороны протянувшегося между ними длинного черного туннеля.
— Знаешь, почему я стал полицейским? Я, Лес, хотел найти этих выродков. Я и сейчас сплю и вижу, черт меня дери. Знаешь, сколько я просмотрел снимков в личных делах с тех пор, как в полиции работаю? Все свободное время этому посвящал. Всю базу данных на насильников перелопатил, на всю Британию. Нигде нет. Поэтому я пошел работать в отдел особо тяжких преступлений — чтобы добраться до ублюдков. Чтобы посадить их. Пока без толку. — Леннокс покачал головой. — Наверно они просто исчезли с лица земли. Улыбка Леса Броуди стала шире.
— Да, видно, так и есть.
Леннокс уставился на Леса, боясь поверить. Полицейский вырвался на поверхность прежде, чем Леннокс сумел его остановить.
— Что?! Ты хочешь сказать, что ты их...
Лес Броуди, его старый друг, рассмеялся долгим, невеселым смехом, бросил окурок и каблуком втоптал его в гравий.
— Нет, черт возьми. А жаль. Я столько лет готов был что угодно отдать, лишь бы найти их. Только сейчас им в моей жизни места нет. Не пойми меня неправильно: я очень надеюсь, они больше не могут причинить вреда ни одному ребенку. Но я принял решение: умыть руки, забыть о прошлом.
— Как тебе удалось?
— Мне не удалось, а пришлось. — Лес достал из кармана бумажник, из бумажника — семейную фотографию. — Мне теперь есть о ком волноваться. Я не хочу, чтобы у моей жены был зацикленный психопат-муж, а у моих детей — озлобленный
психопат-отец. Я должен жить для них, а не вынашивать планы мести прошлому. Твоя девушка, Рэй, просто супер. Смотри
не потеряй ее. Не променяй на кучку грязных извращенцев — вот это действительно была бы трагедия.
Тебе подобное миллион раз говорили, ты даже смысл этих слов понимал, но, пока эмоционально не дозрел до принятия их, слова, подобно зернам, посеянным на шоссе, не могли дать всходов. Леннокс еще помолчал, поднялся, как со скамейки запасных, как будто объявили дополнительное время, и пожал руку старому другу. Лес тоже встал, обнял Леннокса, но Леннокс на объятие не ответил, если не считать несмелого хлопка по спине.
— Лес, мне надо пройтись, мозги проветрить, — как бы в оправдание, что размыкает объятие, сказал Леннокс.
— Хочешь, вместе пройдемся?
— Нет, я в порядке.
— Рэй? — Лес Броуди помолчал. — Забудь. Все забудь, друг.
— Увидимся, Лес.
Леннокс брел не разбирая дороги; под ногами чавкала грязь, хрустел гравий. Доносился плеск воды — река виднелась сквозь голые зимние деревья. Он вышел к туннелю, совсем небольшому и нестрашному теперь, когда Леннокс стал взрослым. Он шагнул внутрь, добрался до излома посередине, до мертвой зоны; он хотел, чтобы туннель волшебным образом вновь изменил его. Сделал прежним. А потом захотел, чтобы появились те трое, с виду совсем как люди; те трое чудовищ, изменившие мальчика; чтобы они появились — и встретились лицом к лицу с мужчиной. Он хотел, чтобы хоть что-нибудь случилось. Хотел услышать голоса. Чьи угодно. Пусть хоть что-нибудь случится.
- НУ, ДАВАЙТЕ СЮДА! - взревел Леннокс. - ДАВАЙТЕ, Я ВАС ЖДУ, ГРЯЗНЫЕ СКОТЫ!
Правая рука шарахнула по стене, тщась раздробить крупные шершавые кирпичи. Боль обрушилась, на несколько секунд остановила удары, но Леннокс продрался сквозь нее и потом уже ничего не чувствовал, кроме тошнотворного биения в груди. Дыхание походило на мучительную икоту, гравий впитывал кровь из раздробленного кулака.
Он не знал, сколько времени просидел в туннеле, уткнувшись лицом в колени и что бормотал, подвывая. Его нашли Труди и Олли Нотмен.
— Рэй... мой милый, бедный мой!.. Лес сказал, ты в туннеле... — начала было Труди, потом увидела измочаленную кисть, и ее ротик вытянулся от ужаса и стал походить на пасхальное яичко.
Лес знал, где его искать.
Увидимся, Лес.
И Леннокс принимает решение действительно увидеться. Вот только вернется в Эдинбург — и найдет Лесов телефон в справочнике. Он достанет дружбу из стеклянного хранилища, они успеют, у них еще есть время. Леннокс шевелит пальцами искореженной руки. Берет телевизионный пульт, щелкает по кнопкам.
Попадает на местный канал графства Майами-Дэйд. Испытывает шок — передача называется «Обзор преступлений, совершенных на сексуальной почве». Показывают фотографии мужчин с дикими глазами и непроницаемыми лицами, называют их либо «совершившими преступления сексуального характера», либо «сексуальными агрессорами», Леннокс разницы не видит. Тут же имя, фамилия, расовая принадлежность, цвет волос и глаз, дата рождения и версия «Каравана любви» в инструментовке из тех, которые не дают сосредоточиться в супермаркете.
«Конечно, операцию «Семинар» зрители не увидят, но рожи-то должны на экране появиться», — думает Леннокс. Некоторое время он смотрит передачу, однако участников педофильского семинара не показывают. Те все были белые, а в телевизоре насильники либо чернокожие, либо латиносы. С горькой усмешкой Леннокс переключается на программу, посвященную продаже недвижимости. Женский голос с придыханием произносит:
— Люди, живущие в стеклянных домах... — следует много значительная пауза, затем вымученный кокетливый смешок, —
получают больше удовольствия!
Со слов ведущей выходит, что стоимость роскошного кондоминиума с видом на Саут-Бич, залив Бискейн и центр Майами по сравнению с прошлой неделей упала на двести тысяч долларов. Начинается новая реклама. За столиком у бассейна хлыщ с типажом Кристофера Рива. Хлыщ оснащен лэптопом и мобильником, якобы только что закончил разговор. Поднимает взгляд на камеру.
— Мы не зря назвали новый кондоминиум «Исламорада»* — так мы запрограммировали владельцев недвижимости на радость. — Хлыщ встает, смотрит вдаль, на пристань, машет счастливому семейству, выгружающемуся из яхты. Фокус смещается на высотный дом. И вот телезрители уже в апартаментах, а хлыщ в роли экскурсовода.
Из ванной выходит Труди, обнаженная, если не считать полотенца на голове, смотрит в экран, откуда вещает смазливый риелтор:
— Меня зовут Аарон Резингер, и я не просто продаю мечту — я живу в мечте. Это правда. И если я говорю, что этот жилой комплекс построен с учетом всех современных требований в плане дизайна и является идеальным местом для людей, ценящих роскошь и стиль, мои слова — не просто цветистая реклама.

* Исламорада — в переводе с испанского «пурпурный остров» — населенный пункт, включает в себя следующие острова архипелага Флорида-Кис: Нижний Матекумбе, Верхний Матекумбе, Уиндли-Ки и Плантейшн-Ки.

Я построил этот дом и понял: лучшего места мне не найти. Так что приходите — и убедитесь сами, — навязывается Аарон, затем разражается отрепетированной улыбкой и как бы против воли, с легким пожатием плеч добавляет: — Вам также гарантированы солидные соседи.
Труди в ужасе отворачивается от экрана.
— Спорим, тебя зацепило! — улыбается Леннокс.
— Что?.. — выдыхает Труди.
— Ну, всякие мраморные рабочие поверхности кухонных столов, паркетная доска, встроенные кондиционеры, солнечные террасы, захватывающие дух виды, пристани и парковки.
Я заметил, какие у тебя были глаза... — поддразнивает Леннокс и гладит ей ягодицы, а другую руку держит у нее между ног. — Как думаешь, мы еще успеем...
— Нам пора одеваться, — отстраняется Труди. — Ты разве забыл — мы договорились пообедать с Джинджером и Долорес
и забрать Тианну. — И Труди выключает телевизор.
— Да, ты права, — неохотно признает Леннокс и направляется в ванную посовещаться с другими своими «я», которые все
поют одну песню.
Робин, если в двух словах, справилась, пережила. Джонни и Стэрри взяты под стражу без права внесения залога. Ленноксу сообщили, на какое число назначен суд, ему придется снова лететь в Майами. В трех штатах произведен ряд арестов. Леннокса спрашивали, что он думает о плачевном состоянии одного из арестованных, некоего Джеймса Клемсона, обнаруженного в городской больнице со следами жестоких побоев.
— Полагаю, граждане такого сорта не задумываясь отделают своего, если жареным запахнет, — не моргнув глазом ответил Леннокс офицеру полиции. Тот смотрел в упор, однако было очевидно: дальнейших дознаний не последует.
Ланс Диринг дотянул До приезда «скорой» и лишь потом потерял сознание. По медицинским показателям, он держался еще трое суток, постепенно уступая сепсису, развившемуся в  результате ранений. Леннокс надеялся, что Диринг прочувствовал каждую секунду и что в больнице на нем экономили морфин. Тем, кто привык удовлетворять свои инстинкты путем вынесения смертных приговоров детям, искать у Леннокса сочувствия не приходилось.
Леннокс сидит в ресторане, ждет, когда вернется Тианна, и болтает с внучкой Долорес, по имени Надия, учительницей. Надия приехала поддержать бабушку, которая никак не оправится после потери Храбрули. Накануне, на конкурсе бальных танцев, Долорес была сама не своя, так что Билл и Джессика Риордан легко обошли ее с Джинджером. Джинджер тяжело переживает поражение.
— Нет, вы когда-нибудь слышали, чтоб ирландец танцевал? — вопрошает он сразу Леннокса, Надию, Долорес, Билла и Джессику. Вся компания в ожидании ланча пьет коктейли, ресторан Джинджеров любимый — «Мексикан Кантона».
— А как же Майкл Флэтли? — парирует Джессика.
— Так он гомик; эти танцевать мастера, будь они хоть ирландцы, хоть кто, — усмехается Джинджер. — А я говорю о нормальных гетеросексуальных ирландцах, таких как наш Билл.
— Флэтли — не гей. Он женат, — возражает Джессика, поднося к губам бокал с «Маргаритой».
— Чтоб парень так танцевал и гомиком не был? — ржет Джинджер.
Прямо как в столовке в добром старом Феттс, ловит себя на мысли Леннокс. Думает о Тианне; девочка сейчас с Труди, решение прошвырнуться с ней по магазинам посетило Труди внезапно. Леннокс спрашивает Надию, как одеваются девочки в школе, где она работает.
— Ох, это моя основная головная боль, — отвечает Надия, хрустя кусочком сальсы, обмакнутым в соус. — Постоянно отправляю их домой переодеваться. Десятилетние, одиннадцатилетние, двенадцатилетние девочки носят мини-юбки. У них трусы видны. Обычно я говорю: «Иди домой, детка, надень что-нибудь поскромнее». Они в большинстве своем вовсе не думают о подтексте, для них это просто мода. Считают меня злющей старой девой.  Надия смеется, откидывает со лба длинные локоны. — А что будет, если все на самотек пустить? На девочек начнут заглядываться парни — и взрослые мужчины. А они и рады попой повертеть, сами ведь не понимают, что творят.
В последнюю неделю Леннокс не раз ловил себя на внимании к девочкам-подросткам — что они носят, что читают, какие диски слушают, как разговаривают между собой. Он в курсе: нынешние девочки раньше созревают, у них раньше начинаются месячные. Похоже, процесс взросления сейчас проходит болезненнее, чем когда-либо. Леннокс вспоминает собственное детство, безоблачное вплоть до кошмара в туннеле, обрушившего черный занавес, скрывшего солнце. Впрочем, возможно, именно по этой причине весь предыдущий период видится Ленноксу в розовом свете.
Лес Броуди. Вот кто мог бы рассказать, как оно было до. Потому что Леса случившееся не сломило. Да, верно, он в подростковом возрасте съехал с катушек, хулиганил, но сейчас у него семья, дети, стабильная работа в компании, занимающейся установкой сантехники. Настоящая жертва — Рэй Леннокс. Лес просто принял свою боль и стал жить дальше. Что если бы уголовники изнасиловали не Леса, а Леннокса? Он всего лишь сосал грязный член. Леннокс ловит себя на том, что передергивает плечами. С горькой усмешкой. Сама мысль представляется фарсом, безобидной пантомимой; конечно, она не тянет на крестовый поход. Как бы Ленноке реагировал, как бы все обернулось, если бы их с Лесом поменяли ролями? Пожалуй, гораздо хуже реагировал бы, приходит он к мрачному выводу, делает глоток апельсинового сока, в то время как хочется ему «Маргариту», только он не рискует ее заказать. Он был идиотом, он поддался собственному страху, он даже не понял, что спугнул Дирингову банду.
В одном Леннокс не сомневается: Америка куда более сложная страна, чем ему успело открыться в прежние приезды. Она не сводится к внушительным автомобилям и нелепым с точки зрения британца видам спорта. Верно: здесь даже именитый автор в каждой книге, в разделе «Благодарности», обязан поминать «тот самый вкус» фасованного желе; здесь киношное зверье претерпевает невероятные метаморфозы. Но здесь Леннокс узнал кое-что и о себе. Он привык прятаться за завесой кальви-нистского уныния, которое для его племени все равно что тартан и килт; привык прятаться, поскольку знал: самонадеянность от горьких уроков не спасает. Но теперь он увидел, как поведением скорректировать последствия. Теперь ему было бы трудно применить к прожитому пассивный стоицизм.
— Ну слава богу, а то я умираю есть хочу, — восклицает Джинджер и берет меню, потому что в ресторан входят Труди и
Тианна, довольные, увешанные пакетами и пакетиками; хороша, что я теперь от шопинга избавлен, думает Леннокс. Труди
и Тианна в последнюю неделю постоянно вместе, о них даже говорят теперь «наши девочки», обобщенно. Тианнины темные
волосы зачесаны назад и придерживаются великолепными солнечными очками. На ней темно-красное в белый горошек платье до колена, на шее белый шелковый шарфик, на ногах кремовые носочки и черные туфельки. Именно так обычно выглядит любимая дочка десяти лет.
— Очки просто ФАШ, — хвалит Леннокс.
— Футбольная ассоциация Шотландии, — улыбается Тианна, чмокает его в щеку привычно, как племянница. Труди целует Леннокса в губы, украдкой задействует кончик языка. Достает для него купленный увлажняющий крем, смазывает сухие, шелушащиеся уже щеки, лоб, нос.
— Рэй, тебе надо заняться своей кожей.
Авторитарный совет вызывает ассоциативную цепочку, столь долгое время ускользавшую от Леннокса, что сейчас он буквально смакует ее. С ним обращаются уничижительно, как с ребенком, а он совсем не против. Секс вернулся в их с Труди жизнь спонтанно; почти невозможно представить, что был период без секса. Рухнула еще одна стена; скоро их страсти ничто не будет препятствовать. Как всякий наркотик, секс притупляет разногласия в других вопросах. Жизнь медленно возвращается в состояние, которое Леннокс полагает нормальным.
— Ну, как твои опекуны? Не обижают тебя? — спрашивает Рэй Леннокс Тианну Хинтон, подмигивая Эдди и Долорес Роджерс.
— Нет, они клевые, — хихикает Тианна.
— Вот и славно. А куда бы ты хотела поехать сегодня?
— В Шотландию.
Ленноксу на плечи опускаемся печаль. Завтра они с Труди улетают. Он будет скучать по Тианне. Да и Труди к ней привязалась. Леннокс только вошел во вкус — «девочки» объединились против него, происки «тайного союза» касаются в основном свадебных планов. Однако до отъезда Ленноксу необходимо кое-что сделать. И для этого они с Тианной должны остаться наедине.
Приносят еду, Труди замечает, какой ее жених милый за столом — знай себе работает челюстями, не отвлекается, по принципу «когда я ем, я глух и нем». Леннокс наконец-то надел шорты, к великой радости Труди, его ноги уже не синюшно-белые. Тианна роется в сумочке, выкладывает покупки.
— Я вас не слишком загрузил? — спрашивает Леннокс у Джинджера.
— Что ты. Девчушка прелесть, вовсе не в обузу, — улыбается Джинджер. — Наоборот, она моей Долорес реально кстати —
бедняжка все еще оплакивает паршивца терьера.
Труди вскидывает нежно опушенную руку, смотрит на часы. Леннокс улавливает намек, поднимается, с Труди и Тианной выходит из ресторана. Они садятся в арендованную машину Труди и едут в Майами-Бич. Позади остается виадук Джулии Таттл, соединяющий Майами и Майами-Бич, аллеи пальм, нарядные отштукатуренные особнячки, пышные тропические садики, спускающиеся в залив. Вот куда каждый иммигрант, будь он колумбиец, гаитянец, кубинец или шотландец, должен привезти свою семью, думает Леннокс, чтобы родственники с гордостью сказали: правильно сделал, что иммигрировал. Американская мечта — отнюдь не собственность исключительно американцев, она принадлежит энергичным оптимистам всего мира; жаль, жить этой мечте осталось недолго, ровно до тех пор, пока Штаты не запечатают границы, а они их запечатают, сомневаться не приходится.
Труди останавливается на Олтон-стрит, возле автосервиса, они вдут в «Линкольн», фешенебельный торговый центр с ресторанами, барами, галереями и бутиками. Здесь бьется глянцевое сердце Майами-Бич. У Леннокса на плече черно-оранжевый рюкзак; желая порадовать Труди, Леннокс предлагает заглянуть в галерею Ромеро Бритто, просто заглянуть, проскочить побыстрее — когда видишь нечто, тебя цепляющее, лучше не задерживаться, не вникать, а частично уничтожить собственную способность к восхищению. Труди, впрочем, не рвется в галерею, а увлекает Тианну в ближайший бутик. Потом они идут в интернет-кафе, где заказывают кофе и шарят по сайтам. Тианна и Труди ищут шотландские свадебные бюро, Леннокс заходит на форум «Кикбэк». Ага, вот сообщение Безбашенного-в-Бордовом по теме «Крейг Гордон», однако к Крейгу Гордону, шотландскому вратарю, оно отношения не имеет.
«Я глубоко сожалею о сказанном в адрес Солнечного Луча. Я был пьян, хотя это, конечно, не оправдание. Всякий, кто меня знает, скажет вам, что обычно я себя так не веду».
Леннокс быстро печатает ответ.
«Не беспокойтесь, с кем не бывает. Я тоже малость съехал с катушек и прошу прощения за столь бурную реакцию. И мне известно, что с человеком способен сделать алкоголь. Если мы когда-нибудь встретимся, я угощу вас пивом — или, может, мы оба закажем томатный сок!
Искренне ваш фанат «Хартс»
Рэй».
Они выходят, каждый из своего сайта, усаживаются на диванчик, прилагающийся к интернет-кафе.
— Рэй, куда ты нас вел? Ведь не сюда же? — спрашивает Тианна.
— Нет, но это рядом. Только сначала я хочу расставить все точки над «i». Помнишь, мы говорили о дурных снах и я обещал тебе о них рассказать?
— Помню.
— Рэй, — перебивает Труди, — Тианне совсем не обязательно...
— Пожалуйста, дай мне несколько минут, — настаивает Леннокс. — И сама, кстати, послушай. Я никому об этом не
рассказывал. Ни маме, ни папе, никому. Мне это часто снится, и это было на самом деле. — Он оглядывается. В кафе практически пусто, они устроились в уголке, пьют кофе (Тианне взяли стакан молока) с шоколадным печеньем.
Леннокс говорит тихо, но отчетливо. Привычная авторитарность полицейского исчезла, по крайней мере он ее в собственном голосе не улавливает.
— У меня был очень хороший друг. Его звали Лес, — произносит он, глядя на Тианну. — Однажды — нам было по одиннадцать лет, почти как тебе, — мы поехали кататься на велосипедах и попали в длинный, темный туннель, из тех, по которым поезда ходят. Только он был заброшенный. Там нас поджидали очень, очень плохие люди, пьяные и злые. Они нас поймали. Сначала мы думали, они хотят забрать наши велосипеды. — Леннокс снова взглядывает на Тианну.— поняла ли
она, к чему он клонит.
Тианна обмакивает печенюшку в молоко. Медленно поднимает взгляд. Труди поджала губы, напрягла подбородок.
— Ты говоришь о Лесе Броуди?
— Да, — кивает Леннокс и снова обращается к Тианне. — Мне удалось сбежать, но не прежде, чем они сделали нехорошее. Я об этом никому не рассказывал. Один из них заставил меня сосать его член.
— Рэй, — почти беззвучно вскрикивает Труди. — Это ужас но, может, ты не будешь в подроб... — Осекается на полуслове, смотрит на Тианну.
Маленькая американка смутилась, поверила голову. Но в голосе, хотя и тихом, звучит вызов.
— Да, я знаю... Винc… он тоже так делал... со мной...
Леннокс берет Тианну за подбородок.
— Ты не виновата. Ты всего лишь маленькая девочка. Я был всего лишь маленький мальчик. Я не виноват. Я никому не говорил, потому что мне было стыдно и страшно. Только это не мне следовало так себя чувствовать. Я ничего плохого не сделал. Я не виноват. — Леннокс роняет руку.
Тианна не опускает головы. Не сводит с него глаз.
— Конечно. Ты не виноват. Ты не виноват, Рэй.
— Они отыгрались на моем друге. Ему не удалось вырваться. Я пытался найти помощь, но это заняло слишком много времени. Пока я искал, они делали с Лесом нехорошее.
— Они... — Тианна переходит на шепот, в ужасе оглядывается — не слышит ли кто посторонний. — Они его насиловали?
Не в рот, а в...
— Да, — отвечает Леннокс. — Да, именно так. Лес долго был очень зол. Он был зол, потому что судьба обошлась с ним несправедливо. Но, злясь, он делал больно другим людям. Потом Лес понял: раз он делает больно другим, значит, те, из туннеля, победили. Значит, он все еще в их власти. Лес направлял злобу не на вызвавших ее, а на себя самого и на людей, которых он любил. А так нельзя.
- Да, — кивает Тианна. — Так нельзя.
— Я пытался найти подонков, которое сотворили такое с Лесом. И со мной. Не нашел. Но я их обязательно найду. Не успокоюсь, пока не найду.
— Ты не успокоишься, Рэй, потому что ты хороший. Ты очень хороший, — заверяет Тианна.
— Нет, я не успокоюсь не потому, что я хороший, а потому, что они плохие. Вот мой друг Лес — да, он хороший человек, он перерос свою боль. Ты понимаешь, о чем я?
Да, это правда. У Труди о нем примерно такое же представление: Рэй Леннокс остановился в эмjциональном развитии. В нем всегда будет жить перепуганный маленький мальчик. Остальное — кикбоксинг, полицейский участок, охота на педофилов — лишь тщетные попытки свести на нет произошедшее в туннеле. До тех пор пока Леннокс работает там, где работает, он от прошлого не избавится. Он должен об этом забыть.
Я должен об этом забыть.
Его откровенность пугает Труди, заставляет также быть откровенной, признаться, чтобы жизнь в законном браке не начиналась с грязных тайн. Риелтор... я должна рассказать о риэлторе...
В молчании они выходят из кафе. Леннокс непонятно зачем просит остановить в «Уолгринз», покупает небольшую канистру бензина, чем вызывает у Труди недоумение. Они идут в сторону «Линкольна», однако Леннокс сворачивает на Меридиан-авеню. Позади остаются несколько безликих кварталов.
— Рэй, куда мы идем? — спрашивает не на шутку обеспокоенная Труди.
— Уже близко, — успокаивает Леннокс. Впереди вырисовывается район в стиле арт-деко, плавно переходящий в высотный жилой комплекс северной части Майами-Бич. Они минуют Конференц-центр, Тианна и Труди, измученные жарой, еле
поспевают за Ленноксом.
Внезапно Тианна Мэри Хйнтон вспоминает, как она любит пешие прогулки, как любила гулять в Мобиле; ей не хочется отставать. Она ступает твердо, помогает себе руками, она раскрывается солнцу. Она прятала душу от тех, кто владел ее телом, но они в прошлом, и душа ее ликует, и тело ликует, и кругом солнечный свет, чистый, звонкий, яркий. Тианна вспоминает слова Рэя о Хэнке Аароне и об официантах, которые били после него тарелки. «Где теперь те уроды? Кого их мнение интересует?» Труди Лоу, заразившись примером Тианны, тоже ускоряет шаг.
Они переходят Девятнадцатую улицу — и одновременно вздрагивают. Справа воздух вспарывает огромная зеленая рука. В первый момент кажется, что о помощи просит утопающий, но нет, тут не мольба, тут вызов лазурным небесам. Вызов — и боль. То, что поначалу было принято за водоросли, обвившие запястье, при ближайшем рассмотрении оказывается клубком человеческих тел в натуральную величину, истощенных, агонизирующих. Чем ближе подходят Леннокс, Труди и Тианна, тем навязчивее для всех троих ощущение, что вот-вот они услышат — неизбежно услышат! — хруст костей; дрожит самый воздух. Рука — на вымощенном камнем острове посреди водоема. Они видят фигуру плачущей матери с двумя детьми. На постаменте, под окаменевшей в своем горе семьей, надпись: «Несмотря ни на что, я все еще верю в человеческую доброту». Цитата из дневника Анны Франк.
Охранник в форме, судя по оттенку кожи и чертам лица, скорее африканец, чем афроамериканец, вышел из своей будки, уселся на самом солнцепеке. Кажется, даже машины на Меридиан-авеню гудят тише, почтительнее. Пальмы, статные, торжественные, смотрятся в водоем, перед которым полукругом — колонны, увитые лианами с белыми цветами; все вместе образует навес над мраморной стеной, неоспоримой, как самые кости. На ней, по технологии защиты от вандалов, выгравированы слова и образы, в которых раскрывается история Холокоста. Эту черную хронику ничто не обелит, не исказит и не подчистит; она пребудет вовеки. Имена — сотни, тысячи, миллионы имен взрослых и детей, загубленных в лагерях смерти, — здесь пребудут вовеки.
Полукруг расщепляется мостиком, который ведет на остров, к зеленой руке. В туннеле перечень лагерей, всем известные названия, такие как Освенцим и Бухенвальд, соседствуют с теми, о которых Леннокс никогда не слышал. Бельцек, Пднари, Вестерборк, читает он.
В отличие от другого туннеля, солнечные лучи, острые, как лазер, вскрывают полумрак, льются из потолочных отверстий. По выходе, уже непосредственно на острове, Леннокс, Труди и Тианна видят еще зеленые фигуры, читают имена, выгравированные на внутреннем мраморном круге. Леннокс потрясен количеством одинаковых фамилий, означающих, что с лица земли были стерты целые семьи. Понимали ли нацисты и их приспешники, что прежде всего совершают насилие над детьми, самое масштабное в истории человечества?
— Мне надо поговорить с Тианной, — произносит Леннокс, обращаясь к Труди. — Хорошо, девочки?
— О’кей, — отвечает Тианна. — Но Труди тоже можно послушать.
— Рэй, мы все совершаем ошибки, — осторожно начинает Труди. — Мы все... — Она медлит, вспоминает дурацкую ночь
с риелтором, смотрит на траву, сжимает кулачки; она готова признаться, но, подняв взгляд, обнаруживает, что Леннокс
удаляется вместе с Тианной, он уже в воротах. Первый порыв Труди — броситься еледбм, однако нечто мешает ей, замораживает нервные окончания, приковывает к месту. Ее атакуют мысли, одна страшней другой. Рэй и Тианна столько
времени провели вместе, наедине. Люди, когда остаются наедине, на всякое способны. Рэя в детстве изнасиловали, он
никогда на этот факт даже не намекнул. Какие еще у него тайны?
Труди Лоу охватывает ужас. Она бросается вдогонку. Собственно, много ли ей известно о Рэе Ленноксе? Только то, что лежит на поверхности. Разве она знает о своем женихе больше, чем знала об улыбчивом, белозубом риелторе, который теперь вызывает угрызения совести? Что вообще можно знать о других, если мы видим их сквозь линзы собственного «я»? Труди торопится к воротам. От солнца, как от передержанной касметической маски с эффектом пилинга, щиплет лицо. Оказавшись в саду, Труди щурится, однако Леннокса с Тианной не видит. Влажность по-прежнему зашкаливает.
Труди, чуть живая, выходит на лужайку и, к своему облегчению, на скамейке видит обоих. Слышит Ленноксовы обращенные к Тианне слова:
— Помнишь, как эти подонки давали тебе снотворное, а потом, на яхте, делали с тобой нехорошее? Помнишь, да?
Труди напрягает слух, но не приближается.
— Помню, — запинаясь, отвечает Тианна. — Я думала, мне все снится, только это был не сон. Меня туда отвозила Стэрри.
Они давали мне рогипнол или что-то в этом роде. И мне снился Ланс Диринг, как будто он меня трогает... Я думала, я сама грязная, раз мне такое снится... Диринг сказал: он коп, и он узнает, хорошей я была девочкой или плохой, а плохую девочку он может и в тюрьму посадить... Сказал: его не проведешь — он понял, что я грязная...
— Нет, ты чистая. Это они грязные. Таких людей называют педофилами. Они извращенцы. Скажи, что надо сделать, если тебя трогают или говорят гадости?
— Уйти. Или убежать, — отвечает девочка, кусая нижнюю губку.
— Правильно. А еще надо сказать этому мерзавцу, чтобы он убирался ко всем чертям, — произносит Леннокс. Его бросает в дрожь: он видит потный грязный член перед носом, ощущает его вкус. Касается щетины над верхней губой. Щетина защищает. Прикрывает брешь. Отпугивает подонков. Призвана заявить, может, слишком в лоб: «Я — мужчина». — Надо сказать: убирайся ко всем чертям, ты хорек вонючий!
— Убирайся к чертям! — кричит Тианна. — Убирайся, хорек вонючий!
Труди подходит, касается Ленноксовой руки. Рука словно окаменела.
— Рэй...
Леннокс оборачивается, в его глазах боль, которую Труди принимает за обвинение. «Он знает. Он знает про риелтора. Все знает. Сейчас так и скажет».
Внезапно Леннокс переводит взгляд на Тианну. Труди ясно: у него с этой девочкой установилась связь, тесная связь — с ней, Труди, он никогда не откровенничал. И не будет.
— Молодец. Посылай их к чертям, — наставляет жених-полицейский. — Говори: убирайся к чертям, грязная скотина.
Кричи во все горло, — твердит Леннокс. — Что есть сил кричи. Пусть тебя все услышат, пусть все узнают, весь мир пусть знает. — Под веками Рэя Леннокса — трое из туннеля, трое, втолкнувшие его в чуждый, страшный мир, сделавшие его полицейским. Под веками Рэя Леннокса — Гарет Хорсбург и Ланс Диринг, Джонни и Стэрри. Рэй Леннокс издает первобытный рев, звук поднимается из самого нутра, из глубин души — как обвинение всем плутам, агрессорам и грязным извращенцам, с которыми он, Рэй Леннокс, сталкивался, с которыми сталкивались другие. - УБИРАЙСЯ К ЧЕРТЯМ, ГРЯЗНАЯ
СКОТИНА!
Рев потрясает тихий, почти идиллический садик. Пожилая пара, гуляющая по тропинке, спешит восвояси, от греха подальше.
— Рэй, нам пора, — лепечет Труди, но теперь Тианна в один голос с Ленноксом кричит и не может остановиться:
— УБИРАЙСЯ К ЧЕРТЯМ, ГРЕБАНЫЙ УРОД, ОТВАЛИ, ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ!
Леннокс не владеет собой, каждый его выкрик, как удар. Пора освободиться, ото всего освободиться; в душе накопилось слишком много черных списков и темных тайн. Пора начать их изживать, и не важно, насколько растянется этот процесс. Леннокс и Тианна кричат вместе, кричат до тех пор, пока не выдыхаются. Труди обнимает плачущую девочку.
— Рэй, нам правда пора.
— Погоди. — Леннокс тяжело дышит. Смотрит на Тианну, берет ее маленькие руки в свои. — Они составили список.
В смысле педофилы. Список детей, над которыми они собирались надругаться. Начать, конечно, с матерей. Вот так же они и Робин обманули. В полиции осталась копия списка. — Леннокс достает из рюкзака папку. Бумага, ярко-белая, на солнце отбрасывает почти зеркальные блики. Леннокс достает также канистру бензина и поливает бумагу бензином. Кладет мокрые листы в пустую металлическую урну. — Вообще-то в парке так делать нельзя, но у нас особый случай.
Тианна кивает, Леннокс щелкает зажигалкой. Труди беспокойно оглядывается. Леннокс улавливает ее неодобрение.
— Труди, это надо сделать.
Ярость накрывает ее, как волной.
— Рэй, ты всегда так говоришь! — Труди берет его за плечи, встряхивает. Чего он хочет? Может, сказать ему: ты поймал педофила-убийцу, который много лет наводил ужас на всю Британию? Ты разрушил педофильскую сеть, охватывавшую три американских штата? Это обидит его. Заставит вспомнить содеянное с Бритни, Тианной, Лесом, с ним самим, ударит в лоб: ты их не спас, ты не сумел их спасти. Рэй из тех, кому мерилом служат собственные провалы. — А что потом? Что мы будем делать потом? Что ты будешь делать потом?
— А потом мы... — Леннокс осторожно улыбается..— Потом мы поедем в отель, я позвоню маме и попрошу прощения. — Он трет верхнюю губу, произносит на выдохе: — И побреюсь.
Труди сглатывает комок, видит только карие, полные слез Рэевы глаза. Медленно кивает в знак согласия.
— Вот и все, Тианна, что от них осталось, — произносит Леннокс, глядя на урну. — Твоя мама с ними разобралась, они больше тебя не обидят. Никто тебя не обидит — ни Винc, ни Клемсон, ни Диринг, ни Джонни — никто. Они — мусор, и больше ничего. — Леннокс дает Тианне зажигалку. — Сожги их. Сожги этих ублюдков.
Труди вдыхает сквозь стиснутые зубы.
Тианна смотрит на Леннокса, переводит взгляд на бумаги. Глаза у нее непроницаемые. Она берет зажигалку, наклоняется, оправляет платье. Из-за яркого солнечного света она сначала не видит пламени; лишь почувствовав жар у ладони, лишь отдернув ладонь, понимает: занялось. Леннокс, Труди и Тианна некоторое время наблюдают, как скукоживаются, как чернеют грязные списки, затем молча отворачиваются.
Выход из парка обозначают увитые цветами железные ворота — часть мемориала. Леннокс, Труди и Тианна снова видят два мраморных полукруга, мощеную площадь, зеленую руку. На Меридиан-авеню машин прибавилось. И все же Леннокс вынужден запрокинуть голову в синее небо, перевести взгляд на особняки с верандами, чтобы убедиться: он не в Польше, не на выжженном поле. Через дорогу располагается здание Торговой палаты Майами-Бич, там тоже посетителей полно.
Тианна плачет не таясь: сдавленные, сдерживаемые всхлипы перешли в рыдания. По встревоженному взгляду Труди Леннокс понимает: слезы катятся и по его лицу. Он смотрит на Тианну — а видит Бритни Хэмил, на фото, на том самом, напечатать которое сочли своим долгом все британские газеты.
— Прости, что не смог спасти тебя, — с горечью произносит Леннокс.
Труди хочет заговорить, но Тианна опережает ее.
— Нет, Рэй, ты меня спас. Кроме тебя, мне никто не помог, — выкрикивает Тианна, обнимает Леннокса, он видит: это другая девочка, из другой части света. И она живая, как и положено всякому ребенку. Откуда берутся истории, песни и стихи, думает Леннокс, почему о дорогом и любимом всегда говорят с придыханием? И он плачет вместе с Тианной, плачет от боли — и благодарности за то, что свободен и чист, и за то, что он здесь, под огромной зеленой рукой, под солнцем Флориды.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE