READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Я, мои друзья и героин

Глава 7

Я шаталась по школе совершенно неприкаянной. В классе уже давно образовались компании, завязалась дружба, я же сидела одна. Но хуже было другое: пока я торчала в Испании, всем новеньким объясняли систему гимназии, – достаточно сложную, между прочим, если приходишь из начальной школы. И теперь я всё никак не могла в ней сориентироваться, потому что никаких классных руководителей, заботливо опекающих каждого ученика, там уже не было. Учителям приходилось иметь дело с двумя сотнями ребят из разных классов и курсов, и если ты хочешь писать экзамен на аттестат зрелости, то нужно самому разбираться что к чему, самому выбирать себе занятия и факультативы. Ну или иметь родителей, которые скажут, – делай то, делай это, и вообще, подай пару! В общем, я ничего не понимала, ходила вдоль по стеночке и лишь тупо оглядывалась по сторонам.

Я чувствовала себя совершенно посторонней тут. У других было две недели форы, а когда коллектив только складывается, – это большой срок. Ну что ж, тогда я пустила в ход своё проверенное ещё в первом классе средство. Я стала на каждом шагу перебивать учителей идиотскими репликами, я спорила с ними до пены у рта, по поводу и без повода, когда была права, или просто так. Я снова боролась! Боролась против учителей и школы вообще. Я хотела признания и завоёвывала его, как умела!
Центровой у нас в классе была одна девушка, её звали Кесси. У неё уже была большая грудь, – она была старше нас, ну и выглядела соответственно. Кесси – вот кто пользовался абсолютным авторитетом в школе! Я просто восхищалась ей, и самым моим заветным желанием было сделать Кесси моей подругой.
А ещё у Кесси был невероятно классный друг. Учился в параллельном классе, но был ещё старше. Звали его Милан. Высокого роста, черные волосы до плеч, он носил узкие джинсы и шикарные туфли. По Милану сохли все девочки в школе, и Кесси уважали не только за ее взрослый характер и большую грудь, но и потому что у неё был Милан.
У нас, девочек, были тогда достаточно чёткие представления о том, как должен выглядеть реальный парень. Во первых, он должен носить узкие до треска джинсы а не какие нибудь шаровары, и модные ботинки, лучше всего туфли с орнаментом и на высоком каблуке. Парней в кроссовках мы держали за дураков. Они плевались жеваной бумагой, кидались яблочными огрызками, на переменах пили молоко и играли в футбол. Да нет, – на них мы даже и не смотрели! По настоящему крутыми в наших глазах были те, кто проводил перемены, степенно покуривая на школьном дворе. Крутые пили пиво, а не молоко! Я помню, как впечатляло меня, когда Кесси рассказывала, как Милан умел нажраться!
О, как я хотела, чтобы такой парень, как Милан, хоть раз заговорил бы со мной или, – о чудо! – cтал бы гулять! Как я хотела подружиться с Кесси! Мне казалась таким классным это её прозвище – «Кесси»! Уж я бы старалась изо всех сил, чтобы заслужить такое прозвище! Короче, я чуть не свихнулась, размышляя о том, как бы подружиться с ними.
Я говорила себе: ну что толку интересоваться преподами, которых ты видишь от силы раз в неделю. Ты совершенно не обязана им нравиться! Гораздо важнее быть признанной теми, с кем ты проводишь своё свободное время. Я забила на школу, и с учителями вела себя просто мерзко теперь, ни одного человеческого слова! Впрочем, большинство из них не особенно то и не переживало по этому поводу. По большому счету, им тоже было всё равно; они не пользовались никаким уважением и только изредка хулиганили вокруг. От меня им доставались одни неприятности. Уж кто кто, а я то легко могла поставить на уши весь класс и сорвать урок. Этим то умением я и заслужила себе настоящий авторитет, как среди одноклассников, так и среди учителей!
Я старалась наскрести денег, чтобы купит сигарет и поторчать на уголке, – там, где каждую перемену появлялась Кесси. Я замечала, что чем чаще я там появляюсь, тем вернее она признает меня за свою подругу.
Мы болтали теперь друг с другом и после школы, и, в конце концов, она пригласила меня к себе домой. Мы сидели у неё на кухне и дули пиво до тех пор, пока я чуть не свалилась со стула. Ну да, сидели обсуждали, как у кого идут дела с домашними. У Кесси эти дела с домашними шли примерно так же, как у меня, или даже ещё хуже.
Кесси была внебрачным ребенком. Её мать часто меняла друзей. Этим маминым мужчинам Кесси, конечно, на фиг не нужна была. Ей действительно приходилось тяжело с отмороженными дружками своей матери! Они часто распускали руки, а один из них однажды в завершение романа разломал всю мебель в квартире и выбросил из окна телевизор. Только мама Кесси всё таки отличалась от моей. Она ещё пыталась быть сильной, и поэтому Кесси нужно было приходить домой к восьми.
Вскорости я окончательно разобралась со всеми школьными делами, и заслужила полное признание моих одноклассников, да, это была постоянная изнуряющая борьба! Тут было не до учёбы, – на учёбу просто не оставалось времени, – и днём моего триумфа был день, когда я могла сесть рядом с Кесси.
У неё я научилась прогуливать школу. Если у Кесси не было желания учиться, она торчала целыми часами где то, встречалась с Миланом или просто гуляла.
Прогуливая вместе с ней, я сначала опасалась неприятностей, но потом быстро поняла, что в этом нет ничего страшного. Только на первом уроке отмечали, кого нет.
Со второго урока у преподов так ехала голова от обилия учеников, что отмечать присутствие они были просто не в состоянии. Многим учителям на это вообще было наплевать с высокой колокольни.
В этом возрасте Кесси уже вовсю целовалась с мальчиками и позволяла им себя лапать. Она ходила с ними в «Дом Центра» – молодежный клуб при евангелической церкви, с дискотекой в подвале. Туда пускали только с четырнадцати лет. Кесси было только тринадцать лет, но выглядела она на все шестнадцать, и пускали её беспрепятственно. Мне же, чтобы попасть с ней в «Дом», пришлось целую неделю выклянчивать у мамы бюстгальтер! Честно говоря, он мне не был нужен, просто с ним моя грудь казалась больше, а я – старше. Мама, наконец, сдалась. Я накрасилась как индеец, и тогда Кесси взяла меня с собой в клуб; он открывался в пять вечера.
Первым, кого я встретила в подвале, был один парень из нашей школы. Он учился в девятом и был для меня самым завидным типом в школе. Он был даже лучше Милана! Прежде всего, потому что вёл себя очень самоуверенно. В «Доме» его держали за звезду, и чувствовалось, что он и сам так считает. Его звали Пит.
Компания Пита всегда сидела немного в стороне. Казалось, что эти ребята не хотят иметь ничего общего с тинейджерами, резвившимися повсюду. Вся их тусовка была просто достойна восхищения в своей крутости. Парни в своих узких джинсах, туфлях на высоченной подошве, вышитых джинсовых куртках выглядели просто отпадно.
Самые продвинутые были одеты в куртки из ковров – последний писк!
Кесси знала тут всех и представила меня. Ух, я пришла в дикое возбуждение от оказанной мне чести, ведь все остальные в «Доме» были просто сопляками в сравнении с ними, а мне даже позволили посидеть рядом!
Когда я на следующий вечер явилась в клуб, эта команда уже сидела в полном составе вокруг огромного кальяна. Ха, я даже не знала, что это за штука такая! Кесси объяснила мне, что они курят гашиш, и что я могу к ним присоединиться – если хочу, конечно. Я ничего не знала о гашише, знала только, что это наркотик и что он ужасно запрещен.
Они раскурили, и шланг пошёл по кругу. Все сделали по тяжке, Кесси тоже. Я отказалась. Собственно, я не хотела отказываться, потому что понимала ведь, что другого способа закрепиться в тусовке у меня нет. Но курить наркотики? – нет, я просто не могла себе этого представить, у меня всё таки был серьезный страх перед наркотой!
Мне было ужасно стыдно за такое своё малодушие, и я чувствовала себя очень неуверенно. Эх, лучше всего было бы просто раствориться в воздухе! Я ведь не могла просто так встать и уйти от них. Это выглядело бы так, что я порываю с тусовкой, потому что они курят гашиш, а я трусиха и боюсь. Я сказала им тогда, что меня чисто на пиво тянет, и стала подбирать пустые бутылки, валявшиеся повсюду на полу.
Четыре пустые бутылки можно было сдать в бар за восемьдесят пфеннигов или за одну бутылку пива. Впервые в моей жизни, пока остальные сосали кальян, я напилась, как свинья. Они все говорили о музыке. О музыке, которую я не очень то понимала. Мне нравились тогда «Sweet» и все эти тинейджерские группки. Впрочем, я так напилась, что не могла уже говорить, и слава богу, а то меня посчитали бы за полную дурочку!
Я скоро просекла, какая музыка нравится ребятам, и поторопилась разделить их интересы. Дэвид Боуи и всё такое! Да для меня эти ребята сами по себе были настоящими звездами! Со спины они все выглядели точь в точь как Дэвид Боуи, хотя им всем было где то по шестнадцать лет.
Люди в тусовке отличались от сверстников на такой очень новый для меня манер.
Ребята в компании не пытались переорать других или подраться с кем то, никто не задавался, и все были очень спокойными и вели себя очень ровно. Их преимуществом была полная самодостаточность, они не искали конфликтов с другими. Им было хорошо и так. В общении между собой они были также чудовищно спокойны и неторопливы. Никаких ссор или драк, вместо рукопожатий – поцелуи. Парни задавали тон в компании, но и девушки держались на равных. Во всяком случае, этой дурацкой борьбы и противопоставления между парнями и девушками не было.
Как то раз мы с Кесси, как обычно, прогуливали школу, – последние два урока.
Кесси договорилась встретиться с Миланом у метро, и мы слонялись без дела по станции, ждали Милана, и секли учителей, которые в это время могли всплыть поблизости.
Кесси едва только прикурила сигарету, как я заметила вдруг этого Пита и его друга Кати, тоже паренька из компании. Ну вот – это был тот самый момент, о котором я так часто мечтала! Сейчас или всё или ничего! Я всегда хотела встретить как нибудь Пита и так, между делом, затащить его к себе домой, да нет, я определенно ничего не хотела от мальчика! Как мужчина он меня не мог ещё интересовать, мне ведь было только двенадцать. Я только хотела иметь возможность при случае вставить в разговор: а вот когда Пит был у меня на хате… И тогда остальные может быть подумают, что я гуляю с ним, и – уж конечно, – что я принята в тусу по самые по уши.
И вот мы встретили Пита и Кати. У меня дома в это время никого не было, мама и Клаус работали сутками напролет. И хотя моё сердце билось как сумасшедшее, я громко сказала Кесси: «А ну ка, давай чисто поболтаем с парнями». Мы подошли, разговорились, и уже через пару минут я действительно очень так самоуверенно сказала Питу: «Ну чё, пацаны, погнали ко мне! Там никого. А у бойфренда мамаши есть пара реально крутых шайб: „Led Zeppelin“, „Ten Years After“, „Deep Purple“, Дэвид Боуи, Вудстокский фестиваль».
Я за всё это время уже конкретно поднаторела в таких вещах. Я освоила не только их музыку, но и их язык. Он был другим, как и всё у них, и теперь я старалась использовать при каждом удобном и неудобном случае эти новые выражения, которых нахваталась в компании. Это было гораздо важнее для меня, чем вся английская грамматика или, там, математические формулы.
Пит и Кати были сразу же за. Я мгновенно приободрилась и повела себя как настоящая хозяйка вечеринки. Когда мы пришли ко мне домой, я сказала: «Люди, блин, у меня нет ничего выпить!» Все скинулись, и мы с Кати дернули за бухлом в супермаркет. Брать пиво было дорого и невыгодно. Чтобы хоть немного окосеть, нам пришлось бы выпить пива на несколько марок, и мы решили взять литровую бутылку красного вина за 1,98 – страшная бодяга, но КПД хорош.
Мы сидели и болтали. Речь шла в основном о полиции. Пит сказал, что он постоянно стремается, как бы его не прихватили с хэшем. Гашиш они называли хэшем, – слово пришло из английского. Они говорили и говорили, поносили полицаев на чём свет стоит и сошлись на том, что мы живём в вонючем полицайском государстве.
Я сидела и слушала, разинув рот. Новый, волнующий мир открывался мне! До сих пор как враги человечества мне были известны только авторитарные дворники да управдомы – их нужно было ненавидеть, они всегда мешали тебе жить. Полиция же в моих глазах пользовалась непререкаемым авторитетом. Сейчас же мне вдруг открылось, что весь этот мир дворников в Гропиусштадте – это просто жалкие задворки полицайского мира! Мне открылось, что полицейские гораздо опаснее дворников! Всё, что говорили Пит и Кати, было для меня истиной в последней инстанции.
Когда вино закончилось, Пит сказал, что у него дома ещё есть драп, и мы все возликовали. Пит вышел через балкон на улицу. Мы жили теперь на втором этаже, и наружу я выходила почти всегда через балкон. После стольких лет на одиннадцатом этаже это казалось мне таким романтичным!
Пит скоро вернулся с плиткой гашиша где то в руку величиной. Плитка была разделена на кусочки по грамму, каждый грамм – десять марок. Он вынул огромную соломину, забил в неё немного табака, чтобы не надо было курить до дерева, затем смешал табак с гашишем и втолкнул смесь сверху. Затягиваясь, нужно было запрокидывать голову наверх и трубку держать по возможности вертикально, чтобы пепел не высыпался.
Я внимательно смотрела, что делают другие. Мне было ясно, что теперь, когда Кати и Пит сидят у меня дома, я не смогу сказать нет. Я уверенно сказала им: «Пыхну ка я сегодня с вами, наверное». Я старалась вести себя так, как будто это был мой бог знает какой косяк.
Мы опустили жалюзи, и в тусклом свете, проникшем сквозь них, плавали огромные сизые облака дыма. Я поставила Боуи, затянулась косяком и держала дым в легких, пока не закашлялась. Все были какими то тихими, сидели молча, клевали носами и слушали музыку.
Я сидела и ждала, когда же со мной что нибудь произойдет. Я думала, что теперь, когда я покурила наркотик, со мной должно случиться что то чрезвычайно удивительное. Но я ничего не замечала, только чувствовала себя немного уставшей и окосевшей какой то. Но нет – это явно было вино. Я ещё не знала, что, гашиш, как правило, не дает ничего новичкам, никакого эффекта. Тут нужно регулярно поупражняться, чтобы испытать чувство. Алкоголь срубает гораздо чище.
Вечер продолжался. Я видела, как Пит и Кесси, которые сидели на диване, повернулись друг к другу. Пит гладил руки Кесси и вот, спустя некоторое время, они встали, пошли в детскую и закрыли за собой дверь.
Я осталась наедине с Кати. Он передвинулся ко мне поближе, обнял меня за плечи, и я сразу поняла, что Кати нравится мне больше, чем Пит. Я была на седьмом небе от счастья, что Кати пришел ко мне домой, и теперь вот всеми силами показывает, как я ему интересна! Я всегда боялась, что мальчики относятся ко мне как ребенку, зная, что мне только двенадцать.
Кати стал обнимать меня, и я уже не знала, должно мне это нравиться или нет.
Мне было просто очень жарко. Я думаю – от страха. Я сидела как каменная и всё пыталась поговорить о музыке, которая как раз звучала. Но когда Кати схватил меня за грудь, вернее за то место, где она должна была вырасти, я вскочила и стала изображать лихорадочную занятость, бегая по комнате взад и вперед.
Наконец то из моей комнаты вернулись Пит и Кесси. Они выглядели очень странно. Растерянными, смущенными и какими то печальными. У Кесси было совсем красное лицо. Они старались не смотреть друг на друга и молчали, и я чувствовала, что Кесси пережила какое то очень неприятное событие. Которое ей определенно не доставило никакого удовольствия, да и ему, видимо, тоже.
Пит спросил меня наконец, буду ли я вечером в «Доме». Что что? – и я снова задрожала от счастья. Понятно, я добилась невообразимо многого за этот день! Все произошло так, как я и хотела: я пригласила Кати и Пита домой и теперь могла считать себя одной из тусы. На сто процентов.
Пит и Кесси вышли через балкон на улицу. Кати все ещё стоял в комнате, и у меня опять начался какой то непонятный страх. Всё, больше я не хотела видеть этого Кати! Я так прямо и сказала ему, что сейчас мне нужно убирать в квартире, а потом делать домашние задания, и вообще, я – занятой человек! Мне было совершенно до лампочки, что он там себе подумает! Он всё таки убрался, в конце концов. Я легла в моей комнате и, уставившись в потолок, попыталась разобраться в своих чувствах.
Конечно, Кати выглядел супер, но почему то он мне больше не нравился, да…
Через полтора часа в дверь позвонили. Я глянула в глазок. Тьфу ты, на площадке опять стоял этот идиот Кати! Я не стала открывать и тихонько отошла от двери. Не знаю, я просто боялась находиться с этим типом наедине, а сейчас он был мне совершенно противен! Я вообще как то стушевалась, не знаю отчего, то ли из за этого хэша, то ли из за Кати…
Я лежала на кровати и грустила. Даже теперь, когда я в тусовке, я всё таки не могла чувствовать себя своей среди них. Для всяких похождений с парнями я была ещё слишком маленькой. Я знала точно, что тут ничего бы не вышло. А то, что они говорили о государстве и полиции, мне было совершенно чуждо – хотя бы потому, что прямо меня не касалось.
Несмотря на это, ровно в пять я снова была в «Доме». На этот раз мы пошли не вниз, в клуб, а в кино. Я хотела сесть между Кесси и ещё кем то – подальше от Кати – но он буквально втиснулся между, и, едва выключили свет, снова начал приставать.
Меня как будто парализовало, я не сопротивлялась. То есть, нет, – сначала я просто хотела выбежать вон, но потом сказала себе: «Кристина, это цена за то, что ты в тусовке!» Покорилась судьбе и сидела молча. Не знаю почему, но я всё таки его уважала, этого типа! Он всё пытался закинуть руки себе на шею, но я чуть ли не до судорог сцепила под коленями.
Я была страшно рада, когда фильм закончился, наконец. Я сразу смылась прочь от Кати, нашла Кесси и ей рассказала, добавив, что больше и слышать ничего не хочу о Кати. Ну, она, конечно, ему всё тотчас донесла! Потом выяснилось, что Кесси по уши была влюблена в Кати и страшно страдала оттого, что он не обращает на неё внимания! Сказала, что едва сдерживала слезы, когда видела Кати со мной…
Ну вот, несмотря на это недоразумение с Кати, я в тусовке! Я была, правда, там самой младшей, но тем менее! А то, что я чувствовала себя недостаточно взрослой, чтобы спать с кем то, было всеми понято и принято. Слава богу, здесь было всё иначе, чем у бухарей! Бухарями мы называли тех ребят, которые каждый вечер дули пиво с водкой. Они то совершенно не церемонились с жеманящимися девушками, унижали их и издевались над ними. У нас же грубость была не в почёте. Мы принимали друг друга такими, какие мы есть. Мы все были равны между собой, мы все шли по одному пути! Мы понимали друг друга без долгих слов. И никакой похабщины. Разговоры других нас не очень то занимали. Мы ведь чувствовали себя неизмеримо выше!
Кроме Пита, Кесси и меня все наши работали. И на работе и дома дела у них шли из рук вон. Бухари, – приносили свои проблемы в клуб и, желая от них избавиться, вели себя агрессивно. Мы же стресс оставляли на пороге и, надевая свои парадные одежды, полностью отключались от внешнего мира. Мы курили гашиш, слушали интересную музыку; полный мир и покой. Все говно, через которое пришлось пройти за день, забывалось.
А всё же я чувствовала себя немного другой, посторонней, что ли, в компании. Из за возраста, я думаю. Но другие были для меня примером, и я хотела быть такой же, как они. Я училась у них! Мне казалось, что они знают, как жить, чтобы не захлебнуться во всём этом говне, что нас окружает. Я не хотела и не могла уже ничего слышать ни от родителей, ни от учителей. Для меня моя компания стала самым дорогим в этой жизни.
Конечно, тому, что я так плотно прижилась в компании, были свои причины дома.
Там становилось всё мерзее и невыносимее, а Клаус вдруг оказался настоящим врагом животных. Так мне, по крайней мере, тогда казалось. Он постоянно говорил, что нельзя жить с таким количеством зверей в одной маленькой квартире, и запретил моему догу, которого мне подарил папа, лежать в гостиной.
Я возмутилась! Наши собаки всегда были равноправными членами семьи. И вот теперь явился какой то парень, который говорит, что собаке нельзя лежать в гостиной! Это уже слишком! Но он пошел дальше и хотел запретить собаке спать рядом с моей кроватью, даже предложил мне на полном серьезе построить в комнате настоящую конуру для собаки. Конечно, я этого не сделала.
Потом Клаус предпринял последний бросок, и предложил маме выдворить всех животных из дома. Мама встала на его сторону и сказала мне, что да, так и сделаем, – я, мол, совершенно не забочусь о животных. Это была неправда. Действительно, я не часто бывала дома по вечерам, и тогда им приходилось выгуливать собаку, но всё таки каждую свою свободную минуту я посвящала догу и другим животным.
Мне не помогли ни угрозы, ни мольбы. Собаку отдали. Отдали одной хорошей женщине – она действительно любила животных. Но потом эта женщина заболела раком, и собака оказалась в каком то грязном баре. А ведь это была очень чувствительная собака, у которой при каждом крике поджилки тряслись! Я знала, в этом кабаке мою собачку сломают, и за это несут ответственность Клаус и мама. Все понятно – ничего общего с такими животноненавистниками я больше иметь не хотела!
Это случилось как раз в то время, когда я начала ходить в «Дом» и курить дурь. У меня оставались две кошки, а зачем я была нужна кошкам? Ночью они спали у меня на кровати, и всё. После того, как отдали дога, у меня не оставалось никаких причин бывать дома, да там меня никто и не ждал! Гулять одной мне тоже не хотелось, и поэтому я всячески старалась убить время до того, как откроется «Дом», и ровно в пять срывалась прочь к Кесси и ребятам.
Я курила каждый вечер и уже ничего особенного в этом не находила. Никто не жмотничал, у кого были деньги, тот покупал и делился с друзьями. В «Доме» мы курили совершенно открыто. Церковники, которые приглядывали за клубом, иногда болтали с нами. Разные типы, но большинство из них не имели ничего против гашиша, потому что и сами покуривали. Они были из университета, из разных студенческих движений, где гашиш был в порядке вещей; говорили лишь, что не стоит увлекаться, что это не способ уйти от действительности и всё такое прочее. Но главное, считали они, не пересесть на тяжелые наркотики.
Эти премудрости влетали нам в одно ухо и из другого вылетали. Что было толку нести эту чушь, если они признавались, что и сами пыхают! Мы говорили: «Вы думаете, что если студенты багрят, то всё нормально, – типа они понимают, что к чему. А если рабочий или пэтэушник разок дунет, то это опасно. Это же ерунда!» Они не знали, что на это ответить, и я думаю, их мучили угрызения совести.
Я не курила, только если у меня не было. Тогда я заливалась под завязку вином или пивом. Я начинала пить, едва только придя из школы, или ещё с утра, если прогуливала. Мне нужно было себя как то успокоить. Мне это нравилось – я была в постоянном трансе и не замечала всю эту грязь в школе и дома. Впрочем, что там происходит в школе, мне было и без того совершенно всё равно. Я быстро съехала с пятерок на тройки и двойки.
Я сильно изменилась внешне. Я совершенно отощала, потому что не ела практически ничего. Все штаны стали мне велики. Щёки ввалились, невинное детское личико наконец то пропало. Я помногу простаивала перед зеркалом. Мне нравилось, как я изменилась. Теперь я выглядела почти как и все в компании.
Я полностью помешалась на своем внешнем виде и вынудила маму купить мне туфли на высоком каблуке и очень узкие брюки. Я сделала себе прямой пробор и зачёсывала волосы назад. Хотела выглядеть загадочно. Никто не должен был пройти мимо меня, не обернувшись. Но и никто не должен был заметить, что я совсем не такая крутая чувиха, какой хочу казаться!
Как то вечером Пит спросил меня в клубе, не смотрела ли я мультяшек. Я сказала: «Ну, естественно, старик, тыщу раз!» Я уже много слышала о ЛСД, который они ещё называли пластмассой или кислотой. Я много раз слышала, как кто нибудь рассказывал о своих глюках. Пит ухмыльнулся, и я поняла, что он мне не верит.
Стала сочинять. Я выбрала лучшие места из рассказов других и слепила из них очень живописную картину. Я рассказала уже всё, что знала, но Пита это явно не убедило, – его невозможно было провести, – и я просто застеснялась, наконец. Пит сказал: «Ну всё, хватит, кончай гнать. Короче, если хочешь, то в субботу у меня будет реальная кислота. Тебе тоже перепадет».
Я вся издергалась в ожидании субботы. Я думала, что если попробую ЛСД, то действительно попаду в тусу. Когда в субботу я прибежала в «Дом», Кесси уже сожрала своё колесо, и её перло. Пит сказал: «Ну, раз ты так хочешь, то я дам тебе половину. По первой тебе хватит».
Пит сунул мне клочок папиросной бумаги, в который были завернуты крошки таблетки. Ну я как то не могла проглотить их на глазах у всех. Мне хотелось особой торжественности и церемоний. Кроме того, я всё таки стремалась, что меня застукают с ЛСД. Тогда я пошла в туалет, закрылась там и проглотила таблетку.
Когда я вернулась, Пит с обидой заявил, что я просто спустила всё в сортир! Я с нетерпением ждала, когда же со мной что то произойдет, чтобы остальные поверили, что я действительно сожрала колесо.
Было уже десять, «Дом» закрывался, а меня всё не торкало. Мы с Питом пошли к метро. По дороге встретили двух его корешей, Франка и Паули. Они искали третьего и были как то чудовищно успокоены. Мне они очень понравились. Пит тогда сказал мне: «А, – они на герыче…» То есть, на героине. Правда, в тот момент это не произвело на меня никакого впечатления, настолько я была поглощена своими взаимоотношениями с таблеткой, которая мало помалу начала действовать. Мы спустились в метро, и я вдруг полностью вырубилась! Это был чистый ужас! Мне казалось, что я нахожусь в алюминиевой банке, в которой кто то болтает огромной ложкой. Грохот в туннеле был чудовищный; я думала, что не выдержу. У людей в метро были страшные хари. То есть, собственно говоря, они выглядели как обычно, эти уроды! Только теперь по их лицам было ещё отчетливее видно, какие мерзкие обыватели они все! Я представила себе, что они наверняка едут сейчас из какого нибудь засранного бара или с какой нибудь кретинской работы. Сейчас эти желудки лягут спать, завтра снова на работу, а послезавтра они посмотрят телевизор. И я подумала: Кристина, ты можешь быть счастлива – ведь ты другая! У тебя есть компания, ты врубаешься в тему и сейчас ты смотришь мультики и видишь, какие жалкие и гадкие обыватели едут с тобой! Да, вот примерно так я и думала… И не только тогда, во время последующих сеансов тоже. Потом эти рожи неожиданно испугали меня. Я посмотрела на Пита. Он тоже был как то уродливее, чем обычно.
Его лицо было совсем маленьким в отличие от этих свиных харь. Но он выглядел ещё нормально…
Когда мы вылезли в Рудове, меня перло уже по полной программе. Все огни были невыносимо яркими, а уличные фонари над нами сияли каждый как тысяча солнц. В метро я порядком замерзла, а теперь просто обливалась потом. Мне казалось, что я где то в Испании, а не в Берлине. Всё было как на одном из тех красивых плакатов, которые висели в турбюро в Гропиусштадте. Деревья были пальмами. Улица пляжем.
Я не говорила с Питом. Мне почему то хотелось быть одной в этом потрясающем путешествии.
Пит, которого, конечно, тоже долбило не по детски, сказал, что мы можем пойти к его подруге, если её родителей нет дома. У него там недалеко жила подружка, которую он очень любил. Мы зашли в гараж дома, где она жила. Пит хотел только глянуть, там ли машина родителей. В гараже я пришла в настоящий ужас. И без того низкие потолки опускались всё ниже и пугающе прогибались. Бетонные колонны шатались туда сюда. Автомобиль родителей был там…
Пит, напуганный, сказал: «Чёрт, что за дьявольский гараж здесь!» Потом ему неожиданно показалось, что его одного тут прёт, и он спросил меня: «Ну, так куда ж ты там задевала колесо?» Он взглянул на меня и спустя некоторое время промолвил: «Ёлки палки, девушка, я ничего не хочу сказать, но у тебя зрачки, как блюдца».
Мы вышли из гаража. Снаружи было чудесно. Я села на траву. Одна стена дома была оранжевой, она подалась вперед и словно занялась пламенем – в ней отражалось восходящее солнце. Тени двигались повсюду, так, словно хотели освободить место солнечному свету.
Мы отправились к Питу домой. Пит хорошо рисовал, его картины висели по стенам. На одной из них была намалевана какая то дико жирная кобыла, а на кобыле сидел скелет с косой. Я видела картину уже пару раз и знала, что это смерть. Но сейчас рисунок не испугал меня. У меня были такие наивные мысли, что смерть никогда не завладеет такой толстой лошадью; она уже потеряла власть над ней. Мы долго говорили о картине. Пит дал мне пару дисков. Сказал: «Там есть прибойные темы, очень хороши с кислотой». Я пошла домой.
Мама, конечно, ещё не ложилась. Начался обычный разговор. Где я была… Так дальше не может продолжаться… И вообще… И всё такое… Я чуть не расхохоталась ей в лицо, такой смешной и неуклюжей она мне показалась. Толстая и жирная в своей ночной рубашке, лицо перекошено от ярости. Как те козлы в метро!
Я не говорила ни слова. Мы вообще редко с ней разговаривали теперь. Так, только в самых необходимых случаях. По утрам мы говорили друг другу «доброе утро», и иногда вечером – «спокойной ночи». Ни мама, ни её внимание и забота были мне не нужны, так мне казалось.
Мама, Клаус и я – мы жили как будто в разных мирах. У них не было ни малейшего представления о том, чем я занимаюсь. Они думали, что я нормальный ребенок в трудном возрасте. А что я могла бы им рассказать о своей жизни? Они бы и слушать не стали, просто запретили бы выходить из дому и привет! Маму, между тем, мне было очень жалко: в постоянном напряге, она, уставшая, приходила с работы только для того, чтобы приняться за домашние заботы. Но я думала, что старики сами виноваты, раз ведут такую обывательскую жизнь…

Мама Кристины:

Я часто спрашиваю себя, почему я не заметила раньше, что с Кристиной что то не в порядке. Простой вопрос, но ответить на него искренне я смогла только после разговоров с другими родителями, чьи дети оказались в похожей ситуации – я просто боялась признаться себе в том, что моя дочь наркоманка. И я предпочитала обманывать себя до тех пор, пока это не стало невозможным…
Мой друг, с которым я жила после развода с супругом, заподозрил неладное раньше меня. Но я ему говорила только: «Что ты несёшь? Она же ещё ребёнок!» Пожалуй, это было самой большой ошибкой, вообразить себе, что твой ребенок ещё слишком ребенок. Когда Кристина начала изолироваться от нас, всё чаще избегать общения, предпочитая проводить выходные с друзьями, вместо того, чтобы предпринять что нибудь с нами, – вот когда нужно было задавать себе эти вопросы «отчего» и «почему». Я же отнеслась к этому чересчур легкомысленно.
Когда работаешь, вероятно просто невозможно добросовестно воспитывать детей – времени не остаётся. Так устаёшь, хочется самой отдохнуть, и ты вполне рада, если дети идут своей дорогой. Да, конечно, иногда Кристина приходила домой слишком поздно. Но у неё всегда было наготове какое нибудь оправдание, и я с готовностью ей верила. Такие редкие проступки, как и её временами чересчур строптивое поведение, казались мне вполне естественными для такого возраста, и я думала, что со временем это пройдёт.
Я не хотела принуждать Кристину ни к чему… Я слишком хорошо узнала, что это такое, на собственном опыте. Мой отец был чрезвычайно строгим человеком. В гессенской деревне, где я выросла, он – владелец каменоломни, был уважаемым человеком. Но его воспитание состояло из одних только запретов. О молодых людях мне не следовало и заговаривать, если я не хотела получить оплеуху…
Я хорошо помню одну субботнюю прогулку с подругой. Много дальше, чем в ста метрах позади нас, шли два молодых парня. А тут как раз мой отец проезжал мимо, возвращаясь с футбольного матча. Он остановился и прямо посреди улицы влепил мне пощечину. Втащил меня в машину и отвёз домой. Просто потому, что сзади нас шли какие то парни… Это сделало меня очень упрямой. Мне было шестнадцать лет и я думала: «Когда ж ты, наконец, сдохнешь»?
Моя мама, золотое сердце, не смела и рта открыть дома. Мне не позволили учиться на акушерку, как я того хотела, нет – по настоянию отца я принялась изучать экономику, чтобы потом, как он планировал, вести его бухгалтерию. В это самое время я и познакомилась с Ричардом, моим будущим мужем. Он был на год старше меня и изучал агрономию. Должен был стать управляющим, тоже по желанию своего отца… Сначала мы просто дружили. Но чем больше усилий предпринимал мой отец, чтобы разрушить эту дружбу, тем более упрямой становилась я. И скоро я видела только один выход – забеременеть, чтобы выйти замуж и, таким образом, освободиться от него.
Так и случилось, когда мне было восемнадцать. Ричард сразу же забросил свою учёбу, и мы переехали в северную Германию, где жили его родители. Брак с самого начала оказался безнадёжен. Ещё во время моей беременности, я не могла рассчитывать на мужа – дни и ночи напролёт я проводила одна. У него в голове были только его «Порше», и честолюбивые планы. Никакая работа его не устраивала. Он непременно хотел чего то лучшего, хотел иметь вес среди людей. Он часто и охотно говорил о том, что представляла собой его семья до войны. Его деду в Восточной Германии принадлежали ежедневная газета, ювелирный магазин, мясная лавка. Земли у них ещё оставались. Ричард то мечтал открыть транспортную фирму, то автосалон, то основать с каким то знакомым сельскохозяйственное предприятие. Собственно говоря, нигде дальше первоначальных контактов он не продвигался… Свою досаду он выплёскивал на детей дома, и если я становилась между, то в ход шли и кулаки.
Деньги на жизнь в основном зарабатывала я. Когда Кристине было четыре года, я получила очень хорошее место в брачном агентстве. Если договоры подписывались на выходных, то Ричард помогал мне. Так два года прошли более или менее сносно.
Потом Ричард поссорился с боссом, и я потеряла работу, вот… Ну а Ричард теперь хотел открыть собственное грандиозное по размаху брачное агентство. Местом нахождения штаб квартиры он выбрал Берлин.
В шестьдесят восьмом мы переехали. С переездом я связывала и надежду на второе рождение нашего брака. Но вместо представительного офиса и соответствующей роскошной квартиры мы очутились в двух с половиной комнатах в Гропиусштадте на самой окраине Берлина, – Ричарду не удалось раздобыть необходимый стартовый капитал, и всё пошло по старому… Ричард вымещал свою злобу на мне и детях, а я в лучшем случае подрабатывала где то, – как специалист по торговле. Он же всё никак не мог смириться со статусом одного из тех маленьких людей, что живут в Гропиусштадте.
Я часто думала о разводе, но мне не хватало мужества. Так уж вышло, что те остатки самоуважения, что я спасла от моего отца, разрушил Ричард…
На счастье, я быстро нашла солидную конторскую работу в Берлине за тысячу в месяц чистыми. Это чувство – быть признанной и снова работать – придало мне сил.
Ричард, между тем, со своей болезненной манией величия выглядел всё смешнее; трения между нами становились всё невыносимей. Из массы попыток разорвать отношения так ничего и не выходило. Я была всё таки очень привязана к нему.
Может, потому, что он был моим первым мужчиной. И из за детей, конечно… С детским садом для девочек ничего не получилось, да я бы и не смогла его оплачивать.
Так что даже было неплохо, что хоть Ричард время от времени бывал дома. Так я и откладывала развод до тех пор, пока в 1973 году не почувствовала в себе силы исправить эту ошибку. Я пошла к адвокату…
Я хотела уберечь Кристину от того, что пришлось пережить мне. Ещё при её рождении я поклялась себе: она должна вырасти такой, чтобы с ней никогда не случилось того, что случилось с тобой. Она должна развиваться свободно, без давления со стороны, – всё как говорит современная воспитательная наука. Позже я просто совсем распустила её, всё сходило ей с рук…
После развода мне пришлось искать себе жильё, – Ричард отказался выезжать. Я нашла квартиру в пользующемся налоговыми льготами кооперативе. Она стоила шестьсот марок, включая гараж, хотя у меня не было машины. Собственно говоря, для меня это было слишком дорого. Но выбора у меня не было – пришлось снять. Я хотела наконец то съехать от мужа. Я хотела начать всё заново и для себя и для моих детей; деньги не играли здесь никакой роли!
Ричард был не в состоянии платить за детей. Я сказала себе: что делать, ничего не остается, ты должна взять себя в руки, работать сверхурочно, чтобы хоть что то принести детям. Им же между тем было уже десять и одиннадцать лет, а в детской у них была только самая скромная мебель. Даже приличных кроватей и то не было, – всё с миру по нитке. И у меня болело сердце, что я не могу обеспечить своим детям уютный дом.
Эту свою вину перед детьми я и хотела возместить после развода. Я хотела, наконец, иметь милую квартиру, где я и мои дети чувствовали бы себя дома. Это была моя мечта… Для этого я работала… И для того, чтобы им хватало на что то ещё, на хорошую одежду, на загородные прогулки по выходным; всё это определенно стоило денег.
Я преследовала эту цель с огромным воодушевлением. Я купила им в комнату обои, какие они хотели, красивый детский мебельный гарнитур, и в семьдесят пятом году я смогла подарить Кристине новый проигрыватель. Эти покупки доставляли мне огромное удовольствие, я была так рада, что наконец то могу хоть что то сделать для детей!
И поздно вечером, возвращаясь с работы домой, я приносила им ещё кое чего.
Мелочи, конечно… Но я находила в том несказанное счастье, покупая для них что нибудь в Карштадте или Вертхайме. Как правило, это были уцененные товары.
Иногда какие то особенные сладости, какая то необычная точилка для карандашей и тому подобные безделушки. Девочки бросались мне на шею, и у меня тогда было такое праздничное чувство – прямо как на Рождество!
Сейчас я, конечно, осознаю, что этими жалкими подарочками я просто хотела откупиться от своей совести. Я ведь понимала, что мало времени провожу с детьми…
Деньги – это только деньги. Мне нужно было заботиться о детях, вместо этой сумасшедшей работы… Я и сама сегодня не понимаю, как же я так оставила детей одних. Как будто этими красивыми вещами можно что то восполнить. Лучше бы я получала социальное пособие, пока я нужна была детям. Но получать социальное пособие было для меня позором. Ещё родители вдолбили мне в голову, что человек не должен быть грузом на шее государства. Может, я должна была подать в суд на алименты… Не знаю. В любом случае, от этих бешеных стараний организовать уют в квартире я совершенно потеряла голову, упустив самое важное… Как ни крути, в конце концов я всегда упрекаю себя в этом. Я слишком часто предоставляла детей самим себе. А Кристине определенно нужно было больше поддержки, больше заботы, а она только немного неустойчивей и впечатлительней своей младшей сестры. Тогда я ничуть не думала, что Кристина может покатиться по наклонной. Хотя я каждый день видела, какие сцены разыгрываются в том городе спутнике, где мы жили.
Постоянные драки, бесконечный алкоголь, кто то лежит в сточной канаве… Но я вообразила себе, что если ты будешь примером своим детям, не станешь пьяной болтаться по округе и делать под себя, то все будет в порядке…
Я действительно думала, что всё пойдет как надо. Утром дети уходили в школу, днём возвращались и готовили себе обед, а вечером они часто ходили на ипподром на Липшиц аллее. Они обе очень любят животных…
Некоторое время всё было хорошо. Не считая некоторых сложностей в отношениях между детьми и Клаусом, моим другом, который как раз жил у нас. Дети ревновали меня к нему, и наоборот. Кроме работы, домашнего хозяйства и детей, был же ещё и он, для которого я тоже хотела быть дома! Он один сохранял спокойствие в этой суматохе. И тут я сделала ещё одну тяжелую ошибку – я захотела иметь возможность посвящать ему немного больше времени и позволила нашей младшей переехать к отцу… Он давно заманивал её к себе всеми возможными посулами, потому что чувствовал себя очень одиноко…
Теперь Кристина оставалась совершенно одна, приходя домой из школы. В это то время злой рок и свёл её с этими друзьями… Но как я могла заподозрить такое?
Кесси, её школьная подруга и соседка, с которой они часто проводили время, казалась мне вполне рассудительной девушкой. И мама Кесси время от времени приглядывала за ними обоими. Иногда Кристина была у Кесси, иногда Кесси у нас…
Они обе были в таком возрасте, так двенадцать тринадцать лет, когда из любопытства хочется попробовать всё на свете. И я не была против, когда они ходили вечерами в молодежный клуб, – «Дом Центра» он назывался, – культурное учреждение евангелического центра в Гропиусштадте. Конечно, я была просто уверена, что у церковников то она в надежных руках. То, что молодежи в «Доме» позволяли курить гашиш, – так мне это даже в страшном сне присниться не могло!
Напротив, я успокоилась, видя, что Кристина становится нормальным весёлым подростком, и не так часто тоскует по сестре. С тех пор, как они подружились с Кесси, она смеялась всё чаще. Иногда они обе были так необузданны и нелепы, что и я не могла удержаться от смеха. Откуда же мне было знать, что причиной этого веселья был гашиш или ещё какие то наркотические таблетки?

Моей семьёй была тусовка. У нас там было хоть залейся и дружбы, и ласки, и любви. Уже эти нежные поцелуи при встрече нравились мне невообразимо. Мой отец никогда меня так не целовал. Проблем как будто и не было в компании – мы никогда не говорили о наших проблемах. Никто не пытался грузить других всем дерьмом с работы или из дома. Когда мы были вместе, то жалкий мир, окружавший нас, просто не существовал. Мы говорили только о музыке и о гашише. Иногда об одежде, а иногда о людях, боровшихся с этим полицейским обществом. Они казались нам героями, и мы встречали с полным одобрением известия о том, что где то угнали машину или обчистили банк.
После кислоты я по настоящему породнилась с компанией. Мультики были настоящим кайфом. И я была рада, что не напоролась в глюках на ужас. Это бывает с новичками, – такие приходы, полные ужаса и кошмаров… Нет, у меня всё было благополучно. Значит, мне было можно. Теперь я глотала колёса всякий раз, когда они у меня были.
У меня появилось совершенно новое отношение ко всему вокруг. Я снова стала гулять на природе. Раньше я гуляла с собакой и поэтому ощущала природу как то больше через эмоции собаки. Теперь же я перед прогулкой раскуривала косячок – ну, если ещё, конечно, не была под колесом. Я переживала природу совсем по другому.
Она уже не была такой, какой она кажется всем, – она была лучше! Природа распадалась на отдельные цвета, формы и запахи, и они отражались в моём настроении! Жизнь, которую я вела, казалась мне просто великолепной, и следующие несколько месяцев я была довольна собой на сто процентов.
Потом в компании наступил некоторый застой. Хэш и кислота уже не цепляли… К ним мы полностью привыкли. Обшабашиться дурью или кислотой было самым обыденным делом, не приносящим никаких новых впечатлений. И вот кто то из наших прилетел в клуб и криком прошептал: «Люди, у меня есть, кое что новенькое! Эфедрин! Вещь – атас!» Я сожрала две таблетки эфедрина – возбуждающего средства – не зная точно, что это такое вообще, и залила их пивом – так делали и другие. Ох, пиво это далось мне не без усилий! Я ведь просто люто ненавидела пиво, потому что ненавидела людей, которые нажираются пивом!
Неожиданно оказалось, что клуб просто завален колёсами. В тот же вечер я приняла ещё и «мандракс» – сильное снотворное. Всё мне казалось прекрасным, и наши ребята особенно…
В последующие недели мы плотно сели на колеса и, несомненно, подправили дела в фармацевтической промышленности.
Между тем, в школе у меня было всё больше и больше проблем. Я страшно не высыпалась. Никаких домашних заданий я, естественно, уже давно не делала, но каким то чудом меня перевели в восьмой класс. Только в некоторых предметах, таких как немецкий или обществоведение, у меня ещё получалось, потому что они меня всё таки интересовали…
Но как раз на тех уроках, где я ещё хоть что то делала, возникало всё больше сложностей. И с учителями и с классом. Мне казалось просто невыносимым то, как люди обходились друг с другом в школе. Я помню только одну большую стычку с преподом; он вёл у нас охрану природы. Класс был совершенно апатичен, предмет не интересовал никого, потому что там ничего не надо было записывать или учить. Его болтовня страшно действовала мне на нервы – он обо всём говорил как бы мимоходом. Я слушала слушала, потом вдруг слетела с катушек и рявкнула ему в запале: «Что за бред вы тут несёте! Что у вас называется охраной природы! Давайте начнем с того, что научим людей нормально обходиться друг с другом! Именно этому мы должны в первую очередь научиться в сраной школе! Люди должны быть внимательнее друг к другу! Нельзя давить слабых в погоне за оценками! Зачем эта конкуренция?» И так далее и тому подобное… Этот препод мне ещё нравился. И я в ярости орала на него, потому что думала, хоть он то поймёт, о чём я…
Для меня эта школа была самым вонючим местом в мире. Отношения с учителями не складывались, хоть убей. Солидарности среди учеников не было никакой, все посещали разные курсы, и каждый старался самоутвердится за счёт других. Никто никому не помогал, каждый хотел быть лучшим. Преподы отрывались на учениках – у них была власть ставить оценки. На тех же добродушных преподах, которые не смогли отстоять свой авторитет, отрывались в свою очередь ученики…
Я понимала, что бороться с этим бесполезно, но всё таки продолжала срывать занятия. Большинство в классе поддерживало меня, когда я несла всякую чушь, но когда я пыталась серьёзно говорить о том, что школа это дерьмо, – они молчали.
Ну и фиг с ними, меня это не расстраивало, я хотела признания только в своей компании, где не было всего этого людоедства! Но даже в компании я теперь часто сидела в стороне и реже вступала в разговор. Болтали всё время об одном и том же: хэш, музыка, последний приход, а потом всё больше и больше о ценах на гашиш, ЛСД, и разные таблетки. Я же, как правило, была слишком обдолбана, чтобы разговаривать, и просто тихо сидела, уставясь в стену…
Теперь передо мной была только одна манящая цель, и называлась эта цель – «Саунд». «Саунд» – это дискотека на Гентинерштрассе в Тиргартене. По всему городу плакаты кричали: «Саунд» – самая модная дискотека Европы! Наши ребята всё чаще зависали в «Саунде». Туда, правда, пускали только с шестнадцати лет, мне же едва исполнилось тринадцать, и даже поменяв дату рождения в моем ученическом удостоверении, я всегда боялась, что меня просто не пустят туда.
Я знала, что «Саунд» – это сцена. Там можно было найти практически все наркотики в диапазоне от гашиша, мандракса и валиума и вплоть до героина. Вот там то, наверное, совершенно фантастические люди, думала я! Для меня, маленькой девочки с самой окраины города, попасть в «Саунд» было пределом всех мечтаний; он казался мне сказочным дворцом – сверкание и блеск! Сумасшедший свет, музыка и, конечно, – люди!
Каждый раз я собиралась отправиться туда с ребятами, но всё никак не получалось. Теперь вместе с Кесси мы разработали точный план. В субботу я сказала маме, что собираюсь ночевать у Кесси, а Кесси сказала своей матери, что ночует у меня. Мамы, ничего не подозревая, повелись на эту тему. Ещё с нами должна была идти одна из подружек Кесси, чуть постарше нас. Её звали Пегги. Мы встретились в субботу вечером и теперь ждали её друга Мишу. Кесси мне очень торжественно сказала, что Миша сидит на гере, то есть колется героином, и я волновалась в предвкушении такого знакомства, потому что до сих пор не знала ни одного иглового.
Да…, пришедшим наконец Мишей мы были просто сражены наповал – настолько он был круче наших недоносков! Миша презрительно так смотрел на нас сверху вниз, едва замечая, и я снова подумала о том, что мне только тринадцать, и что до игловых мне ещё очень расти и расти. Я чувствовала себя полным ничтожеством.
Жаль, но через пару месяцев Миша умер.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE

Контакты. ВКОНТАКТЕ. С любовью и заботой о детях. | Купить духи белара, хорошие духи недорого в москве.