READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Я, мои друзья и героин

Глава 16

Этот первый день ломки всё никак не заканчивался. Когда я проваливалась в дрему, мне снился один из типов с берлинской сцены. Он был уже совершенно кончен, повсюду на его теле были открытые куски мяса. Он гнил заживо. Ноги его уже практически отмерли, отсохли и были просто чёрными. Он почти не мог ходить.

От него воняло ещё за два метра: редко кто мог это вынести. Когда ему говорили, что – всё, ему пора в больницу, он ухмылялся всем черепом. Он ждал смерть. Я всё время думала об этом парне. Потом от боли я потеряла сознание. Всё было, как в первый раз: с потом, вонью и блевотой…
На следующее утро я не выдержала. Как то доковыляла до телефонной будки и позвонила маме. Я ревела в три ручья в трубку и молила её позволить мне вернуться в Берлин. Мама была очень холодна. Сказала: «Ага, что то тебе опять плохо? Я думала, ты только иногда колешься… Чего ж это тебя так колбасит?» Я упросила её послать мне срочной бандеролью снотворное. Чёрт, я знала, что в соседнем городке героиновая точка! Это я поняла ещё в свой прошлый приезд, но отправиться туда у меня просто не было сил. Да и кроме того, я никого не знала оттуда, а если нарк оторвался от своей точки, то он одинок и беспомощен, как трудной ребёнок…
Ломка, к счастью, длилась только четыре дня. Скоро всё было позади, а я чувствовала себя совершенно опустошённой. Такой бурной радости, как в прошлый раз, у меня уже не было. Меня тошнило при мысли о Берлине, но и в деревне я не чувствовала себя дома. Я поняла, что совершенно потеряна в этом мире, и старалась об этом больше не думать.
Держало меня только снотворное, что прислала мама, – слишком поздно, правда, – и яблочное вино, которое в огромных количествах кисло в подвале у бабушки. Меня пробило на жор. Я начинала утром с четырёх или пяти булочек, и к полудню съедала так между делом двенадцать пятнадцать хрустящих хлебцов с мармеладом. А по ночам я кормилась у полки с консервированными сливами, персиками и земляникой, заправляя фрукты взбитыми сливками. Раньше трёх не засыпала.
За несколько дней я набрала десять килограмм. Мои родственники радовались, наблюдая, как у меня начинает свешиваться живот, а жопа становится всё толще.
Только руки и ноги оставались такими же тонкими, как и были. А мне это было всё равно! Теперь я наркоманила едой, и в свои узкие джинсы уже не влезала. Получила от сестры её расплывчатые клетчатые штаны – такие, как я носила в одиннадцать лет.
Не проблема! Полегоньку я снова вживалась в наше детское деревенское общество, но – как то не всерьёз… Это было просто как путешествие, как красивый фильм, который, – хочешь не хочешь, – скоро должен закончиться…
Ни с кем я не говорила о наркотиках, да скоро уже и не думала о них. Не хотела портить картинку. Хотя нет – сразу после ломки я написала короткое письмо Детлефу, вложив в конверт двадцать марок на которые просила выслать героину. Это я написала тому Детлефу, которого сама просила соскочить! Впрочем, я не отправила письмо… Было ясно, что он всё равно ничего не пришлёт, а двадцатник сам продавит.
С двоюродной сестрой мы облазили все замки и дворцы в округе и почти каждый день я каталась верхом. Мы часто гуляли по каменоломне, которая когда то принадлежала моему деду. Он успел её пропить, прежде чем сам допился до смерти.
У мамы тоже было нелёгкое детство…
Бабушка рассказывала, что где то в каменоломне должна быть железная дверь, за которой лежат старинные семейные документы, и каждый вечер мы искали эту дверь.
Иногда рабочие забывали вытащить ключ из баггера – тогда мы разъезжали по каменоломне на колёсах. С моей кузиной, – а она была ровесницей мне, – мы снова стали лучшими подругами: не разлей вода! И я рассказала ей о своей любви к Детлефу так, как будто это была обычная тинейджерская любовь. Сказала, что спим вместе, и она сочла, что это в порядке вещей.
Кузина рассказала мне, что каждый раз летом в лагере неподалеку останавливается один парень из Дюссельдорфа, и он ей, в общем то, нравится. Он, правда, хотел от неё всего и сразу, но она не дала: что, это было глупо с её стороны?
Я сказала, нет: она правильно сделала, что не допустила до себя этого лагерника.
Надо беречь себя для того, с кем ей действительно потом захочется гулять. Кузина и все её друзья со своими проблемами прибегали ко мне. Я стала их советницей по всем вопросам. Говорила, как поступить, и советовала не смотреть на жизнь так ожесточенно, прежде всего. Мне то, конечно, все их проблемы казались смехотворными! Но я выслушивала всех, и для каждого у меня был совет. Да уж, я становилась чрезвычайно деятельной, если речь заходила о чужих проблемах – только вот со своими всё никак не могла справиться…
Как то вечером позвонил Детлеф – ух, как я обрадовалась! Сказал, что звонит от клиента. Мы болтали целую вечность – фраер был из щедрых. Я рассказала Детлефу о своём выходе. Что в этот раз чуть не сошла с ума. Он сказал, что ещё не соскочил.
Испугался немного, да и времени нет. Я сказала, что рада его слышать. Спросила, не хочет ли он мне разок написать, как обещал, он сказал, что нет у него такого желания.
Но он позвонит мне, когда в следующий раз окажется у этого клиента.
После этого разговора я снова знала, что мы как муж и жена с Детлефом. Мы принадлежали друг другу – всё равно, чем бы он там не занимался в Берлине.
Вечером перед сном я устраивала минуты памяти по Детлефу. Это было как молитва.
Я считала дни до нашего свидания…
Бабушка регулярно давала мне карманные деньги, а я их железно экономила. Не знаю, зачем. Копить никогда не было в моём характере, но когда у меня набралось сорок марок, я уже знала зачем. Я была по настоящему горда этими сорока марками!
Сорок было для меня магическим числом… Сорок марок стоил дозняк… Сорок марок я требовала с моих клиентов…
Ой, нет! Я сказала себе: «Кристина, не может же быть, что ты тут собираешь на дозу!» Я разошлась тогда и купила себе футболку за двадцать марок, ну, только чтобы разменять эту проклятую сумму! Чуть не забыла – я ведь приехала сюда, чтобы навсегда покончить с героином!
Тем временем моя ссылка заканчивалась. Позвонила мама и спросила, не хочу ли я побыть подольше в деревне. Не раздумывая, я сказала нет. Может быть, если бы она спросила: «Кристина, хочешь провести там всю свою жизнь?» – я бы ещё подумала.
Но для меня это с самого начала было просто путешествием: ужасным в начале, мягким и красивым в конце. И я строго себе установила, что через четыре недели это путешествие будет закончено. Я хотела обратно к Детлефу, с которым мы были почти как женаты…
В день моего отъезда я переоделась. Бабушка и кузина тщетно убеждали меня не снимать клетчатые штаны, которые только сейчас я стала заполнять. Нет – я втиснулась в джинсы! Швы лопнули, молния, как я её не крутила, не сошлась. Я надела мою длинную мужскую чёрную куртку и туфли на высоком каблуке. Снова я была костюмирована под нарка, ещё прежде, чем оставила бабушку. Так, – в расстегнутых штанах, – я поехала обратно в Берлин…
Прямо с утра заявилась на Цоо. Детлеф и Бернд были там, а третьего из компании, Акселя, не хватало. Я подумала, что он, должно быть, отошёл с клиентом.
Ну вот: восторг и объятия! Я заметила, как они рады, что я снова с ними. Прежде всего, конечно, Детлеф радовался. Я спросила его: «Ну что, ты откололся и нашёл хорошую работу?» – и мы все втроём посмеялись.
Я спросила: «Как Аксель?» Парни так смешно переглянулись, и после некоторой заминки Детлеф сказал: «Ах, ну да, ты ещё не знаешь, – он ведь умер…» Ох ты! Меня просто срубило! Я еле могла дышать! Только сказала: «Да вы спятили…» Но это была правда.
Так, – теперь, значит, Аксель… Аксель, в чьей квартире мы провели столько ночей! Который каждую неделю стелил мне свежее бельё в своей вонючей нарковской берлоге! Которому я всегда приносила его дурацкого тунца, и который выставлял мне йогурты! Единственный, к кому я могла прийти со своими проблемами, если мы ругались с Детлефом. Единственный, перед кем я могла выплакаться, если что.
Потому что он единственный выслушал бы и понял…
Я спросила: «Как это случилось?» Детлеф сказал: «Да…, в каком то сортире нашли его с иглой в руке…» Для обоих смерть Акселя была вроде как прошлогодним снегом. Казалось, что им почти неинтересно говорить об этом.
А я всё думала об этом дурацком тунце, которого я ему всегда покупала, он так любил его… Никогда в жизни больше не куплю тунца! Оглянулась на Детлефа, подумала: ему же теперь негде спать! Осторожно спросила: «Ребята, вы ещё живете в его квартире?» Детлеф ответил: «Да нет, его мать уже разобралась с квартирой. Живу сейчас у одного фраера…» Я сказала: «Ну и дурак!» Мне стало ясно, что я навсегда потеряла Детлефа. Он живет у фраера! Это резануло меня почти так же, как и смерть Акселя.
Детлеф успокоил: «Фраер в полном порядке. Ещё молодой, так, лет двадцать пять, и никакого живота. Я ему уже рассказывал о тебе. Можем вместе у него спать».
Мы погнали на точку, и Детлеф купил ширева. Встретили там ещё пару знакомых.
И я говорила каждому: «Вот говно то с Акселем, да?» Но что то никто не въезжал, и тогда я ещё пару раз сказала себе самой: «Вот говно то с Акселем!» Мы пошли в туалет на Бюловбоген. Детлеф хотел вмазаться, а я пошла ассистировать. Ждала, что он предложит мне ширнуться. Может быть, я и отказалась бы тогда, ну – чтобы показать ему, какая я сильная и как круто справилась с отколом!
Но Детлеф и не думал ничего предлагать. А мне было так плохо…! Аксель умер, и я думала, что не перенесу этого. Пока Детлеф готовил, мне всё сильнее хотелось вмазаться. Я думала: ну один крохотный укольчик меня не посадит, а так хоть это говно со смертью Акселя и этим спальным фраером Детлефа вылетит из головы! Я попросила Детлефа.
Детлеф сказал: «Чёрт, ты что – опять? Ты же откололась!» Я сказала: «Понятно, старик, я – откололась! Но ты же сам знаешь, как это легко – отколоться! Ты то тут, наверное, до столбняка надвинулся, пока меня не было! Давай, старик, честно! После того, как я наслушалась тут всего этого говна, мне просто надо немного!» Детлеф сказал: «Да, господи, это же не сложно – отколоться! Я мог бы это в любой день сделать – надо только захотеть. Просто я пока ещё не хотел. Но ты то чего начинаешь, я не понимаю!» Так болтая, он вмазался и оставил мне немного добрать. После длинного моего тайм аута этого немножко хватило, чтобы срубить меня, и я почти забыла об Акселе.
В общем, на этот раз прошло совсем немного времени, и я опять села на систему.
Мама ни о чём не догадывалась. Она была рада, что я так хорошо поправилась, и что не так быстро сбрасываю эти килограммы.
Теперь, чтобы видеться с Детлефом, мне приходилось ходить к его фраеру Рольфу.
Ведь больше нигде у нас не было общей кровати! Этот подонок Рольф не понравился мне с самого начала! Он был без памяти влюблен в Детлефа. И, конечно, ревновал ко мне! Когда мы вдруг ссорились с Детлефом, он бывал ужасно рад этому, и всегда вставал на сторону Детлефа. Там у него каждые пять минут я психовала, меня бросало то в жар, то в холод, а Детлеф обращался с этим Рольфом, как со своей женой или подругой, посылал его за покупками, заставлял готовить и мыть посуду. Это то как раз меня и раздражало больше всего, потому что я бы и сама с удовольствием ходила за покупками для него или готовила!
Я говорила Детлефу: «Слушай, что это мы тут как неразлучная тройка! Третий – лишний! Это какое то недоразумение!» Но Детлеф отвечал, что другой кровати у него нет и не будет. Да и Рольф в полном порядке… По крайней мере, не было такого клиента, который раздражал бы его меньше, чем Рольф.
Детлеф делал с Рольфом всё, что хотел. Постоянно орал на него: «Да ты должен только радоваться, что я вообще живу у тебя!» Залезал к нему в постель, только когда ему срочно нужны были деньги. Наша с Детлефом кровать стояла в той же комнате, где спал Рольф, и когда мы занимались любовью, Рольф смотрел телевизор или, скучая, смотрел в потолок. Он был совершенно голубым, эта свинья, и всё остальное ему было неинтересно. Нет, мы все трое были просто кончеными типами…
А меня всё не покидал страх, что Детлеф от своей работы и сам станет голубым, и как то ночью мне показалось, что это уже случилось. Ему надо было к Рольфу, потому что деньги заканчивались. Я лежала в другой кровати. Детлеф выключил свет.
Он всегда выключал свет, когда я была у них, а ему приходилось ублажать Рольфа.
Всё длилось подозрительно долго. Мне послышалось, что Детлеф там стонет. Я встала и зажгла свечу. Они двигались вдвоём под одеялом, и мне показалось, что они обнимаются. Это было против моих договорённостей с Детлефом: позволять себя обнимать! Я страшно окислилась! Так окислилась, что даже не смогла сказать Детлефу, чтобы он шёл ко мне, в конце концов! Я только сказала: «Да уж, наверно зверски приятно!» Детлеф промолчал, Рольф взбесился. Он вскочил и потушил свечу. Всю ночь Детлеф оставался в его кровати, а я проплакала всю подушку. Я плакала беззвучно, – не хотела, чтобы они оба знали, как меня проняло, и на следующее утро я была так расстроена, что начала всерьёз думать о том, что пора бросить Детлефа. Понятно – героин становился всё больше и больше содержанием и сутью нашей любви, а мы этого как будто не хотели замечать…
Во всяком случае, мне стало совершенно ясно, что пока мы торчим на игле, Детлеф не будет только моим. Что мне придётся делить его с фраерами: с Рольфом, например, или с другими. Ай, всё должно быть по другому! А мне нужно было каждый день работать на Цоо, время поджимало, и я уже не могла привередничать, перебирая клиентами, и долго обговаривать и утрясать с ними условия.
Чтобы не так часто видеться с Рольфом, я снова стала общаться с девочками из нашей команды, со Стеллой и Бабси. Нам становилось всё сложнее понимать друг друга. Никто не хотел и минуты послушать – всем хотелось часами рассказывать о себе любимом! Бабси несла, например, что то о немецкой орфографии, я и Стелла хотели рассказать, как нас надул дилер, и мы вместо героина получили муку. Мы вдвоём орали тогда на Бабси: «Заткнись!» Потом начинали говорить мы со Стеллой, перебивая и крича друг на друга, – каждый хотел сам рассказать эту волнующую историю. Воплями и криками типа «Заткни пасть!» заканчивались почти все наши разговоры. Каждому из нас нужен был слушатель – срочно и неотложно! В компании слушателей не было… Мы просто не понимали друг друга. На внимание других можно было рассчитывать, только если рассказываешь историю о прихвате с полицаями – тогда все мы в один голос поносили этих козлов. И тут у меня было преимущество – в начале лета меня забрали в третий раз…
Это было на метро «Курфюрстендамм». Мы с Детлефом как раз возвращались от клиента. Плевое дело – нужно было только показать ему один номер – за полторы сотни. Мы были довольны и жизнью и собой, каждый купил четверть, и ещё оставалось порядочно. Вдруг я увидела, как мусора быстро заполняют перрон.
Облава! Подошёл поезд, и я, как сумасшедшая, в панике рванула вдоль платформы.
Детлеф, – такой же слабоумный, как и я, – за мной. Задыхаясь, я влетела в последний вагон, в дверях чуть не сбив с ног дедушку барана. Дедушка сказал: «Эй, старуха, да ты как бы труп!» Он действительно так сказал, ведь из газет всем было известно, что происходит на Кудамм. И на этот раз быдло в метро быстро просекло, что на их глазах разворачивается облава на наркоманов… Вот так зрелище!
Детлеф вбежал за мной, а за ним ещё два копа, конечно! Слишком уж мы обращали на себя внимание! Полиции не надо было и гнаться за нами – ещё в вагоне бабушки и дедушки ринулись на нас, рванули за одежду и истошно завопили: «Вот они! Полиция!» Я чувствовала себя, как объявленная вне закона где то на Диком Западе, и думала, что вот сейчас меня повесят на ближайшем же кусте.
Я схватилась за Детлефа. Когда копы, не торопясь, подошли к нам, один из них сказал: «Ну ну, не надо тут Ромео и Джульетту устраивать! Пошли живей!» Нас загрузили в автобус и отвезли в участок. На этот раз душманы были со мной неласковы, и ничего особенного знать уже не хотели. Сказали, что ловят меня уже в третий раз, и скоро мне будет посвящено отдельное дело. Составили протокол, и мне пришлось подписать его. Маму уведомлять они уже не собирались. Я стала безнадёжным случаем: ну разве что пару протоколов ещё составить, прежде чем окончательно поставить крест.
Детлефа освободили меньше чем через час после меня. Так как они отняли у нас весь порошок, нам пришлось опять гнать на точку: славу богу – у нас ещё оставались деньги!
Копы на вокзале все до одного хорошо меня знали и, как правило, не трогали. Один из них даже глазки мне строил… Такой молодой парень с южным акцентом. Как то он крался за мной и вдруг выставил перед глазами свой жетон – я чуть не обосралась! Но он только засмеялся и спросил, не отсасываю ли я тут. На этот вопрос я в большинстве случаев наивно отвечала: «Нет, а что, похоже?» Впрочем, он и так знал, чем я тут занимаюсь. Но обыскивать не стал. Только сказал: «Держись в следующий раз подальше, а то придётся и тебя приобщить».
Может, ему просто было лень плестись со мной в участок. Там бы никто не обрадовался встрече со мной. Им уже так осточертело писать одни и те же протоколы о четырнадцатилетнем трупе!
После этого прихвата на Кудамм нам с Детлефом пришлось затариться у левого дилера, потому что своего мы так и не смогли найти. Пошли в туалет на Винтерфельд плац. Сортир был совершенно разбит. Рукомойники не работали.
Пришлось чистить машину водой из вонючего очка. Я часто так поступала, потому что часто в сортирах было слишком людно, чтобы светиться с машиной у рукомойника.
Этот левый героин убил меня капитально… Я чуть не рухнула прямо в очко!
Ничего – очнулась, но всё равно мне было как то не по себе. Пошли в «Саунд». Давно не были! Детлеф выжигал на танцполе, а я прислонилась к автомату с апельсиновым соком. Сверху в автомате была маленькая дырочка. Я втолкнула в дырку две вложенные одна в другую соломинки и пила попивала сок, совершенно бесплатно!
Потом пошла блевать.
Когда я вернулась, ко мне подошёл один из менеджеров «Саунда». Он сказал мне на ухо, что я проклятая наркушница и сейчас же пойду с ним. Ох, я испугалась! Он схватил меня за руку и, протащив волоком через весь зал, открыл дверь в помещение, где хранились все эти ящики с бутылками. Там посреди склада стоял высокий табурет, ну, как у стойки в баре.
А я знала, что сейчас будет. Часто слышала об этом… Они раздевали нарков и других, кого не хотели видеть в клубе, и привязывали их к этой табуретке. Потом лупили их плетками. Я слышала о ребятах, которые подолгу лежали в больнице с прошибленной головой или переломами после обработки на этом складе. Были так запуганы, что даже не обращались в полицию. Эта братва в «Саунде» развлекалась не только из чистого садизма, но и для того, чтобы выкурить нарков из заведения, так как полиция постоянно угрожала им прикрыть лавочку! Впрочем, наркушниц, которые спали с этими менеджерами, никто не трогал. Да уж! – этот «Саунд» был совершенно безумным ангаром, и если бы родители знали, что на самом деле происходит в «самой модной дискотеке Европы», они просто не пустили бы туда своих детей. Сутенёры вербовали там тинейджеров, и менеджерская команда не вмешивалась в это…
У меня началась паника: одной ногой я была уже на складе. С силой, неизвестно откуда взявшейся, я вырвалась из рук этого извращенца, и как сумасшедшая, рванула к выходу. Была уже почти на улице, когда он снова схватил меня и грохнул со всей дури о машину, что стояла рядом. Я не чувствовала боли… Я боялась за Детлефа. Они же знали, что мы всегда вместе! И я не видела его, с тех пор как он, совершено обторченный, пошёл на танцпол.
Я добежала до телефонной будки и набрала полицию. Сказала, что моего друга как раз сейчас разносят в «Саунде». Полиция очень воодушевилась моим рассказом, и уже через пару минут они подвалили к клубу целым фургоном. Им очень уж хотелось заполучить прямые улики против «Саунда», чтобы, наконец, закрыть их ко всем чертям! Как минимум дюжина полицаев перерыли «Саунд» в поисках Детлефа. Ни следа, и тут мне пришла в голову идея позвонить Рольфу. Детлеф был уже в кровати…
Полицейские сказали: «Вся обдолбанная! Глючит, наверное. Ты это… – больше так с нами не шути!» Я поехала домой, думая, что героин потихоньку сводит меня с ума.
Единственным последствием всех моих задержаний и прихватов было приглашение явиться в уголовную полицию. В три часа дня, в отдел на Готаштрассе, кабинет 314. Впоследствии мне часто пришлось там бывать…
В тот день я из школы заехала сначала домой, чтобы там нормально вмазаться. Я думала, что если обдолбаюсь как следует, то душманы не смогут мне навредить.
Оказалось, что у меня нет лимона, а порошок выглядел очень грязным, – вообще, он с каждым месяцем становился всё хуже… Ширево шло через многие руки: от больших боссов к дилерам помельче. И каждый добавлял туда какую то гадость, чтобы увеличить свой заработок. Ну ладно, мне надо было как то растворить этот свинячий порошок… Я взяла уксус, – там ведь тоже есть кислота, – и налила в ложку, где уже был порошок. Слишком много налила! Но, что делать, теперь надо было колоть – не могла же я всё выбросить!
Вогнала раствор в жилу и сразу ушла… Очнулась через час. Шприц всё ещё торчал в руке. У меня зверски раскалывалась голова. Я подумала – сдохну через полчасика, наверное! Я лежала на полу и плакала. Но умирать в одиночестве мне не хотелось, и я на четвереньках доползла до телефона. Где то десять минут прошло, прежде чем мне удалось набрать рабочий телефон мамы. Я смогла только прошептать в трубку: «Пожалуйста, пожалуйста, мамочка, я умираю!»– и снова вырубилась.
Когда пришла мама, я уже могла подняться и попыталась взять себя в руки, хотя голова просто отваливалась. Я сказала: «А, ерунда, опять был этот дурацкий припадок кровообращения!» Ну, мама, конечно, заметила, что я вся обколота… У неё был очень уж отчаявшийся вид. Но она ничего не говорила, только печально смотрела на меня, а я не могла вынести этого взгляда. Он, словно электрическая дрель, медленно сверлил и проворачивался в моей разрушенной голове…
Наконец она спросила, не надо ли мне чего. Я сказала, да, клубники мне надо. Она пошла и принесла мне большую коробку клубники…
В тот день мне стало ясно: я – на финишной прямой. Это ведь не было особенно большой дозой, просто многовато уксуса, но моё тело уже не стоило ни копейки.
Организм отказывал мне… Я знала об этом от других, – от тех, кто уже умер. Их тоже несколько раз переворачивало после укола. Просто однажды оказывалось, что они так и не очнулись – точка… Я не знаю, почему это я так испугалась смерти. Одинокой смерти… Наркоманы умирают одни. Как правило, одни в зловонном сортире. И я ведь действительно хотела умереть, ничего другого и не ждала уже. Я просто не знала, зачем я! Я никогда этого не знала! Да, а зачем нарки на земле?! Только, чтобы других посадить на иглу? Нет – я бы умерла ради мамы… Я уже давно не знала, есть я или нет меня, и какая здесь разница.
На следующее утро мне стало лучше. Ну, значит, – поживу ещё! И мне всё таки надо было зайти в полицию, пока они сами не пришли за мной. Одной туда мне как то не хотелось, и я позвонила Стелле, – мне повезло, она как раз работала у нашего клиента. Попросила её заглянуть со мной в управление, и она согласилась. Её мать как раз в очередной раз заявила её в розыск, но Стелла ничего не боялась, розыск не розыск – ей было всё равно. Она хотела пойти со мной.
Я сидела в длинном вестибюле перед кабинетом 314 с очень послушным видом и ждала, когда меня вызовут. Наконец, меня пригласили, и я бодро вошла в кабинет.
По моему, я даже сделала реверанс. Хозяйкой кабинета оказалась одна госпожа – она представилась как фрау Шипке, и дружески пожав мне руку, сразу же сказала, что у неё дочь, на год старше меня, и на героине не сидит. Короче, вела себя очень так по матерински, спросила, как мои дела, принесла какао, пирог и яблоко.
Эта фрау Шипке очень беспокоилась за многих ребят со сцены и спрашивала, как у них дела. Показывала мне фотки нарков и дилеров, и я говорила, что да: этих я знаю, и этих видела.
Фрау сказала мне, что некоторые ребята с точек отзывались обо мне очень плохо, и втащила меня в разговор. Я поздно заметила, что разговор наш идёт всё куда то не туда, но так и не смогла остановиться и наболтала много лишнего. Потом подписала протокол со словами, что более или менее аккуратно вложили мне в уста. Под конец в кабинет зашёл ещё один полицай, поспрашивал насчет «Саунда». И тут я развалилась полностью! Я рассказала, сколько людей там посадили на иглу, и о садистах менеджерах рассказала. Я позвала Стеллу, которая всё подтвердила и сказала, что легко покажет это под любой присягой и перед любым судом. Тем временем фрау Шипке копалась в папках, выясняя, кто же такая Стелла. Начала было расспрашивать и Стеллу, но та грубо её заткнула. Я подумала, так, – ну сейчас они оприходуют и Стеллу… Но тут, слава богу, рабочий день у фрау Шипке закончился, и она сказала Стелле, чтобы та явилась на следующий день. Ну, Стелла, конечно, даже не подумала.
На прощание фрау Шипке сказала мне с таким гадким радушием: «Ну, девушка, мы определённо скоро увидимся!» И это было просто пошло с её стороны! Я – безнадёжный случай, – вот что она сказала!

Герхард Ульбер, уголовное управление берлинской полиции, руководитель отделения по борьбе с незаконным оборотом наркотиков:

В борьбе с наркотиками полиция придерживается следующей концепции: всеми возможными способами ограничить предложение наркотических средств, в особенности героина, и таким образом поддержать попытки соответствующих органов, стремящихся помочь больным наркоманией.
Вот результаты: в 1976 году мы изъяли из незаконного оборота 2,9 килограмма героина, в 1977 – 4,9 килограмма, и уже за первые восемь месяцев 1978 года 8,4 килограмма. Но эти цифры ни в коем случае не говорят о том, что повысилась эффективность нашей работы. Лично я придерживаюсь здесь очень пессимистических взглядов. Просто количество находящегося в обороте героина постоянно растёт. Ещё год назад задержание одного посредника немца со 100 граммами героина было маленькой сенсацией. Сегодня это просто рядовой случай.
Мы приняли к сведению, что благодаря высоким доходам, в героиновый бизнес вовлекается всё больше и больше немцев. Перевозчики и оптовые торговцы почти исключительно иностранцы, как и те посредники, которые имеют прямой доступ к верхушке, но уже следующее звено сбытовой цепочки состоит преимущественно из немцев. Они снабжают героином в небольших количествах до 100 грамм наркозависимых дилеров, а те уже доносят товар до конечного потребителя.
Наши попытки следственной работы, как и стоило ожидать, привели лишь к тому, что контрабандисты и торговцы стали значительно осторожнее, и таким образом следственные мероприятия оказались неоправданно затратными, принося поистине смехотворные результаты. И с другой стороны, чем больше оперативных действий мы предпринимали против мелких дилеров непосредственно в точках, тем дальше оттесняли героин в те районы, где раньше о нём и не слышали.
В сущности, полиция может делать, что угодно. Скрытое наблюдение за так называемыми точками, полицейское патрулирование – рынок всегда находит выход.
Героин всё больше и больше продаётся на частных квартирах, где наркоманы естественным образом ускользают из под полицейского наблюдения. Из 84 случаев смерти от передозировок в 1977 году в Берлине, например, о 24 жертвах нам не было даже известно, что они наркоманы, а ведь они определенно умерли не от первой дозы, даже закоренелые наркоманы часто попадают в поле зрения полиции только будучи доставленными в бессознательном сознании в больницу, где их спасают буквально в последний момент. А если этого не происходит, то любой может колоться героином годами, и полиция так ничего об этом и не узнает. Одним словом: полиция не в состоянии решить проблему наркотиков только своими силами. Об этом говорит опыт американского «сухого закона», да и наш чёрный рынок сорок пятого года. Там, где существует устойчивый спрос, обязательно будет и соответствующее предложение.
Конечно, я могу привлечь ещё двадцать сотрудников, и мы задержим ещё двадцать мелких дилеров. Но, даже в этом случае, проблема продолжит существовать, лишь переместившись вслед за задержанными в места лишения свободы, где уже сейчас становиться всё труднее справляться с наркоманией.
Наркоманы, отбывающие наказание в тюрьмах, делают всё возможное, чтобы обеспечить себе доступ к наркотикам, а арестованные дилеры делают всё, чтобы помочь им в этом. И нужно прямо сказать: возможности фантастических заработков чрезвычайно способствуют коррупции!
Если нам не удастся сконцентрировать заключенных наркоманов в одной колонии, тем самым изолировав их от остальных, то это приведёт к хаосу в колониях, – по крайней мере в Берлине, – и к концу современной системы отбывания наказания. Потому что в таких условиях становится невозможным предоставить заключенному отпуск, позволить прогулку, разрешить свидание, коль скоро мы хотим со своей стороны воспрепятствовать проникновению наркотиков в колонии и появлению там новых наркозависимых заключенных. На практике оказывается нереальным регулярно и тщательно обыскивать каждого заключённого, отбывшего в увольнение, или каждого посетителя, хотя это и было бы необходимо.
Женщины проносят героин во влагалище, упаковав его в презерватив, мужчины используют аналогичный способ под названием «анальная бомба»…
Постоянные задержания, приговоры и отбывание заключения здесь ничего не изменят. Страдающему героиновой зависимостью плевать на всё это, пока у него есть возможность удовлетворять своё пристрастие к наркотикам. Профилактическая работа, на мой взгляд, это единственное средство, которое поможет нам справиться с проблемой.

Ренате Шипке, 35, сотрудница отдела уголовной полиции по работе с наркозависимыми:

Я познакомилась с Кристиной, работая по делам, связанным с распространением наркотиков. В первый раз она была приглашена обыкновенной повесткой, и пришла ко мне в сопровождении своей подруги Стеллы.
С тех пор мы встречались с ней шесть или семь раз…
Моя задача в то время состояла в опросе ставших известными нам наркоманов с целью выявления лиц, от которых они получают незаконные наркотики. Поскольку выявленных нами наркоманов становится всё больше, существует невероятное количество показаний и нужно видеть, что работа делается, хотя уследить за всеми становится всё труднее. В своей деятельности я пыталась, несмотря на все сложности, устанавливать личный контакт с подопечными – ведь успешное дознание без этого невозможно.
Кристина оказалась поначалу очень открытой собеседницей и охотно давала показания. Ещё во время первого допроса она запомнилась мне своей скромностью и вообще произвела впечатление благовоспитанного ребёнка, хотя и вела себя, как маленькая. Она очень хорошо отзывалась о своей матери, и та, я должна сказать, в отличие от многих других родителей действительно заботилась о дочери. Мы постоянно находились с ней в телефонном контакте.
Но в последующие наши свидания Кристина была несоразмерно своему возрасту нагла и самонадеянна. Я прямо сказала ей в глаза, что она должна знать своё место – она остается наркоманкой, несмотря на все свои «отколы». Между нами произошла жестокая стычка. Всё же, я не хочу сказать о Кристине ничего плохого. Надеюсь, она тоже не злопамятна.
Игловым не просто помочь. Они чувствуют себя невинными жертвами, потому что просто не понимают, за что их наказывают. По моему мнению, эти молодые люди просто слишком легкомысленны. Из любопытства или от скуки они начинают колоться и потом удивляются, когда приходится отвечать за последствия. Мне представляется желательным максимально суровое наказание для Кристины. Я думаю, шок от пребывания в колонии мог бы привести к исправлению этой молодой девушки. Так я по крайней мере надеюсь.

В метро мне хотелось выть от ярости. И как это я позволила этой полицайке купить себя вонючим какао, пирогами и говёным дружелюбием?!
Я сделала на вокзале ещё двух фраеров, купила и поехала домой. Мой кот лежал на кухне, поджав хвост, и не мог подняться. Уже несколько дней он болел. Теперь он выглядел так плохо и мяукал так жалобно, что я подумала, он умрёт.
Смертельно больной кот занимал меня теперь больше, чем собственная судьба.
Ветеринар прописал ему экстракт из бычьей крови, но кот ничего не жрал. Он лежал перед мисочкой с экстрактом и даже головы не мог поднять.
Я посмотрела на кота и сразу захотела вмазаться. Уже достала машину, но тут мне пришла одна идея в голову. Я набрала в шприц немного этого экстракта и впрыснула его коту в пасть. Он проглотил. Пришлось долго отмывать шприц, чтобы самой вмазаться.
А меня больше не брало нормально. Один этот дурацкий страх смерти добивал меня. Нет – я хотела умереть, но перед каждым уколом как то глупо этого боялась!
Может быть, кот помог мне сообразить, какая мерзкая это штука – смерть, особенно если ты и не пожил ещё нормально…
Ситуация, между тем, казалась мне совершенно безвыходной. С мамой мы не перекинулись и двумя человеческими словами, с тех пор как ей стало ясно, что я снова ставлюсь. Я орала и бесилась, а она только недоверчиво смотрела на меня.
Полиция всё никак не отвязывалась. Протокола, который я подписала этой Шипке, хватало с запасом на судебное производство и на детскую колонию, короче говоря – цены кусались. Я чувствовала, что и мама была бы рада как то отделаться от меня.
Ну, просто потому, что теперь она точно знала, что не может мне помочь. Она постоянно звонила по разным наркологическим центрам и учреждениям и становилась всё грустнее, потому что видела, что никто не может или не хочет нам помочь. Ей оставалось только отправить меня к своим родственникам в Западную Германию, чем она и угрожала мне постоянно.
И как то в мае семьдесят седьмого года я просекла своей больной головой, что у меня есть только два пути: или я как можно быстрее вгоняю себе золотой укол, или предпринимаю серьёзную попытку бросить героин. И это должно быть моим личным решением. Даже на Детлефа я больше не могла рассчитывать. Это был вопрос жизни и смерти, и здесь мне не хотелось зависеть ни от кого.
Я поехала в Гропиусштадт, в «Дом Центра», в евангелический центр, где начиналась моя наркоманская карьера. Клуб между тем уже закрылся: попы оказались не готовы столкнуться с героиновой проблемой. Теперь в помещении клуба открылась консультация для наркоманов. Целая консультация для одного только Гропиусштадта! Так много стало там наркоманов за два года – с тех пор как в районе появился первый героин. И они сказали мне то, что я и так давно знала: только в настоящей клинике у меня есть шанс избавиться от наркотиков. Дали мне адреса «Нарко Инфо» и «Синанона», в этих клиниках вроде как лечили.
Меня трясло уже при мысли о клинике. На точках часто рассказывали, какие там жесткие и трудные порядки. В первый месяц это было даже хуже, чем в тюрьме. В «Синаноне», например, нужно было обривать голову наголо. Ну, для того, чтобы доказать, что ты готов начать новую жизнь… Я думала, что не позволю остричь себя, не буду бегать там, как зэк. Мои волосы были для меня самым важным! За ними я прятала своё лицо… Я думала, если они меня там обкорнают – покончу с собой.
Женщина из консультации, впрочем, от себя добавила, что вряд ли у меня есть шансы попасть в «Нарко Инфо» или в «Синалон» – мест там нет. Условия приёма тоже очень жесткие. Нужно быть ещё физически более или менее здоровой, и добровольной самодисциплиной доказать им, что у тебя есть силы бороться с героином. Она сказала, что я ещё слишком молода, – ещё нет и пятнадцати, то есть почти ребёнок, – и мне будет сложно выдержать все их условия. Специальных клиник для детей не было…
Я сказала, что хочу в «Нарконон». «Нарконон» – клиника сайентологов. По точкам бегали некоторые побывавшие там нарки и рассказывали, что в Наркононе всё нормально. Никаких условий приёма – если ты, конечно, платил заранее. Тебе оставляли твою одежду, можно было брать с собой пластинки и даже домашних животных.
В консультации сказали, что я должна подумать, отчего это многие рассказывают, какая шикарная там терапия, и при этом бодро продолжают колоться. Они, по крайней мере, не знали ни одного успешного случая в «Наркононе»…
Дома я опять накапала этой гадости коту в пасть. Пришла мама, и я сказала ей: «Всё – я окончательно откалываюсь в „Наркононе!“ Я пробуду там пару месяцев или даже год, если потребуется, пока всё не получиться».
Моя мама сказала, что уже не верит ни одному моему слову, но потом сразу села на телефон и попыталась найти какую то информацию о «Наркононе».
Мною завладели теперь терапевтические фантазии. Я чувствовала себя, как заново родившийся. Уже в этот день я не сделала ни одного клиента и сидела без героина.
Хотелось выйти ещё прежде, чем пойду в «Нарконон». Мне совсем не улыбалось попасть там в ломочную. А так, если бы я пришла туда уже чистой, у меня было бы преимущество перед другими новенькими. Я хотела им всем доказать, что у меня ещё есть воля…
Положив кота, которому становилось всё хуже, рядом с собой на подушку, я рано легла спать. Я немного гордилась собой. Как же, ведь я бросаю одна и совершенно добровольно! Правда, когда я сказала маме, что хочу сейчас переломаться, она только недоверчиво улыбнулась, и не стала брать выходной, как обычно в таких случаях.
Эти выходы уже стали для неё повседневным и совершенно безнадёжным делом…
Так что, на этот раз, мне предстояло пережить это одной.
На следующее утро – началось! Это было так же жутко, как и при предыдущих отколах, быть может ещё хуже, но я даже не думала, что у меня не получится. Когда мне казалось, что ломка убьёт меня, я только говорила себе: нет, это только яд выходит из твоего тела. Ты будешь жить, потому что ты покончишь с героином, и он больше никогда не попадёт в твоё тело! Когда я засыпала, ужасы мне не снились. В голове мелькали только яркие картинки из моей прекрасной жизни после лечения.
На третий день боль стала терпимой, а я, как в кино, наслаждалась сценами из моей будущей жизни. Картинки становились всё отчётливее, обрастали конкретными деталями… Я снова ходила в школу. У меня была своя квартира. Кабриолет стоял у двери. Я часто ездила с поднятой крышей.
Квартира была в парке. В Рудове или даже в Груневальде. Такое старое здание. Но не такое, как все эти дома на Курфюрстендамм с высоченными потолками и лепниной, красными ковровыми дорожками, мрамором и зеркалами и золотыми табличками. У меня в доме не должно вонять богатством! Потому что богатство означает кидалово, лихорадку и стресс.
Нет, я бы хотела иметь квартиру в старом рабочем доме: две три комнаты, низкие потолки, маленькие окна, лестница с протёртыми деревянными ступеньками, где всегда немного пахло готовкой. Соседи выходили из дверей и говорили: «Добрый день, как дела?» Лестница была такой узкой, что я всегда задевала соседей, стараясь разминуться с ними. Все в доме тяжело работали, но были довольны. Мои соседи просто даже не хотели зашибать больше, они не были завистливыми, они помогали друг другу и были совсем другими, чем буржуи, или чем рабочие в Гропиусштадте. У нас в доме была просто тихая и спокойная жизнь, без паники и напряжения.
Самым важным местом в моей квартире была спальня. У правой стены стояла широкая тахта, с каждой стороны которой – ночной столик. Один для Детлефа, если он ночевал у меня. По сторонам кровати стояло по комнатной пальме. Вообще в моей квартире было много цветов и растений. На стенах комнаты – обои, каких не купишь в магазине: пустыня и огромные дюны на них. Пальмы. Оазис. Бедуины сидят в своих белых платках и пьют чай. Полный мир был на моих обоях. Слева у окна, в нише под косой крышей, было моё место для сидения. Как у арабов или индусов. Много подушек и низенький круглый столик. Там я отдыхала по вечерам в полном покое, и не было у меня никаких желаний и никаких проблем.
Гостиная была похожа на спальню. Повсюду растения и ковры. Посредине стоял огромный деревянный стол и плетёные стулья вокруг. За столом часто сидели мои лучшие друзья, ели, что я им приготовила, и пили чай. На стенах – полки, заполненные книгами. Это все были очень крутые книги о людях, которые нашли себя в жизни, и знали природу и зверей. Полки я сделала сама из досок и канатов.
Почти всю мебель я сделала сама, потому что в магазинах не было того, что мне нравится. Там, в магазинах, вся мебель выглядит спесиво, показывает, что у хозяев куча денег… У меня в квартире не было никаких дверей, только занавески, потому что, когда люди хлопают дверьми туда сюда, те страшно грохочут, и опять начинается какая та лихорадка.
У меня собака – ротвейлер – и две кошки. Заднее сидение своего кабриолета я вытащила, чтобы собаке там было уютнее.
Вечером я готовлю, совершенно спокойно, без паники и суеты, не так, как мама. В двери поворачивается ключ – это Детлеф возвращается с работы. Собака прыгает вокруг него, кошки выгибают спины и трутся о его ноги. Детлеф целует меня и садится за стол ужинать…
Такая жизнь снилась мне. И я знала, что это – не сон. Для меня это было настоящей завтрашней жизнью! Так должно быть после терапии, и я не могла бы себе представить, что это окажется по другому. Я была в этом уверена и вечером сказала маме, что после лечения переезжаю в собственную квартиру!
На четвертый день я смогла встать. У меня было ещё двадцать марок в джинсах, и они меня беспокоили. Потому что двадцать – это ровно половина от сорока. И подумала, что будь у меня ещё двадцать марок, то можно было бы в последний раз вмазаться, прежде чем завтра идти в «Нарконон».
Я говорила с моим больным котом. Сказала ему, что ничего не случиться, если я его оставлю его одного на пару часиков. Дала ему из своего шприца ромашкового чаю с сахаром – единственное, что он ещё ел, – и сказала: «Ты тоже не умрёшь!» Напоследок я вот только хотела круто пройтись по Кудамм, потому что знала, что из «Нарконона» меня одну не выпустят – только в сопровождении. И мне хотелось ширнуться, потому что без героина на Кудамм как бы и делать нечего. Короче, всё ясно – мне не хватает каких то двадцати марок! Надо бы сделать клиента… На вокзал идти не хотелось. Я бы обязательно встретила там Детлефа и сказала ему: «Эй, чувак, я только что переломалась, чувствую себя чудесно, очень неплохо перенесла! А сейчас ищу фраера, потому что мне чисто на дозняк не хватает». Нет, Детлеф бы меня не понял! Только бы посмеялся надо мной и сказал: «Да ты всегда была и остаёшься старой наркушницей…» Нет, такая встреча мне ни к чему!
Идея пришла уже в метро: автопанель! Мне же нужно было только двадцать марок! На автопанели гонорары как раз составляли только двадцать марок. Бабси и Стелла уже давно тусовались там на углу Курфюрстенштрассе и Гентинерштрассе, а я всё ещё работала на вокзале – боялась! Мне не нравилось, что на автопанели клиенты не подходят к тебе, как на Цоо, где ты можешь всё спокойно проверить. На автопанели надо сразу залезать в тачку, если клиент только мигнёт, а за две секунды невозможно понять, что там за тип внутри.
И тут не дай бог напороться на сутенёра! Они часто маскировались под клиентов.
Если ты попадала к ним в машину, то всё – пиши пропало! Большинство сутенёров совсем не хотели работать с наркоманками, – слишком много денег уходило на героин. Они всячески старались разогнать всех нарков с Курфюрстендамм, потому что дети наркоманы сбивали цену на профессиональных шлюх.
Вот Бабси как то угодила в машину к сутенёру. Три дня её не выпускали. Замучили чуть ли не до смерти. Потом целая компания мужчин насиловала её. Черножопые, какие то пьяные ублюдки и прочие, – все кому не лень. И всё это время её, естественно, кумарило. Бабси просто надломилась за эти дни. Но потом снова стала ходить на Курфюрстенштрассе. Она была там настоящей королевой со своим ангельским личиком, без груди и жопы.
Профессиональные путаны были так же опасны, как и их сутенёры. Потсдамерштрассе – отстойник самых страшных берлинских шлюх – была только в двухстах метрах от детской панели на Курфюрстенштрассе. Иногда шлюхи устраивали настоящую облаву на наркоманок. Если ловили кого, то просто исцарапывали лицо до мясного фарша.
Я вылезла на метро Курфюрстенштрассе. Мне было очень не по себе, но я помнила о советах, которые давали Стелла и Бабси: никаких молодых людей в спортивных машинах или американских санях – это сутенёры! Брать нужно только старичков с животом, галстуком – лучше в шляпе. Замечательно, если, например, видишь в машине детское сиденье. Вот он – отважный глава семьи, хочет разнообразия ради отвлечься на секунду от мамочки, и сейчас наверняка обсирается больше, чем сами девушки!
Я прошла ещё сто метров к перекрёстку с Гентинерштрассе, поближе к «Саунду».
Делала вид, будто просто прогуливаюсь, и никакие клиенты меня не интересуют, шла, прижимаясь к фасадам домов. Вот один фраерок появился. Но нет – смешной какой то… Может, потому что у него борода. Нет – не то! Я показала ему фигу и двинула дальше.
Девушек не было. Всё таки рано – и двенадцати нет. Из рассказов Стеллы и Бабси я знала, что фраеров очень злит, если они там ползают уже вечно, а девушек всё нет.
Иногда на Курфюрстенштрассе было больше фраеров, чем девушек. Вот ещё двое тормознули. Я сделала вид, что не заметила их.
Заглянув в витрину мебельного магазина, я вспомнила о доме, что снился мне ночью. И я сказала себе: Кристина, девочка, соберись! Тебе сейчас надо быстренько сделать эти смехотворные двадцать марок. Давай, надо собраться, возьми себя в руки.
В таком деле нужно просто думать о том, что через пять минут всё будет позади…
Остановился белый «коммодор». Никаких детских сидений сзади, но кадр выглядел вроде ничего. Я влезла, не раздумывая. Договорились за тридцать пять…
Поехали к Асканишен плац. Там находятся старые вокзальные строения, принадлежащие «Железным дорогам ГДР». Всё прошло очень быстро. Клиент был очень мил со мной, и у меня снова настроение улучшилось. Я даже забыла, что это фраер. Сказал, что хочет ещё раз со мной увидеться. Но не сейчас. Потому что через три дня с женой и детьми уезжает в отпуск в Норвегию.
Я попросила подкинуть меня на Ханденбергерштрассе к Техническому университету. У Технического университета по утрам была точка…
Это был прекрасный тёплый день восемнадцатого мая. Я помню эту дату так точно, потому что через два дня у меня был день рождения: мне исполнялось пятнадцать. Я прогуливалась по точке, болтала с ребятами. Долго ласкала какую то собаку. Я была совершенно счастлива. Как было здорово знать, что спешить тебе некуда, и ты можешь вмазаться тогда, когда захочешь. Я ведь физически не сидела уже…
Какой то тип, проходя мимо, спросил, не нужен ли мне героин. Я сказала да, нужен. Мы дошли с ним до Эрнст Рёйтер Плац, и там я купила у него четверть за сорок марок. Зашла в женский туалет на площади – там они достаточно чистые. Стала готовить – но только половину, потому что сразу после выхода я не могла вдуть всю четверть. Вмазалась очень торжественно… Знала, что сегодня я в последний раз на точке…
Только через два часа я очнулась… Сидя на очке. Игла торчит. Мои вещи валялись, разбросанные по полу крошечного клозета, но я снова была вроде ничего – могла ходить. Подумала, что, пожалуй, правильно выбрала последний момент, чтобы расстаться с героином. Впрочем, отпадно фланировать по Кудамм на негнущихся ногах я уже явно не могла – об этом пришлось забыть. Хорошее настроение как рукой сняло. Съела в столовой порцию картофельного пюре с пореем за два пятьдесят, но, конечно, сразу же выблевала всё это. Собравшись с силами, доковыляла до вокзала, чтобы попрощаться с Детлефом, но снова облом – его там не оказалось. Надо было домой, там ведь мой кот, и я ему нужна…
Котик всё ещё лежал там, где я его и оставила. На моей подушке. Я почистила шприц и снова вкатила ему ромашку с сахаром. Честно говоря, я как то иначе представляла себе свой последний наркоманский день. Я начала подумывать о том, чтобы ещё денёк погулять и только потом пойти в «Нарконон».
Пришла мама и спросила, где я была днём. Я ответила: «Где, где – на Кудамм!» Она сказала: «Ты же собиралась зайти в Нарконон, там всё разузнать!» Тут у меня сорвало башню, и я закричала: «Чёрт, оставь меня в покое, наконец! У меня…, у меня не было времени! Понятно?!» Она неожиданно окрысилась и заорала в ответ: «Да ты сегодня же вечером пойдешь в Нарконон! Складывай манатки! Там и переночуешь сегодня!» Я сделала себе пюре с котлетой, взяла тарелку и пошла в туалет. Закрылась там и ела, сидя на толчке. Нормально, да? – последний вечер у мамы! Я злилась, потому что мама просекла, что я опять наширялась, и потому что сама себя уболтала вмазаться. Я сама уже хотела в «Нарконон»…


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE