Солипсист Ч.2

Как то ночью во сне ты простила меня. Чем больше ты говорила, что всё хорошо, тем хуже мне становилось. Я знаю, ты это сделала лишь потому, что понимала: я уже не могу сделать тебе большее, чем сделал. Я видел, каково тебе прощать меня. Я знаю, ты считаешь меня слишком тупым, чтобы понять всё это. Прощая меня, ты знала, что всё кончено, навсегда. Меня оставит боль, я тебя забуду, и ты меня никогда больше не увидишь – разве что во сне. Грустно, что больше не существует того, что мы увидели друг в друге. Жалко, что мы рвали друг друга на части, стараясь отыскать то, в чём мы отчаянно нуждались, но не могли описать. Обидно, что нам хотелось давать друг другу, но мы лишь обкрадывали себя и винили друг друга в том, что наша жизнь так пуста. Теперь я вижу тебя другими глазами. Я больше не боюсь тебя. На то, чтобы увидеть, какая ты есть, ушло много лет. Ты больше не ассоциируешься у меня с криками и рвотными спазмами. Знаешь, что? Я теперь вижу, что набрался от тебя мужества зависнуть на болезни, которую мне предложило само твоё присутствие в моей жизни.

Рвота и обмороки – лишь лёгкие побочные эффекты тех вершин мучительной боли, на которые ты вдохновляла меня карабкаться. Спустя годы, когда от времени с тобой я могу показывать лишь шрамы, я расковыриваю их, чтобы оттуда шла кровь. Так я становлюсь к тебе ближе. Я могу быть в комнате один, до тебя – долгие годы и несколько тысяч миль, я могу кричать, плевать кровью и стремиться умереть, но теперь я вижу, что просто пытаюсь вернуться к тебе. Да, мне стыдно, но это правда, и я ничего не могу поделать. Недавно я увидел тебя, и ты раскинула руки, чтобы меня обнять, и я не могу описать той радости, когда моя плоть начала отрываться от костей. Столько лет я в одиночестве долбил себя, и всё это время ты ждала, когда я вернусь. Твой голос – тысяча чёрных, как ночь, воронов. Твои стирающие душу глаза. Не могу поверить, что я выжил без тебя и без той боли, что ты заставила меня причинить себе. Ты веришь, что временами я тебя ненавидел? Что я хотел, чтобы ты умерла? А когда я не хотел, чтобы умерла ты, я хотел умереть сам? Я раньше целыми днями думал лишь о том, как хорошо было бы не существовать. Мне хотелось умереть, потому что я обвинял себя в той ненависти, что ты бесконечно изливала на меня. Теперь я вижу, что мы нужны друг другу. Все годы, что я провёл без тебя. Невыносимо думать о том, как ты жила без того, чтобы жечь меня и оставлять на мне шрамы. Ведь ты же не думаешь, что это я тебя оставил. Я был эгоистом. Теперь я хочу одного – быть рядом с тобой и дать тебе всё. Выходи, уже можно, ясноглазая моя. Сядь здесь. Теперь, как прежде, говори со мной очень приветливо и нежно сливай кровь из моих жил. Помоги мне разрушить остаток моей жизни своим невротическими, безумными воплями. Зарази мои мысли так, чтобы все, кого я встречу, казались странным и опасными, и я бы отчуждался от них. Твои губы тоньше, ведь ты стала старше, но они по прежнему открывают зубы, когда ты готовишься к броску. Побудь со мной ещё немного, чтобы мои последние годы были полны горечи и муки. Отдай мне все свои непонятные и загадочные гримасы, чтобы я видел их на чужих лицах и во всём винил себя. И скажи мне, что будет больно, иначе я не смогу уснуть сегодня ночью. Прошу тебя, ясноглазая моя. Немного волшебства, ещё один укус.
Ты – все цвета. Ты – рождение истинного джаза. Ты – десять тысяч лет цветов, распустившихся вмиг. Ты – вкус заката. Ты совершенна, как зимние звёзды, что следят за мной с ночного неба. Я в комнате, где лишь матрас и больше ничего. Я плачу за неё мытьём посуды. Я отмываю то, что они оставляют. Получаю достаточно, чтобы прожить. У меня нет радио, и я могу слушать музыку только из за стен соседей. Я не читаю книг, поскольку те, кто их пишет, – должно быть, неуверенные в себе деспоты. Если б им было что сказать, они не стали бы этого записывать. Я хочу знать только о тебе. У меня есть твоя фотография, которую я вырезал из журнала. Я всё время смотрю на неё. Хотя моя одежда ветха и грязна, и у меня почти ничего нет, на твоей фотографии нет ни малейшего отпечатка грязи. Ночи пролетают незаметно, когда я смотрю в твои глаза. Я представляю себе твои губы. Иногда я могу думать только о том, каким чудом было бы поцеловать тебя, и если бы ты меня тоже захотела. Твоё недвижное лицо говорит со мной. Я закрываю глаза и ясно его вижу. Я представляю, что сказал бы, если бы ты разрешила мне говорить тебе всё что угодно. Я никогда не разговариваю с людьми, я лишь получаю от них информацию или удерживаю их на расстоянии. Язык мой – щит мой. Почти всё, что я делаю, – актёрская игра. Я веду себя как человек. Вот почему я брожу по городу как можно больше. Я хочу изучить столько человеческих пороков, чтобы их можно было использовать при необходимости. На работе я стараюсь думать о том, что я мог бы тебе сказать. Я никогда не разговаривал ни с кем для того, чтобы узнать их, или чтобы они узнали меня. Я всегда говорил из чувства самосохранения или из страха. С женщинами раньше я лишь повторял то, что слышал от других. Пользовался крылатыми выражениями. Я никогда не любил женщину. С некоторыми я бывал, но даже не знаю, зачем. Просто двигался по течению. Я не знаю, хорошо мне было или нет. После всего я замолкал и пялился в потолок. Они спрашивали, всё ли со мной в порядке. Я отвечал какой нибудь подслушанной фразой, вроде «Не могу пожаловаться» или «Нормально». Они считали меня странным. Они всегда бросали меня, а мне было всё равно. Хотя когда я думаю о тебе, всё иначе. Я никогда ничего не записываю, потому что это пустая трата времени. Я знаю то, что знаю, а тому, что именно я знаю, есть причина, и мне не нужны напоминания. Если я что то забываю, значит, мне не нужно этого знать. Поэтому я систематически перебираю все свои мысли, отсеивая факты моего существования и те вещи, которыми я пользуюсь для обмана, чтобы люди поменьше знали меня. Я хочу знать тебя. Я хочу, чтобы ты заставила меня рассказать тебе всё о себе. Я хочу, чтобы ты единственная в мире меня знала. Я хочу слышать, как ты говоришь, что хочешь меня. Я хочу почувствовать, как твои руки меня обвивают. Я хочу почувствовать биение твоего сердца у моей груди и твоё дыхание на моей шее. Если ты хочешь меня, я могу стать твоим. Я никогда не целовал твою фотографию. Из уважения я никогда с ней не разговариваю. Я никогда не выношу её из комнаты. Я не люблю тебя. Как можно любить кусок бумаги или то, что, по твоему мнению, он представляет? Такую вещь можно сжечь за несколько секунд, выбросить и вывезти вместе с тоннами мусора. Я просто смотрю, готовлюсь к нашей невозможной встрече и стараюсь не опаздывать на работу.
Луна никогда никому не солжёт. Будь как луна. Луну никто не ненавидит, никто не хочет её убить. Луна никогда не глотает антидепрессанты, её никогда не сажают в тюрьму. Луна не стреляет никому в лицо и не убегает. Луна существует так долго, и ни разу не пыталась никого ограбить. Луне нет дела до того, кого ты хочешь потрогать или какого цвета у тебя кожа. Луна относится ко всем одинаково. Луна не пытается попасть в список гостей или воспользоваться твоим именем, чтобы произвести на кого то впечатление. Будь как луна. Когда люди оскорбляют и унижают других в попытках возвысить себя, луна неподвижно и пассивно созерцает, не опускаясь до подобной слабости. Луна ярка и прекрасна. Ей не нужен макияж, чтобы выглядеть красивой. Луна не расталкивает облака, чтобы видели только её. Луне для могущества не нужны ни слава, ни деньги. Луна не требует, чтобы ты шёл на войну защищать её. Будь как луна. Когда я у себя в комнате, я тебе верю. Здесь мы сильны. Поздний час, слабый свет. Я наконец отделился от мира. Два лестничных пролёта, два замка на двери. Отсюда ни один из нас не кажется тем фрустрированным и готовым взорваться зверем, которых видят люди, проходя мимо нас на улице. Наши глаза не дики и не полны сгущённой ненависти. Улицы кричат. Здания воют от того, что их спины держат этажи изнурительных лабораторных опытов. Нет ничего удивительного в том, что никто не хочет говорить правду о том, каково им. Самые сообразительные – себе на уме, и недаром. Зачем рассказывать кому то о том, что дорого тебе, даже если они тебе нравятся, и ты хочешь одного – как можно больше с ними сблизиться? Так болезненно быть рядом с тем, к кому испытываешь страсть, но не можешь сказать ему то, что хочешь. Я был в этом аду много раз, ты – тоже. В этом смысле мы едины. Ничего нет лучше маленькой комнаты и негромкой музыки. Если тебе с этим повезло, ты понимаешь, о чём я. Музыка позднего вечера уносит меня от односторонних прохожих, и всё становится таким, как должно быть. Мне раньше нравилась реальность, пока её не испортили и не опошлили. Я защищал реальность, пока не застрелили столько людей и не растоптали столько душ, что я не мог больше быть её частью. Они хотели сломать меня. Конечно, им не удалось. Музыка сегодняшнего вечера – Джонни Хартман. Он никогда не получал того, что заслужил.
Я думаю о том, как он поёт – печальный пришелец где то в баре, пока не настанет пора закрываться, и он не вернётся в отель, где будет курить одну сигарету за другой, пока не уснёт. По его голосу я понимаю, что он хорошо знал эту боль и поздние вечера. Он умер, но я хорошо знаю его. Он часть реальности, созданной мною. Он приходит сюда и наполняет воздух своими словами, и хорошо быть живым. Дело не в том, что мы недостаточно сильны, чтобы справиться с тем, что нам дают. Я могу обрулить это в любое время, но лишь дурак станет тратить своё время. Чего тебе доказывать? Трудно найти того, кто достоин хоть секунды твоего времени или даже мельчайшей частицы твоей правды. Но отсюда мы это можем. В этом молча понимаемом единстве я рад, что ты здесь и надеюсь, что у тебя всё хорошо. Вот в этой комнате бог весть где нам не нужно залипать на повседневности, перемалывать задачи, что позволяют нам выжить и отупляют нас. Сейчас, в этот миг, мы – прекрасные ночные создания, и наши мысли и слова – алмазы, охраняемые луной.
Однажды вечером Луис Джордан пришёл домой и забрался в постель к жене. Через минуту она принялась бить его ножом. Нанесла ему колющую рану в дюйме от сердца, от которой он чуть не умер, глубоко изрезала ему лицо и руки. Врачи опасались, что он больше не сможет играть на трубе. Сегодня был миг, когда я тебя ненавидел. За то, что ты такая красивая и настоящая. За то, что просыпался ночью оттого, что ты обнимаешь меня. Я ненавидел твою честность и твою способность расслаблять людей, когда они с тобой. Я ненавидел тебя за безграничную любовь ко мне. Ты взываешь к годам дешёвых чувств и жестокости, что произрастали из моих страхов. Когда ты смотришь на меня и улыбаешься, мне больше не страшно и не хочется выбежать из комнаты, хватая ртом воздух. С тобой я не считаю, что жизнь – пустая трата времени, а получить от неё можно лишь холодный пот, тёмные мгновения в крошечных комнатах по всему миру с другими отчаявшимися людьми, что прокладывают себе путь через ночные небеса опустошения. Рекламный продукт. Предоставлен кабельным телевидением «Уорнер». Не предназначен для продажи. Можешь ли ты поверить, я не знал, что делать с твоей тихой и тёплой нежностью? Можешь ли ты поверить, меня пугало, что ты бесконечно отдаёшь, отдаёшь, отдаёшь? Только через какое то время меня смогла привлечь твоя сила, что никогда не выставляет себя напоказ, не рисуется, а лишь подпитывает и останавливает время. Ненависть прошла в одно мгновение ока, и я понял, что должен сам о себе заботиться, поскольку теперь кому то принадлежу. Кто то думает обо мне сейчас. Я в этом не сомневаюсь. Я знаю, ты всегда будешь здесь. Да, я у себя в комнате где то. На улице мороз, и я измотан. Слишком много дел. Слишком много людей, которым всё время нужно отвечать. Отсюда я думаю о тебе. Моё тело ломит от боли, и я горю в лихорадке. Рекламный продукт. Предоставлен кабельным телевидением «Уорнер». Не предназначен для продажи. Многим мужчинам хочется, чтобы женщина нянчилась с ними. Они сходятся с женщиной, и лишь деградируют до той стадии, когда можно подумать, что они не способны заботиться о себе сами вообще. Я не хочу иметь вторую маму. Я хочу женщину. Я хочу принять вызов. Я хочу учиться и греться в твоих лучах. Я хочу защищать тебя и делать всё, чтобы дать тебе силы. Здесь нет никакого подтекста. Я не собираюсь вышибать себе мозги. Ты режешь меня на куски, как это делали другие. Всё так и есть. Я хочу любить тебя всем, что есть во мне. Мне нужна твоя помощь, потому что я ничего об этом не знаю. Я подозрителен и готов уйти и отправиться в холодный путь на морозной заре. Я просто доверю тебе всё, что есть во мне. Теперь я понимаю, что это единственная причина быть здесь. После того как я целовал тебя, я не могу вспомнить, каково было целовать какую либо другую женщину. Рекламный продукт. Предоставлен кабельным телевидением «Уорнер». Не предназначен для продажи. В данный момент я не уверен, целовал ли я их когда нибудь вообще.
Мне стало не хватать этого, ещё когда оно не потерялось, так что я буду готов к тому моменту, когда оно действительно уйдёт. Я знал, что оно собирается уходить, поскольку сделано человеческими руками. Алчность всегда видна сразу. А большинство её не видят. Слишком стараются сделать свою. Если это могут тени трассы, то и я найду дорогу. Поскольку я хочу вырваться. Я не слышу голосов в телефоне. Они не говорят ничего, что мне нужно знать. Лучше всего люди – на пластинках и в книгах, потому что их можно выключить или поставить на полку. Я предпочитаю кристаллизованные моменты человеческих занятий искусством, а не ужасы из выпусков новостей о том, что эти идиоты делают друг с другом. Люди пытаются заговаривать со мной на улицах. Я включаю фильтр, чтобы не понимать их наверняка. Я слышу попытки воспользоваться языком, который для них – просто звуки, нанизанные бессмысленным потоком. Я говорю им: идите лечиться. Да, исцеляйтесь сами. Закройте рот и подлечитесь. Разделайтесь с этим наконец. Если вы собираетесь забить себя до смерти, прекрасно, однако почему я должен страдать от вашей коллективной тупости? Несколько недель назад я пробовал поговорить с одним. Это было как в кино сходить. Неожиданно я стал эдаким «теплокровным животным, заблудившимся в большом городе». Не поверил ни слову из наших с ним уст. Я чувствовал себя великим актёром, что работает по невротическому сценарию. Система Станиславского – так глубоко вжился в роль, что сам ею стал. Полное безумие, правда? Мне нынче нравятся тени. К счастью, в городе, где в я живу, много раздолбанных улиц, на которых живут опустившиеся люди. Вот там я и гуляю. Там нет таких баров, где могут толпиться идиоты и выстраиваться в очереди, чтобы попасть внутрь. Там нет клубов, где можно носить дурацкие шмотки и красоваться причёсками перед другими идиотами. Лишь слабо освещённые улицы и тротуары, все в выбоинах. И в этом мире теней я дышу в темноте, как вакцина.
Заметка семидесятых годов на сон грядущий от Хьюза, написанная в затемнённом мексиканском номере люкс. Я всегда собирался пораньше выйти на пенсию. Я был прав в том, что так и будет, но не ожидал, что так скоро. Одиночкой то я всегда был, но менее всего думал, что мне предстоит стать отшельником. Я сижу в своей маленькой комнатке, где почти ничего нет. Жду ночи, чтобы можно было выйти наружу. Днём это для меня чересчур. Взгляды и постоянная надоедливость не дают мне держать себя в руках. Хочется наброситься на тех, кто считает меня реквизитом своих забав. Конечно, я сам в этом виноват. Если у тебя что то получается, пусть об этом лучше никто не знает. Тебя лишь высосут, заберут всё, что смогут, и оставят подыхать на полу. Даже не заметят, что сосали твою кровь. Им ведомо лишь собственное отчаяние. Если же ты стремишься к чему то большему, придётся иметь дело с осуждением, возникающим, когда неизбежно смешиваешься с толпой. Быть популярным неправильно. Что бы ты ни делал для саморекламы, приносит всяческий вред, а жаловаться ты не имеешь права. До беды тебя всякий раз доводят собственное тщеславие, эго и гордость. Умный человек знает: доверять стоит лишь цифрам и человеческим слабостям. Лучше всего полностью понимать и принимать человеческую натуру и иметь дело с людьми, зная, что они всё время думают только о себе, даже в своём самом филантропическом настроении. Кроме всего прочего, акты филантропии – просто дорого замаскированные способы показать власть. Невозможно совершать благотворительные акты, если они не приносят никакой выгоды. Представления о дружбе лучше сразу исключить – убедись, что знаешь, как платить своим помощникам, чтобы им постоянно этого хотелось. Таким образом, они с большей вероятностью окажутся твоими «друзьями». Убедись, что они никогда не узнают всех фактов и не соберут все части головоломки. В твоё отсутствие они способны тайно объединиться и смести тебя своими обрывками знаний. Так постоянно происходит. Так было со мной. Они даже не знают, что я знаю.
Я мог бы влюбиться в суровую пустыню, убивающую без жалости, в каньон, полный скорпионов, в тысячу слепящих арктических бурь, в столетие, запечатанное в пещере, в реку расплавленной соли, текущей мне в горло. Но ни в коем случае не в тебя. Был такой дом, где я проводил время много лет назад. Там жила женщина. Пленённый её касанием и насмешливой улыбкой, я забыл о времени. Я не хотел уезжать. Чем дольше я там оставался, тем слабее делался. Шли дни, и в конце концов в этом красивом доме паралича моя ненависть к себе выросла и вырвала меня из комы самообмана. Внезапно женщина порвала со мной, и я оказался выброшен за дверь. Прошло много лет, и воспоминания о доме и женщине в нём посещают меня всякий раз, когда на улице теплеет. Разбитые мечты о победе, заколотой провалом. О надежде, сведённой с ума пустотой. О долгом марше, что закончился глухим поражением, – свою злую шутку сыграли неточные карты и пересохшие русла. Кровь, немо высыхающая на камнях под безжалостным солнцем. Истина всё время была близко и пыталась открыть мне себя, но я не внимал предупреждениям. И спустя годы она восстала из горячечного тумана, как кобра. Лица другие, убийца всё тот же. Да, они все одинаковые. Я усвоил урок после множества смертей, нанесённых самому себе. Я понял истину после мятежных ночей, когда мои мысли угрожали свести меня на нет. То было откровение. И теперь их маски спадают, когда они пытаются встретиться со мной взглядами. Наши разговоры механистичны. Они видят, что не могут контролировать ситуацию, и у них нет для этого стандартной настройки. Вначале, при обнаружении тайны, проявляется гнев, затем – презрение, потому что они знают, чтобы я знал то, что знаю, что я вынужден был страдать от последствий страсти и отчаянья. Наконец, глаза холодно сужаются, безрадостная земноводная улыбка искажает лицо с миллионом лиц. Пасть испускает шипение, и истина воздвигает между нами стену.
Я заложил свои окна картоном. Оставил лишь щёлочки, чтобы выглядывать на улицу. Это тонкий бумажный барьер, но он – как шоры для лошади. Чем меньше мне видно, тем лучше. Я думаю, снайперу он помешает. Солнечному свету я предпочитаю искусственное освещение. Если бы всё было по моему, постоянно стояла бы ночь, поэтому я создал вечную ночь у себя в комнате. Ночью я – единственный живой. Все существа снаружи – лишь статисты в кино. Моё лицо по прежнему болит после операции. В полость носа мне имплантировали слёзные протоки. Чтобы создалось впечатление, будто я плачу, мне всего лишь нужно наклонить вперёд голову и слегка прищуриться, и слёзы сами покатятся из моих глаз одна за другой. Фальшивые слёзы нужны мне для работы. Я – актёр на великой сцене города. Мне нужно ладить с людьми, а поскольку ни к ним, ни к себе я ничего не испытываю, слёзные железы я распорядился удалить много лет назад. Пришлось пересаживать фальшивые. Теперь я понимаю, почему многие мои знакомые сделали это через несколько лет, а самые сообразительные вообще их только перетянули. Я думал, это нечто вроде дополнительной насадки на тело, без которой я смогу запросто обойтись. Теперь я, по крайней мере, могу сходить за неравнодушного. Могу «плакать» в кино, на похоронах и в другие моменты, когда мне выгодно проявлять чувства. Вдобавок, я брал уроки актёрского мастерства. Это нелёгкая работа. Когда понадобится, я могу сыграть хороший спектакль. Я действительно хорошо играю «беспокойство» и отлично изображаю «чуткость», так сказал мой инструктор. Труднее всего был «страх». Выглядеть так, словно «боишься» чего то, долго было выше моего понимания. Инструктор стоял передо мной и корчил рожи, которые я находил очень смешными. Я спросил его, на что похоже чувство страха, и он велел мне вообразить, что меня вот вот убьют, и «следовать этой эмоции». Мы так часто делаем. Ну, я помню, как меня убивали, но я действовал совсем не так. Когда это случилось, я был неэкспрессивен. Однажды умерев, я решил оставаться мёртвым. Я не занимаю места? Я в них обитаю. Когда я наедине с собой, я ничего не чувствую, ничего не боюсь, никого не хочу. Я провожу время с женщинами, но это только для практики. Вот где имплантированные слёзные железы действуют восхитительно. Я сижу за столиком в ресторане, а она рассказывает, как её собачка сбежала, когда ей было восемь лет, и как это до сих пор влияет на неё и на её работу, – и слёзы капают у меня прямо в спагетти. Выражение у неё на лице просто бесценно – даже не нужно ездить к педагогу по драме. Рассказывая подобную историю, я воспользуюсь её мимикой, чтобы лучше дошло. Я бросаю взгляд на парня за столиком напротив, а он незаметно показывает на свои глаза и поднимает большой палец; он знает, что у меня импланты. Бояться нечего. Оставайся мёртвым, бэби.
Я буду всем плохим, а ты будешь всем хорошим. Теперь счастлива? Ты всегда можешь быть права, а я не прав. Единственное правило: тебе не дозволяется пытаться каким то образом меня переделать. Ты не можешь сделать меня своим. Ты не можешь заставить меня стать, как ты. Нравится? Не стоит тратить слов. Мне звонит Парфенона. Спрашивает, как я поживаю, и я отвечаю, что живу лучше, чем когда либо будет жить она. Она не сердится на оскорбление, она к такому привыкла. Начинает сызнова.
– Мне кажется, ты человек хороший, только неверно понятый. Я понимаю тебя и меня к тебе тянет. Я надеюсь, тебя это не смущает, но я не могу изменить своих чувств.
Я говорю ей, что не расслышал, и не могла бы она повторить? Она повторяет, медленно и размеренно. Ей хочется, чтобы я слышал каждое слово. Она говорит:
– Я хочу, чтобы ты открылся передо мной. Я хочу, чтобы ты дал мне шанс. Я не такая, как другие. Я вижу тебя не так, как они.
Я говорю, что занятия актёрским мастерством принесли ей некоторую пользу, но ей следует глубже войти в роль, она ещё не убедила меня.
– Больше чувства, тупая корова! – говорю я ей. Это её злит.
– Неудивительно, что ты живёшь один. Так ты проживёшь один до конца своих дней. Я готова дать тебе всё, а ты можешь только делать из меня посмешище и опускать меня. Ты просто показываешь мне, какой ты трус. Если б ты действительно был настолько крут, каким прикидываешься, ты бы не оскорблял меня так. Ты боишься настоящей любви. Я сильнее, чем ты когда нибудь сможешь стать, и ты это знаешь. Я зеваю.
– Возможно. Звучит неплохо, эту реплику и оставим, – говорю я.
– Я нужна тебе, сукин сын. Ублюдок! Я нужна тебе!
Я слышу, как она швыряет телефон о стену, бьётся стекло. На следующий день мне позвонил приятель, который жил в её доме. Сказал, что она, очевидно, выбросилась из окна своей комнаты и разбилась на тротуаре. Её тело нашли на бетонных блоках, голова, хвост и когти отрезаны, радио пропало, всё тело изрисовано граффити.
Небо стало дивно голубым, засияло солнце. У меня на банковском счёту полно денег, и меня за одну неделю трахнули три бабы, даже не спросив, как меня зовут. Ты можешь получить то, что хочешь. Никогда не продавайся. Не ломайся. Не ослабевай. Не позволяй чужой доброте спасать себя, потому что спасения нет вовсе. Если ты спишь не один, ты спишь с врагом. Не выходи из бури. С другой стороны, только ты и должен. В тебе нет того, что проведёт тебя по трудному пути. Зайди с мороза и сядь у огня. Пусть согревают тебя улыбками и сказками о силе дружбы. Притупи свою жёсткость. Тебе к лицу мягкое тело и скованный разум. Велика вероятность, что в тебе нет того, что проведёт тебя по мёрзлой тропе. Останься дома и расслабься.
Ещё одна ночь. Температура бодрящая. Морось – сауна для бедняка. В такую ночь у тебя должна быть музыка. На помощь мне приходит Джин Чандлер, который поёт «Герцога Эрла». Музыка так праведно витает в воздухе. В такие минуты жизнь сносна. Люди, на мой вкус, недостаточно следят за своим носом. Все эти базары из ниоткуда. В смысле смысла – полный ноль. Их опыт не простирается за края почтовой марки. Тем не менее они рассказывают тебе, как есть и как всё будет. Вот Букер Ти и «Эм Джиз» начинают «Зелёный лук». Я помню, как Букер Джонс, Дональд «Дак» Данн и Стив Кроппер вышли на сцену и отхватили «Грэмми». От восторга я вскочил на ноги. Не потому, что они завоевали «Грэмми», а потому, что мы под одной крышей. Честь уважению. Это честь – встретиться с тем, кому должен отдавать честь, с тем, кто заставляет твоё почтение застыть по стойке смирно. С тем, чья жизнь заслуживает почестей. Когда ты отдаёшь им должное, тем самым ты утверждаешь себя и те вершины, к которым стремишься. Я стёр себя. Моё прошлое прошло. Те, кого я знал, – смутные воспоминания. В моём уме осталось не так много лиц, имён или событий. Сейчас ночь. Лето. Я не помню ночей своей юности. Я смотрю на молодых людей на улицах и удивляюсь: неужели я когда то был таким же. Интересно, о чём они думают и были у меня когда нибудь такие мысли или нет. Теперь, когда они уже ушли, я бреду по этой улице, и тишина позволяет и другим моим чувствам пуститься в исследования. Мотыльки остервенело атакуют уличные фонари. Хор насекомых звучит симфонией и, похоже, висит в ночной сырости. Запах цветов и деревьев наполняет темноту богатой и сильной жизнью. Такой сильной, что можно повернуться к ней спиной и принять её как должное. Об этом не нужно помнить, потому что это постоянно. Почему то истиннее фактов. У меня сохранилось одно из немногих воспоминаний – о памяти, сохранившей все до единого мгновенья моей жизни в тисках. То была память, в плену которой оставалась каждая мысль, каждое чувство, перспектива и восприятие. Я смутно помню, что всегда был рассержен, мрачен или в чём нибудь нуждался. Я не помню мгновения или событий, приведших меня к систематическому стиранию памяти и связей с людьми. Теперь времена года проходят сквозь меня, как сквозняк сквозь тонкие шторы. Когда меня с кем то знакомят, я не запоминаю имён. Я даже не помню собственного имени, да и было ли оно у меня? Я уверен, что было, но как и любой другой факт на этой планете, оно просто ничего не значит.
Мой флаг – цвета ночного потолка. На моём флаге звёзды. Они все вышибли себе мозги. Дребезги их сияния разбросаны по изношенной тряпке.
В моей отгороженной от мира комнате я рад, что ты есть, ветеран. Мне радостно знать, что ты в какой то комнате неслышно истекаешь кровью. Хорошо знать, что ты знаешь, что никто тебя не поймёт. Никто не узнает о твоей бессловесной панике и медленном отчаянии, подбирающемся пустыми шагами. Ты один, но ты не один. Ты стиснут людьми, живыми, но не жившими. Когда они тянутся к тебе, их благонамеренные руки оказываются лишь ампутированными обрубками. Их участие изуродовано виной и ограничено пределами их крошечных жизней. Тебя бросили на волю волн в море человечества и невидимо потопили. Ты не один. Мой кулак ударил в стену точно так же, как твой вчера ночью. Мой телефон не звонил так же, как и твой. Шрамы моего знания и сожаления прорастают на моём теле, как и на твоём. Я знаю, что ты там, в моей ночи так же, как я – в твоей. Неважно, видел ты войну или нет. Есть много способов увидеть слишком много. Опыт возвращается к тебе, чтобы заманить тебя в свою клаустрофобную, безбрежную бездну. Те, кто хочет стать ближе, лишь угрожают тебе. Тебе они нравятся, и ты не хочешь, чтобы они заметили ужасающую ясность, с которой ты воспринимаешь всё. Так ты видишь конец истории в её начале и принимаешь его, пока боль не становится такой всепоглощающей, что ты можешь только сидеть в одиночестве и ждать, когда она пройдёт. Если живёшь, как воин, ты ведь не думаешь, что так же умереть – настолько долго и тянется с такой мучительной и позорной покорностью. Минуты жизни унижают. Дни насмехаются, а голоса разъяряют тебя. Сноси всё молча и иди дальше. Не останавливайся на тропе. Не выходи на поляны и не сдавайся, поскольку туземцы нелепы в своём дружелюбии. Они убьют тебя, и ты обесценишься. По грани можно пройти лишь в одиночку, и ты это знаешь.
Она улыбнулась мне и сказала, что всё будет хорошо. После этого затянула зажимы, держащие мою голову. Первый удар молотка пришёлся мне над глаз, и я потерял сознание или умер. Когда я снова смог открыть глаза, я увидел, что все мои внутренние органы прибиты к стене. Я всё ещё был привязан к полу, но зажимов на голове больше не было. Вот так вот меня и оставили. Живым, но выпотрошенным и уродливым. Я освободился от пут и собрал себя заново. Меня это не огорчило. Может, в следующий раз не выпотрошат. Я стараюсь. Если б я верил в высшую власть, я бы так и сказал. Я бы сказал что то вроде: «Господи, я стараюсь быть хорошим и любить людей. Я знаю, каждый старается как может. Я постараюсь делать лучше». Вместо этого я убеждаю себя быть хорошим человеком. Я над этим работаю. Я недостаточно силён, чтобы не сдаваться. По большей части, мне не удаётся. Но есть моменты, когда я торжествую. Я стоял перед женщиной с халитозом, а она твердила мне одно и то же три раза. Я не удрал. Я не сказал: «У тебя изо рта жутко воняет». Я стоял перед ней, как набитое чучело, и всё проглатывал. Я не напал на человека, который сегодня гнался за мной на велосипеде, пытаясь меня сфотографировать. Опустив голову, я шёл на работу. Я был вежлив с пьяным солдатом, который тащился за мной два квартала, через каждые пять шагов пожимая мне руку и талдыча одно и то же. Я не сказал: «Ты не мог бы перестать талдычить одно и то же и дышать мне в лицо перегаром? Может, ты отпустишь мою руку?» Но он тоже ведь старается как может, правда? Совсем как я. Это нужно учитывать. Бывают моменты, когда я недостаточно силён. Кто то улыбается мне, и лицо моё застывает, бледнеет, и я опускаю глаза. Кто то окликает меня на улице, и я слышу их совершенно отчётливо, но делаю вид, что не слышу, и продолжаю идти туда, куда шёл. Я устаю останавливаться, если куда то иду. Я устаю от разговоров, когда хочу молчать. Я устаю отвечать на бесконечные вопросы и сносить мелкие оскорбления, от которых мне некуда спрятаться. Я стараюсь быть хорошим в надежде, что мне, быть может, выделят кусочек пространства, где я мог бы существовать вне этой комнаты. Местечко размером с какое нибудь насекомое, где я смогу быть, а они не смогут вторгнуться и всё забрать. Я хочу этого, потому что мне просто не хватает того, что поможет всё это переносить день за днём. Любить людей – самое трудное, что я когда либо пытался делать. У меня не получается. Наверное, я слишком часто поскальзывался.