READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Животная пища

Глава 2

Железный Майкл Маллиган уехал из Дублина в 1919 году и, как и многие его соотечественники, отправился в Новый Свет. Смесь природного очарования и внушительных размеров позволила ему быстро проникнуть в лучшие бары и рестораны Нью Йорка – правда, пока лишь в качестве вышибалы.

Однако он тут же начал зарабатывать себе имя. И не тем, что умел с особым изяществом выдворить пьянчугу из заведения, и даже не тем, как с непогрешимой любезностью втолковывал смутьяну, что тот может безобразничать где угодно, только не здесь. Нет. Маллиган прославился своим аппетитом. Его любовь к еде и напиткам изумляла и пугала. Сперва окружающие думали, что голодный провинциальный мальчик, впервые оказавшись в Америке, никак не наестся досыта. Но так продолжалось день за днем, неделю за неделей, и количество потребляемой Маллиганом пищи неуклонно росло. Поздно ночью, когда за посетителями уже хлопали дверцы такси, а оркестр складывал инструменты, кухня заполнялась сотрудниками бара – официантками, портье и музыкантами, – которые с нетерпением ожидали, когда же ирландец начнет есть.
Такие подвиги быстро сделали его знаменитым, и не только среди обслуги. Скоро о нем прослышали постоянные клиенты всех рестораций и отелей, где ему доводилось работать. Однако из страха подмочить репутацию своих заведений начальство позволяло давать подобные концерты лишь за закрытыми дверями. В те времена ярмарки и варьете буквально распирало от пожирателей всех мастей, и Маллиган не хотел, чтобы его выступления принимали за низкопробное увеселительное зрелище. Он начал выступать на частных вечеринках для состоятельных ньюйоркцев, жадных до всего забавного и необычного.
Тогда все фокусы Маллигана были строго просчитаны. Он начинал сразу после того, как публика заканчивала ужинать. То есть один вид человека, набивающего брюхо, вызывал у объевшихся и пьяных светских львов тошноту. А количество, в котором измерялась еда, эту тошноту ощутимо подстегивало. Для Маллигана такие ужины были в порядке вещей, и каждый вечер после того, как зрители расходились, он с довольным видом поглаживал бурчащий живот и качал головой, не постигая, что стало причиной его растущей популярности. Ужин ирландца выглядел приблизительно так: корзинка жареной курицы, бутылка шампанского, полная тарелка сосисок, кварта пива, две дюжины бараньих отбивных, пропитанный вином и сливками бисквит, за которым, к изумлению публики, следовал еще один точно такой же… В финале Маллиган доставал из вазы розу и словно бы собирался вручить ее самой прекрасной зрительнице, но, притворившись, что наколол палец, вскрикивал: «О, да это опасное оружие! Лучше спрятать его подальше!» С этими словами он в считанные минуты съедал цветок вместе со стеблем (шипы были срезаны загодя) к всеобщему восторгу досточтимой публики.
Однажды вечером, после особенно удачного представления под названием «Американа» (сорок шесть жареных сосисок, по одной на каждую звезду американского флага, тринадцать кусков яблочного пирога, по одному на полоску, двадцать шесть чашек пунша в честь всех президентов и одно бренди за президента Линкольна), к Маллигану подошел сухощавый хрупкий господин, который говорил со странным акцентом и смотрел так, будто ожидал от собеседника короткого и ясного ответа: «да» или «нет». Майкл, под завязку полный чужого патриотизма, с интересом выслушал его предложение: Париж, двадцать долларов в неделю, больше разнообразных заказов…
Скоро он уже плыл во Францию, зарабатывая деньги тем, что пил на спор в барах на нижней палубе. Когда он сошел на берег, в его кармане было двести долларов, которые крепкий ирландец тут же потратил на дорогие костюмы из твида и бархата.
По приезде в отель, имени которого я также не могу назвать, ибо он все еще стоит на месте и почти не изменился (так говорят, сам я, конечно, никогда там не бывал), Маллиган столкнулся с работой несколько иного рода. Средь роскоши и изобилия банкетных залов, стены которых были увешаны громадными масляными полотнами и зеркалами в золоченых рамах, он больше не предлагал зрителям свое собственное меню, а выполнял их пожелания. Вот что имелось в виду под «разнообразными заказами».

– Я был великолепен! – воскликнул Маллиган, ударив себя в грудь кулаком размером с пушечное ядро. – Представление разыгрывалось по всем театральным канонам. Я приходил, когда они доедали десерт. На протяжении всего ужина мое место за столом зловеще пустовало. Перед выходом в зал я напускал на себя непроницаемое равнодушие к зрителям, среди которых, должен заметить, были не только наследные принцы, шейхи и послы, но визжащая и гогочущая мелкая знать всех европейских государств, не говоря уж о парижских сценах, где то и дело появлялись миллионеры, жадные до потех и развлечений. Однако все они заметно робели под моим суровым взглядом, особенно те, кто сидел поблизости.
И тут подходило время для одного ловкого трюка. Публике рассказывали о том, как меня чудом удалось вывезти из ирландской глуши (мои длинные рыжие волосы придавали истории особую пикантность), где я жил в дремучем лесу со старухой бабкой. Больше того, я был совершенно глух и умел общаться лишь на странном языке – особом постукивании пальцев по моей ладони, известном только бабке да романтически настроенному французу, который после ее смерти вывез меня из Ирландии. Молодой безработный актер – настолько безработный, что это была его первая роль в Париже, – скоро стал мне верным помощником и постоянным переводчиком великого Майкла Маллигана.
– Леди и джентльмены! – объявлял он, когда мое молчаливое присутствие за столом вызывало среди зрителей беспокойство. – Мсье Маллиган надеется, что вы хорошо отужинали, и будет рад выслушать ваши предложения касательно его собственного ужина.
Любопытно, что самые могущественные и высокопоставленные граждане страны чаще всего ведут себя как сущие дети. Так, мои зрители обыкновенно приходили в неистовое безотчетное возбуждение на спектаклях, но в самом начале действа стыдливо помалкивали. В конце концов какой нибудь захмелевший сын Англии, любитель молоденьких хористок, или тучный банкир из Германии, осмелевший от алкоголя, вставал и орал на весь зал: «Сардину!!!» Остальная публика с облегчением взрывалась дружным гоготом. Помощник стучал по моей ладони, а великий Майкл Маллиган, подождав, пока зрители поутихнут, либо важно кивал (в этом случае подавали названное блюдо), либо презрительно качал головой, выпучив глаза на того, кто посмел сделать столь неподобающее моему достоинству предложение.
Вот как все происходило. Через некоторое время публика решительно забывала о приличиях, и меня осыпали самыми неожиданными предложениями. «Пять кузнечиков!» – потехи ради кричал какой нибудь влиятельный чиновник. (Впрочем, у нас в запасе было несколько засушенных насекомых, но они предназначались для самого щедрого гостя.) Сквозь всеобщий хохот кто нибудь обычно предлагал мне выбор: «Что ж, если не кузнечики, отчего ж не закусить червями?» Тут мы с помощником углублялись в затяжную беседу, которая заканчивалась следующим объявлением: «Мистер Маллиган съест только одного червя! Он говорит, что второй у него уже есть, и этот составит ему компанию!»
Под бурный смех публики, который быстро сменялся воплями ужаса и отвращения, я всасывал длинного извивающегося червя, точно спагетти.
Честно заработанная мною двадцатка в неделю приносила отелю завидную прибыль. Да, это было весьма и весьма выгодное предприятие. Должен признать, что по вине моего всеядного желудка несколько толстосумов лишились средств к существованию.
Дело в том, что еще в первые годы своей профессиональной деятельности я проникся любовью к белужьей икре. А потребление этой икры, как ты понимаешь, может привести к серьезным финансовым последствиям. Да, именно из за нее некоторые мои гости остались без гроша в кармане, хотя большинство, полагаю, узнали о случившемся лишь наутро. Особенно мне жаль одного грустного англичанина.
Это произошло исключительно вялым и скучным вечером, когда в зале не было практически никого, достойного моего внимания. За вечер я съел всего одно ведро вишни, лисий хвост (его сорвали с чучела в фойе гостиницы) и свиной желудок, который мне даже понравился. В ходе выступления я заметил на дальнем конце стола мужчину в помятом смокинге. Выражение усталости на его лице к концу вечера сменилось безысходным отчаянием. Публика начала киснуть, и мне уже хотелось покончить со спектаклем. Хуже того, я до сих пор был голоден. Но вдруг отчаявшийся джентльмен с трудом распрямился, каким то чудом встал на ноги и поднял свой бокал.
– Дорогой Маллиган, – начал он, пока соседи по столику пытались усадить его обратно, – благороднейший и достойнейший сын Изумрудного Острова! – Тут он рыгнул, но меня это не задело. – Сегодня вечером я, бедный человек… («Ты заработаешь еще один миллион, Квентин! Сядь, дружище!» – крикнул кто то.) Этим вечером я получил и проиграл целое состояние. Да… – Он глотнул портвейна. – Но вы, рыжеволосый рыцарь, никогда не слыхавший жестоких слов и не понимающий… – На этом старичок, по видимому, забыл, что хотел сказать. – Э э… да… вам не важны слова, добрый вы человек! Однако эти заслуживают вашего внимания. Майкл Маллиган, я пью за вас и на последний соверен приглашаю разделить со мной скромную трапезу: последнюю дюжину устриц.
Англичанин поднял пустой бокал и выжидающе замер. Я обсудил его просьбу с помощником и на этот раз действительно воспользовался тайным языком, ибо мой ответ был весьма необычен и даже опрометчив: «За ваши будущие успехи мистер Маллиган съест не дюжину, а дюжину дюжин устриц!»
С этими словами ирландец вдумчиво затянулся сигарой и стал смотреть, как густой дым спиралью поднимается изо рта и ноздрей, дробится на тонкие плоские облачка и зависает плотным маревом у потолка.
– Да, – произнес он мечтательно. – В тот вечер я явно погорячился. Дюжина устриц, две дюжины, даже шесть – я проглотил бы, не заметив. В конце концов, семьдесят две устрицы занимают в желудке не больше места, чем восемь свиных ножек или пара страусиных яиц. Но сто сорок устриц едва не обернулись для меня настоящим крахом. Что же до бедного Квентина, я больше никогда его не видел. Быть может, он отдает долги и по сей день.
О да! Париж двадцатых годов! Сколько всего я узнал, сколько повидал! А сколько съел!


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE