READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Бремя чисел

КАРТЫ МИРА

Понедельник

17 июля 2006 года

Полное отчаяния «мыло» от ПА (пресс-агента) Стейси (бывшего ПА, как он сам себя величает) по имени Джером вынудило профессора преступного мира по имени Мозес Чавес покинуть тайное логово в Гватемале и, перебравшись на другой берег Атлантики, появиться в Уоппинге, близ лондонского Сити, у дверей дома своей приемной дочери.

Он звонит в дверной звонок.

На пороге появляется Джером. Он уже в куртке. На ногах — туфли для улицы. Когда Мозес входит в дом, Джером, пробормотав что-то о некоем поручении, уходит.

Чавес понимает, что парень не вернется. Трусов он узнает по одному только запаху.

Мозес поднимается по лестнице и сразу попадает в гостиную Стейси. Здесь никаких прихожих, никаких лишних стен.

Он с удовлетворением отмечает, что в комнате чисто и нет беспорядка. Что ж, спасибо Джерому, в этом он молодец.

Перед огромным плоским телевизором, висящим на стене, прямо на полу сидит закутанная в одеяло Стейси Чавес. В руках — пульт от игровой приставки.

Мозес опускается на пол возле своей приемной дочери, своего дважды покинутого ребенка.

— Стейс! — шепчет он. — Стейс!

Он пытается заглянуть ей в лицо, но это задача не из легких, потому что от лица уже почти ничего не осталось. Перед ним череп, туго обтянутый кожей.

— Ты только посмотри на себя, — говорит Чавес и гладит головку дочери. — Ты даже не можешь ходить.

Мозес не ожидал, что все окажется настолько плохо. Он думал, что, как только ей станет известно о предательстве Джерома, о том, что секретарь держал его в курсе состояния ее здоровья, Стейси закатит скандал.

Чавес гладит дочь по голове, по запавшим щекам, по шее, тонкой и беззащитной, как шейка цыпленка.

— Ну пожалуйста, прошу тебя!

Он надеялся, что она узнает его.

Стейси пытается повернуться. Ее голова дергается.

Мозес вспоминает, как играл с ней, когда она была ребенком. Как она смеялась. Как по утрам залезала в кровать и ручонками обхватывала его шею.

— Это хорошее место, Стейс, — уговаривает он. — Твоя мама там тоже лечилась, — добавляет он, как будто последняя фраза может стать дополнительным стимулом.

За содержание Стейси в Коронейшн-Хаус он перечислит деньги с анонимного счета. Точно так же Чавес оплачивал лечение Деборы, другой несчастной юной красавицы, которую, как он считал в те дни, оставил навсегда. Оставил ради ее же блага и блага ее ребенка. Потому что в 1983 году, имея за плечами восьмилетний срок и стремительно уходящую молодость, Мозес понимал: добропорядочная жизнь больше не для него.

— Они знают, как тебе помочь, — говорит он прямо в ухо дочери.

По правде сказать, Чавес почти не узнает ее. В последний раз он видел Стейси, когда ей было четырнадцать, в день похорон ее деда, в черном платье и жутком зеленом парике. Он тогда только что вышел из тюрьмы и тайком наблюдал за женой и дочерью с другой стороны улицы. Мозес честно пытался вернуться домой. Пару месяцев как минимум. Сколько раз он звонил и тут же бросал трубку? Сколько раз проезжал на машине мимо дома? Но как ему вернуться домой? Если учесть, кем он стал. Если учесть ту жизнь, которую он познал за последние годы, вспомнить то, чему его научила тюрьма. Если учесть, какие у него планы на будущее.

Мозес больше не торгует марихуаной.

— Прошу тебя! — умоляет он, потом добавляет: — Пожалуйста!

Чавес гладит Стейси по плечу. Вернее, не по плечу, а по тому, что от плеча осталось.

Стейси что-то шепчет, но так тихо, что он ничего не слышит. Она не может оторвать глаз от экрана.

Мозес следит за ее взглядом.

По экрану проносится какой-то пейзаж.

Он только сейчас понимает, что Стейси ведет виртуальную машину.

Внутри пластмассового корпуса игровой приставки живет ландшафт, словно чья-то невидимая рука создает там горы и деревья, а затем бездумно швыряет их на экран. Каждый камень, каждый лист, каждая изогнутая ветка неповторимы и вместе с тем мимолетны, мгновение — и их уже нет. Облака сначала набухают, затем рассеиваются, открывая взгляду низкое закатное солнце. То и дело мелькают, ускользая от взгляда, синие тени — от заграждений, трибун, радостно вопящих зрителей. Увлеченная игрой Стейси набирает максимальную скорость, затем костлявым указательным пальцем жмет на тормоз, а большим — резко выворачивает руль.

Мир ушел далеко вперед от первых версий «Турбо». Точку обзора заносит в сторону, изображение переворачивается, затем возвращается в прежнее положение — это великодушная физика компьютерной игры отбрасывает ее от стены и кидает обратно на трассу.

Стейси еще никогда не добивалась таких успехов. Крошечное, размером с грецкий орех сердечко сжимается, и игра, чувствительная к ее настроению, мгновенно сбавляет свой головокружительный темп. Дорога выпрямляется и теперь идет по прекрасному парку.

В чаще леса среди высоких деревьев щиплют листву олени. Листва настолько сочная и густая, что кажется скорее черной, чем зеленой.

Где-то рядом мелькает темное озеро.

Стейси ударяет по тормозам, осторожно разворачивает кремового цвета «тандерберд», а потом вопреки духу игры возвращается на старый маршрут.

Теперь ее никто не преследует. Она вылетела из гонки.

Стейси не понимает, где находится.

Посередине озера, распространяя приятную прохладу, в воздух взлетают струи фонтана.

Стейси Чавес отстегивает ремень безопасности и тянется к двери. Ярко-красная кожаная обивка сиденья прилипает сзади к ее ногам.


Стоящий за прилавком фаст-фуда парень обливается потом, но не потому, что здесь жарко. Черт, как же ему удержать в голове чипсы и яблочный пирог, не забыв при этом о двойном чизбургере с беконом? Не умеет он обращаться и с кассовым аппаратом. А ведь казалось бы, что здесь сложного: кнопки — набор двадцать на двадцать, с разноцветными подразделами, давно расшатанные и с изрядно стертыми надписями.

Лет пятьдесят назад всем было бы наплевать на то, что паренек неисправимо туп. В ту далекую пору недостаток ума не считался ни преступлением, ни катастрофой.

В наши дни даже для работы за кассой нужно иметь квалификацию.

Энтони Верден берет свой обед. Садится за стол. Начинает есть. Еда проскакивает в желудок удивительно легко. Он сидит лицом к прилавку. Ему виден парень у кассового аппарата. Он ощущает нечто. Нечто совершенно ему не нужное и неинтересное. Нечто похожее на сострадание.

Сеть наброшена. Энтони Вердену это отлично видно. Хотя он уже стар и не все ему понятно, хотя всю свою сознательную жизнь он потратил на тщетные попытки улучшить жизнь бедных обитателей Земли, хотя вернуться в Великобританию его соблазнили такие вещи, как бесплатное здравоохранение и муниципальное жилье, он имеет представление о том, что такое современный мир. Энтони в курсе того, что существуют такие места, и знает, как они устроены: касса присоединена к компьютеру, который следит за наличием товара и при необходимости связывается с генератором электронной почты, который в свою очередь связывается с главным компьютером поставщика, — и так далее, и тому подобное. Энтони видно словно вживую, как эти бесчисленные связи пронизывают окружающее пространство, образуя густую сеть, наброшенную на весь мир. Ему видно, как лихорадочно барахтаются угодившие в нее люди. Он знает, куда привели человечество грезы его юности.

Наблюдая, как мальчишка за кассой борется с прогрессом, Энтони Верден осознает, что на склоне лет, когда жизнь, проведенная в скитаниях, клонится к закату, ему даровано стать свидетелем чего-то важного. Здесь, в Портсмуте, в забегаловке, где подают гамбургеры, прямо на его глазах в муках рождается мир, о котором он всегда мечтал: искусственный мир электронных связей, не нуждающийся в людях. Мир, который уже живет своей собственной жизнью.

Энтони Верден доедает и уходит. Он не может вспомнить дорогу домой. Все улицы кажутся ему одинаковыми. Тротуары не отличаются друг от друга. Ограждения похожи как две капли воды. В человеческом мозге связей больше, чем звезд на небе, но вследствие некой вибрации все эти связи составляют одно-единственное «Я». Этот город, сплетенный в единую паутину стекловолокном, микроволнами, медью, когерентным светом, глобальной системой мобильной связи, теперь един; это нечто целое, один квадратный фут земли, и ходить по улицам этого города неизбежно означает, что ты вернешься на тот же квадратный фут пространства, и это лишь вновь подтвердит его единое «Я».

Энтони Верден заблудился, хотя вокруг нет ничего незнакомого. Напротив, куда бы он ни повернулся, всюду перед ним предстают знакомые картины. Верден заблудился и вместе с тем знает, где находится. Он заблудился, но заблудился как человек, который никогда не выходит из дома.

Он идет дальше.

Это мир, о котором он мечтал: бесконечные вариации на одну главную тему. Верден шагает дальше, и город бесконечно мелькает у него под ногами, словно беличье колесо. Хозяйственная сумка бьет Энтони по ногам. В ней лежат его сокровища: упаковка замороженных креветок (спецпредложение — тридцать процентов бесплатно) и купленный за половинную цену кокос. Верден этим вечером собирается поколдовать на кухне. Он превратится в циркового артиста, умеющего ловко освобождаться от цепей. Энтони приготовит себе горшок мозамбикского рагу, а потом ложка за ложкой перенесется в давние времена и теплые страны.


Если вы, как почетный профессор Лоран Пал, работаете с аноретиками, вам не надо объяснять, что их благополучие зависит не столько от физического состояния, сколько от взгляда на мир.

— Их философия…

Лоран Пал цыкает зубом, смакуя это словцо, но, кажется, напрасно: ни Стейси, ни сопровождающий ее мужчина даже бровью не повели.

Профессор узнает Стейси. Он не раз видел эту девушку, когда она приходила навестить мать. Пал уже тогда подумал, глядя на ее болезненную худобу, что когда-нибудь увидит ее снова — и не исключено, она придет к нему сама.

Дебора, мать Стейси, умерла в его клинике. Ее не смогли вывести из комы. Интересный был медицинский случай, если не сказать — душераздирающий. Оказалось невозможным установить первопричину заболевания Деборы. Стейси утверждала, что мать попала в аварию, но Пал запомнил вмятину на черепе несчастной женщины — больше похоже на удар молотком.

— Аноретик постоянно проверяет предел выносливости своего организма, — объясняет Пал, по скверной привычке говоря обо всем в третьем лице. В последнее время он слишком часто выступает с лекциями, изображая из себя корифея органической терапии.

Профессор на секунду умолкает, примеряет обворожительную улыбку и обращается непосредственно к Стейси Чавес:

— По крайней мере, даже пытаясь оттолкнуть собственное тело как можно дальше от себя, вы все равно связаны с ним!

Профессор Пал, конечно же, понимает, что убеждать надо не Стейси, а ее спутника, джентльмена латиноамериканского вида в белом костюме, который уверяет, что это он оплачивал счета за пребывание Деборы в клинике. Интересно, черт возьми, кем они обе ему приходятся, если он готов поместить на лечение представительницу нового поколения одной и той же семьи?

В очередной раз — намеренно или по воле злого случая? — этот мачо опоздал, изрядно опоздал. У профессора богатый опыт; взглянув на Стейси один лишь раз, он понял: вылечить ее уже невозможно. При правильном лечении и благоприятном стечении обстоятельств прекрасно вышколенный персонал клиники способен подарить ей максимум пару месяцев жизни. Сердце бедняжки стало размером с грецкий орех, и холод смерти пронизывает ее до самых костей.

Разумеется, вслух этих слов он никогда не произнесет. Да и вообще, что он может сказать? По идее, будучи уже в преклонном возрасте, профессор Лоран Пал мог бы научиться не наступать на грабли собственной профессиональной увлеченности. Увы, он не приучен вести приватные беседы. Профессор Пал предпочитает лекционный зал, только там он имеет возможность гладко формулировать свои идеи.

— Вы правильно поступили, что решили обратиться за помощью, — заявляет он.

На деле же за этой фразой стоит вот что: мисс Чавес требуется круглосуточной уход, который может обеспечить только хоспис. Мисс Чавес уже прошла ту точку, после которой нет возврата. Мисс Чавес доживает свои последние дни. Пал невольно вздрагивает — ему вспомнились те, пусть даже немногие несчастные, кто слишком поздно обратился к нему.

Он пытается как-то подготовить их к неизбежности трагического исхода. Он объясняет, что Точку, После Которой Нет Возврата, быстро минуют в том случае, когда начинают терзаться вопросом: а что лежит там, за пределами возможностей человеческого организма? Что будет, если я откажусь от тела?

Мозес и Стейси непонимающе смотрят на него.

Вздохнув, Пал наконец сдается перед неизбежностью.

— Пожалуй, следует объяснить вам, какое лечение мы предлагаем нашим пациентам, — произносит он. В мужчине мгновенно просыпается интерес, а вот в запавших глазах Стейси застыло колючее подозрение. И то, и другое вполне предсказуемо.

Рабочий день продолжается как обычно. Когда он заканчивается, почетный профессор Лоран Пал сидит у себя в кабинете и ждет такси. Доходы клиники достаточно высоки, так что и он сам, и его заместители при желании могли бы держать личного шофера, но Пал придерживается строгих принципов. Не каждый пациент стационара имеет на счету пятизначную сумму, и не каждый амбулаторный больной запечатлен для вечности на страницах журнала «Хелло!». Одна пронырливая журналистка из «Вог», интуитивно угадав, что Пал дерет со знаменитостей сумасшедшие деньги, чтобы почти бесплатно лечить не столь обеспеченных пациентов с редким диагнозом, сравнила клинику со старомодной классической школой. В адрес профессора и его коллег иногда раздаются обвинения — они-де забирают себе самые интересные случаи. Однако никто не посмеет отрицать того факта, что здесь лечат, и притом весьма успешно, даже самых трудных больных.

В ожидании такси Пал начинает перебирать почту. На самом верху стопки корреспонденции лежит массивная бандероль. Профессор безуспешно пытается оторвать клапан пухлого коричневого конверта. Для человека его возраста даже такой, казалось бы, пустяк — дело нелегкое.

Уф-ф. Кажется, удалось. В бандероли подарочный экземпляр очередного издания книги «Идеалист». На сей раз обложка гордо сообщает миру о том, что автор сего фолианта, Мириам Миллер, удостоена литературной премии имени Элизабет Лонгфорд. Боже мой, будет ли этому когда-нибудь конец?

Пал испытывает к этой книге смешанные чувства. К тому же он скучает по Энтони Вердену и по-человечески жалеет его. Как и любому врачу, ему интересно знать, что стало с его пациентом за годы, прошедшие после их психологической авантюры. К чему он оказался не готов, так это к коварству Мириам. Подумать только, эта дамочка обвинила Пала в непрофессионализме, взвалила на него ответственность за все, что случилось впоследствии с Энтони Верденом!

Конечно же, ему есть о чем сожалеть. Да и какой врач застрахован от неудач? Мириам — отнюдь не первый биограф, который судит о прошлом мерками настоящего. Начинающий врач Лоран Пал на страницах «Идеалиста» — персонаж в духе ранних произведений Гарольда Пинтера.

И вот теперь он должен объяснять людям, что чертова книга несправедлива к нему! А ведь придется, никуда не денешься.

— Конечно же, нет! — воскликнул он в то самое утро, обращаясь к человеку в белом костюме, тому самому зловещему типу, который так и не назвал своего имени. — Какое отношение электрошоковая терапия имеет к расстройствам пищеварения и отказу принимать пищу? — Мозг профессора, наконец-то синхронизировавший свою работу с органами речи, взял ситуацию под контроль. — Послушайте, что вы оба скажете на то, чтобы прийти к нам в клинику, познакомиться с персоналом, посмотреть, чем мы здесь занимаемся? Ну как? Нет? Конечно же, нет. — Сдержанный смешок сквозь стиснутые зубы. — Я не могу быть ее лечащим врачом-терапевтом. Я для этого слишком стар!

Нет-нет, сын мой, упаси вас Бог от того, чтобы вверять горячо любимое вами существо в мои руки, запятнанные шестьюдесятью годами практического опыта…

Зачем ему это? Пал швыряет проклятую книженцию в сторону. Он и так знает ее почти наизусть.

Величайшее очарование «Идеалиста» — или же, в зависимости от вашей точки зрения, главнейший недостаток — состоит в том, что Мирам не знает точно, жив Энтони Верден или нет. Его судьбу удалось проследить лишь до Мозамбика. Пал сам не знает, чего ему хочется больше: чтобы книга и весь сопутствующий ей ажиотаж выманили старика из его тайного убежища или чтобы тот остался фигурой загадочной. Второе предпочтительнее. Тайны подогревают читательский спрос. Благодаря им «Идеалист» превратился в некую разновидность научно-политического «Дональда Кроухерста»: человек падает за борт, но его творения остаются, возбуждая всеобщее любопытство.

Или, быть может, это своего рода одиссея, которая внезапно обрывается, и герой так и не возвращается домой?

Лоран Пал задумывается: если Энтони Верден жив и случись им снова встретиться, что скажет бывший пациент? Обвинит ли его в том, что профессор покорежил ему жизнь? Крайне сомнительно. В конце концов, Энтони был там. Он знал, что случилось и почему.

А что же я скажу ему? — думает Пал. Извинюсь перед ним?

Разумеется, профессору есть, о чем сожалеть. Безусловно, ему есть, о чем сожалеть. Он давно уже стар.

Что же я скажу? Подобно мальчишке с засохшей ссадиной на коленке, профессор Пал не может удержаться и понемногу отколупывает и отдирает свою болячку. Он берет в руки книгу и с отрепетированной легкостью и тяжелым сердцем берется за пятую главу. Там Мириам пишет следующее:

К концу Второй мировой войны военно-медицинский персонал проходил обучение азам электрошоковой терапии — первоначально считавшейся паллиативом в деле лечения шизофрении — в качестве составной части общей медицинской подготовки.

Соответствующим образом осенью 1939 года философское общество отправило письма итальянским ученым Черлетти и Бини с приглашением представить на свое усмотрение работу на тему «Умственная отсталость и искусство» для участия в открытой программе. Тяготы войны помешали итальянцам принять это приглашение.

Тем не менее несколько позднее общество приняло под свое крыло некоторых малоизвестных пропагандистов электрошоковой терапии.

Вот же засранка. Безмозглая старая блядища. Он всегда терпеть не мог эту выскочку. Его едва ли не наизнанку выворачивало от ее вонючих сигарет, его тошнило от ее ужасных белых блузок с синей отделкой — ни дать ни взять матросский костюмчик, только недетских размеров.

Малоизвестные. Ну хорошо, пусть имя Лорана Пала в энциклопедических статьях стоит и не на первом месте. Но что из этого следует?

Он закрывает книгу и швыряет ее на стол.

Он думает: она еще всех нас переживет.

С улицы доносится гудок такси. Тяготы войны помешали им. Да как она смеет писать подобную чушь?

Пал спускается по лестнице вниз, в холл. Никаких лифтов или эскалаторов он не признает — в свои восемьдесят с лишним не хочется рисковать. Стоит раз пожалеть себя, как потом ноги откажут совсем. На полпути к такси профессор неожиданно чувствует в районе бедра легкую судорогу. Боже, что это такое?.. Неужели конец? Он представляет себе, как внутри вены вдребезги разлетается тромб, как эти осколки наперегонки несутся к сердцу, к мозгу…

Но это всего лишь мобильник, который он перед утренней встречей поставил на виброзвонок, а потом забыл переключить. Чертыхаясь себе под нос, профессор достает из брючного кармана серебристое чудо техники. Черт, проклятая штуковина едва не отправила его на тот свет.

— Алло? — произносит он в трубку.

Господи, откуда все это на его голову! Статьи в научных журналах, дипломные работы в Интернете, телефонные звонки от «независимых исследователей», встреча с репортером из «Нью сайентист» просто ради того, чтобы «отделить зерна от плевел», — помнится, тот ублюдок так и буравил его взглядом…

Впрочем, разве нет в этом чего-то такого противоестественного? То, что не кто-то другой, а именно Мириам Миллер, служительница и хранительница общества, вдруг обрела голос, причем по прошествии стольких лет, наводит на мысль — а Лоран Пал большой поклонник творчества Дюма, как отца, так и сына, — что речь идет о некоей запоздалой мести. Разве нет в том, что она воспользовалась пыльными бумагами общества в своих собственных целях, чего-то предательского?

Как бы там ни было, но неожиданная проба пера Мириам на ниве биографической литературы не сулит бедному Лорану Палу ничего хорошего. Поначалу его забавляло, что ее длинный и нудный опус пользуется у читателей успехом. Несмотря на издержки стиля, «Идеалист» пробудил в нации, которая прощает неудачи с куда большей готовностью, нежели успех, стремление к канонизации своих малочисленных святых.

Такое впечатление, что всем теперь понадобился Энтони Верден, безвестный гений, провозвестник и пророк, чей мозг был самым безжалостным образом изжарен электродами. Это он почти изобрел компьютер, Интернет, «мировую паутину», это он в конце сороковых заложил теоретические принципы виртуальной реальности — на страницах обыкновенных школьных тетрадей, которые никому не давал читать.

Увы, ироничное отношение Пала быстро пошло на убыль. Наблюдать, как эта истерия — повальное увлечение тем, что теоретически могло бы быть, — затягивает в свое болото умы все новых и новых людей, было сродни тому, как смотреть за распространением пятна плесени по потолку.

В ответ на многочисленные вопросы Пал несколько раз основательно прошелся по своим старым заметкам. Он ничего не скрывал. Он открыто обсуждал все, что касалось данного случая, — в той степени, в какой это не шло вразрез с его профессиональными принципами. В конце концов, Энтони Верден еще может быть жив. И его право на частную жизнь следует уважать.

По большому счету никому дела нет до того, чем руководствовался Лоран Пал, когда прописывал лечение. Для людей самое главное, что сейчас такое невозможно. Такого не произойдет ни с ними, ни с их детьми. Людям хочется верить, что медицина стала лучше.

Лучше? Не успели мы втоптать в грязь методы лечения наших отцов, электрошок и всевозможные операции, как начали пичкать амфетаминами школьников! Уж кто бы говорил. Лучше! Это надо же! Как будто медицина способна быть лучше!

И главное, что им ни скажи про медицину, про то, что это такое на самом деле, каково ее место в жизни общества, — им хочется услышать от вас одно: раскаиваетесь ли вы в том, что наделали.

Разумеется, сегодня он не стал бы никого лечить так, как лечил когда-то беднягу Вердена. Но ведь это было давно. Сейчас совсем другое время. Время СПИДа, время порнографии. Неужели это так трудно понять? И простить? Ведь прошлое — это уже прошедший век, и старики — они как беженцы в веке нынешнем. Давайте-ка скажите нам, как попасть туда, откуда мы пришли? Плюйте в нас на улицах, если вам нравится. Бейте ногами по голове. Давайте смелее.

Вежливое покашливание возвращает профессора к действительности. Приятный молодой человек на том конце телефонной линии пробует усмехнуться.

— Может быть, мне стоит позвонить в другой раз?..

Пал пытается проглотить застрявший в горле комок. Господи, что он ему наговорил?! Профессор никогда не делал особых различий между размышлениями вслух и монологом, даже когда был молод. Старость вряд ли изменила его к лучшему.

Сказать по правде, его молодые годы неотступно следуют за ним.

— Я тогда был молод. Можно сказать, юнец. А теперь я стар. Вам это должно быть понятно. Я старый человек, очень-очень старый.

Есть некая ирония судьбы в том, что в свои лучшие годы он пытался добиться известности. Лучший студент в группе? Гарантированное будущее врача в провинциальном городке? Волновали ли его подобные мелочи? Нет, он должен раз и навсегда выбросить их из головы — если хочет добиться большего, если мечтает жить настоящей жизнью, следовать за Черлетти и Вини по всей Европе, то и дело хватая их за пятки, как докучливый щенок…

— Я старый человек!

Жаль, что нельзя прервать разговор по мобильнику, в сердцах швырнув трубку. Он пытался. Вместо этого, покорившись суровой воле цифровых технологий, Пал заставляет свой трясущийся большой палец доползти до красной кнопки. Немного вправо… чуть-чуть влево, теперь вверх… готово.


У Энтони Вердена есть молоток, но нет сил, чтобы им махать. Стоило занести его для удара — кости на пределе, старческие мышцы напряжены, последние остатки сил собраны в кулак, — как инструмент выскальзывает из рук и с грохотом летит по линолеуму через всю кухню.

Едва только дрожь в запястье утихла, Энтони берется за нож и пытается вскрыть им кокос — первая попытка, вторая, третья. Кокос падает с кухонного стола на пол — и остается целехонек.

Энтони вышвыривает его в окно своей муниципальной квартирки на девятом этаже, после чего идет к лифту и нажимает на кнопки. Черт, не иначе как его нечистый попутал купить этот проклятый орех.

В лифте звучит классическая мелодия, призванная успокоить мятущиеся души тех, кто каждую неделю наносит на стены лифта очередное, на первый взгляд невинное односложное слово, очередную кличку: БОСС, ДУХ, ДРЫН, ТУЗ, ПЫЖ. На прошлой неделе — ХМЫРЬ.

Энтони старый человек — и как старый человек не доверяет ни вещам, ни людям. Но эти словечки и те, кто их пишет, отнюдь не раздражают Вердена. Пусть рисуют себе, если им так хочется, хоть на его двери. Есть в них своя прелесть, своя красота, особенно в мире, в котором стерты почти все различия. Если, как уверяют его соседки, эти клички своего рода опознавательные пограничные знаки, то тем лучше. Значит, география как наука о границах еще не изжила себя окончательно. Когда механистический Эдем окончательно избавится от нас — как касса избавилась от того парня, — возможно, мы вновь превратимся в пещерных людей и тогда будем относиться к бетону и хрому, этим творениям наших собственных рук, как к новой природе.

Лифт останавливается. Двери открываются. Энтони обходит территорию жилой многоэтажки в поисках кокоса.

Вот он. Лежит на траве рядом с кошачьей какашкой. Целехонек.

Верден поднимает кокос с земли и на лифте возвращается к себе на девятый этаж, отскребает с ореха налипшую грязь, кладет на пол и пытается поставить на него одну из ножек кухонного стола. Если всем весом усесться на стол, то кокос треснет. Но нет, чертова штуковина откатывается в сторону. Тогда Энтони достает из буфета жестянки с консервами и пытается с их помощью зафиксировать кокос. В принципе идея срабатывает, банки тяжелые и удерживают орех на месте, зато теперь у него самого ломит спину и уже не осталось сил, чтобы приподнять стол.

Энтони пытается отдышаться.

Музыка из лифта последовала за ним в квартиру. Страстное фортепьяно, божественные скрипки. Он узнает ее, почти узнает. Она то стучит ему в ухо, то вновь исчезает куда-то по собственной прихоти. Рахманинов? Или нет — Чайковский?

Музыка возвращается, и вместе с ней из сердца Энтони на поверхность рвутся все ошибки его жизни. Верден плачет — впервые за четыре десятка лет. Бедный Энтони, в конце жизни у него ничего не осталось, ничего такого, что вознаградило бы его за страсть к числам, птичкам и пчелкам.

Это «Будапештский концерт». Слезы ручьем бегут по морщинистым щекам. Сотрясаясь в рыданиях, Энтони прислоняется к кухонному столу, оплакивая собственную неприкаянность. Тот самый божественный концерт. Он слушал его, когда познакомился со свой будущей женой, Рейчел. Это было в подвале Национальной галереи.

Но почему он звучит здесь? Или лифт застрял напротив его двери? Немного придя в себя, Энтони высовывает голову на лестничную площадку. Двери лифта закрыты, а небольшое табло над ними извещает, что кабина стоит на первом этаже.

Может, теперь они транслируют музыку прямо в подъезд? Или даже сразу в квартиры?

Энтони возвращается к себе, но музыка крадется по пятам, словно хищник — уменьшенные пятые для левой руки тянутся за ним, царапая воздух.

Верден сердито вытирает лицо — боже, эта маразматическая, дурацкая, унизительная, слезливая старость! Я как Лир, думает он. Мне полагается неистовствовать, а не плакать. Увы, фортепьяно рыдает, и Энтони видит себя таким, каков он есть: жалкий старик в однокомнатной квартирке льет одинокие слезы. Теперь Верден знает, откуда доносится музыка. Она звучит у него в голове.

Он проходит в крохотную кухоньку, берет кокос и кладет его возле косяка двери между кухней и единственной комнатой, после чего наполовину закрывает дверь и становится к ней спиной. Энтони налегает на нее всем своим весом, но теряет равновесие и падает на пол, при этом больно ударившись головой о косяк.


Когда он открывает глаза, оказывается, что с освещением в комнате что-то не так. Все вещи утратили привычный цвет. Тонкие полоски света, напоминающие щупальца актинии, проникают в комнату откуда-то снизу, освещая потолок и оставляя в полумраке пол. Уличные фонари. Уже ночь.

Энтони пытается осторожно подняться. Сначала он поднимает голову. Как ни странно, боли нет. Не больно, даже когда он трогает голову. Верден приподнимается, садится на пол. В мозгу крутится сразу десяток видеороликов: трогательные комические сцены, в которых призрак вылетает из мертвого тела, зевает, потягивается, еще не понимая, кто он такой. Кажется, я умираю, думает Энтони, и эта мысль наполняет его умиротворением.

Фортепьяно, приглушенное и вместе с тем страстное, разражается каденцией рыданий, струнные в миноре изливают свои несчастья, затем постепенно стихают.

Кокос.

Он лежит на полу, расколовшись на две аккуратные половинки: одна на тонком белом ковре гостиной-спальни, вторая — на линолеуме кухни. Скорлупа темная, почти черная, мякоть внутри — белая. Большая часть молока разлилась по ковру. В углублениях образовались небольшие лужицы. Верден опускается на четвереньки: словно старый кот, он дергает носом и принюхивается.

Сладость жизни проникает в него и тотчас улетучивается.

Кряхтя и пошатываясь, Верден поднимается на ноги.

Энтони идет к своему креслу возле окна. Вокруг высятся муниципальные многоэтажки, практически неотличимые друг от друга. Внизу, на улице, уже собираются банды новых дикарей — парни из Туркменистана, Албании, Портси, Нигерии, Конго, Кошэма, Китая, Ирака, Уотерлувиля, Афганистана. Они выписывают круги на асфальте на горных велосипедах. Сбиваются в кучки, укрываясь от непогоды в подъездах, затем исчезают куда-то — наверное, уходят на выпас.

Верден вздыхает: это не более чем передвижение скота. Он бы предпочел, чтобы на улицах сталкивались воины в боевой раскраске. Увы, в последние годы какая-то важная часть человеческой натуры оказалась поглощена бетоном и хромом. Нечто такое, что уже не поддается извлечению. Какое счастье, что у него нет собственных детей.

Появляется женщина в макинтоше. На голове — платок. Она направляется к его многоэтажке. Она стара, думает Верден, наблюдая за ней с высоты девятого этажа. Она так же стара, как и он.

Чем дольше он за ней наблюдает, напрягая глаза, тем больше женщина напоминает ему комбинированную киносъемку. Словно ее наложили сверху, она там — и одновременно не там. Впившись пальцами в подоконник, Энтони словно зачарованный наблюдает за тем, как она приближается.

Подростки замечают ее и тотчас приходят в движение; у них на уме явно что-то нечистое. Один из них бросает ей в спину зажженную сигарету. Та попадает на плащ. Летят искры.

Но женщина продолжает идти. Она отходит все дальше от хулиганов, и тем не хватает духа преследовать ее.

Затем женщина исчезает из поля зрения. Энтони представляет, как она где-то внизу преодолевает последние ярды асфальтовой дорожки. Как поднимается по ступенькам крыльца к входной двери. Как набирает код. Открывает дверь. Делает шаг внутрь. Он определенно уже где-то ее видел.

Верден представляет, как женщина поднимается наверх. В его мысленном фильме она не стала входить в лифт, а идет наверх пешком. Хотя женщина так же стара, как и он, но шагает легко, механически, словно ступеньки — это что-то вроде глиссандо. Музыка окружает ее точно так же, как и его самого. «Будапештский концерт». Стены, межэтажные перекрытия, потолки — все в этом доме сделано из музыки.

Кстати о музыке. Неожиданно Энтони понимает, что это такое. Он знает, что происходит. После долгих лет одиночества это случается снова.

Женщина появляется на лестничной площадке и подходит к его открытой двери. Она останавливается, оборачивается и робко стучится.

— Можно войти?

Женщина ждет. Не дождавшись ответа, заглядывает в комнату. Перед ней старик, он сидит у окна и плачет.

— У вас все в порядке? Я заметила, что дверь открыта, и решила на всякий случай проверить. Я подумала, что, может быть…

— Слушаю вас.

— Это я. Ваша соседка из девятьсот третьей квартиры. С вами все в порядке?

Он даже не обернулся. Он наблюдает за ее отражением в оконном стекле. Она входит в его черно-белую комнату. Женщина кажется здесь инородным телом — впрочем, не только она, а что угодно. Вокруг никакой гармонии. Она не более абсурдна, чем половинки кокоса на полу, чем упаковка креветок, которых он оставил размораживаться в пустой вазе для фруктов. Лишенный привычного контекста, каждый предмет бьет в глаза.

Женщина тоже бьет в глаза. Такое впечатление, что она не движется, а словно расширяется. Женщина занимает собой все окно. Она занимает собой всю комнату. Верден ощущает сжатие воздуха: это она подошла и встала с ним рядом.

Женщина следует глазами за его взглядом — сквозь оконное стекло, за муниципальные многоэтажки, к невидимому отсюда морю.

— Эй! — произносит она терпеливо и вместе с тем требовательно. — Эй!.. Меня зовут миссис Коган. Кэтлин Коган, я живу я вами на одной площадке в девятьсот третьей квартире.

Он по-прежнему молчит, и она, собравшись с мужеством, берет его за руку.

Фортепьяно закручивается в вихре. Оно выделывает фортели. Перед мысленным взором Энтони предстают храмы, акведуки, арены, набережные, палатки, статуи, железные дороги, театры, сады, эстрады, игровые площадки, фонтаны, амфитеатры, плац-парады…

— Привет! — произносит он. — Спасибо, миссис Коган. Спасибо, Кэтлин, что заглянули ко мне.

Энтони оборачивается и берет ее за руки.

— Со мной все в порядке, — говорит он.

Снаружи, над последними болотами Портсмута, играют огни прожекторов. В воздухе висят вертолеты.


Госчиновник седьмого класса Ной Хейден, подавленный, усталый, мечтающий о выходе на пенсию, подъезжает к безвестному проселку, что вьется между остатками портсмутских болот, которые еще не успели осушить и застроить, и с дрожью в коленях выходит из машины. У него над головой вертолеты прочесывают округу, в лохмотья кромсая горячий воздух лучами прожекторов.

Сегодня к ним поступил анонимный звонок. Представьте себе, что бывает, если разворошить палкой осиное гнездо. Так и здесь.

Хейден отходит от машины. Он ступает осторожно, проверяя землю на прочность перед тем, как поставить ногу. Среди камышей виднеются остатки причалов. Самые старые уже давно исчезли, остались только дыры, из которых когда-то торчали сгнившие сваи. Эти дыры затянуты гнилостной пленкой, в них ничего не растет.

Там лишь скапливаются остатки сгнившего дерева и микроскопические трупики тех, кто им питается, вперемешку с останками тех невидимых глазу существ, что в свою очередь питаются микробами, — и так далее, и так далее. Кто знает, какой она длины, пищевая цепочка? Хотя в течение дня эти углубления залиты водой, наполняет их отнюдь не вода. Скорее это нечто, напоминающее кашу. Известно, что здесь пропадали собаки. Пару раз — даже дети. Так что Ной Хейден ступает осторожно. Хотя полицейские уже протянули ленту, указывающую путь, у него уходит минут пять, чтобы преодолеть по чавкающей жиже пятьдесят футов, отделяющих от места захоронения. Заранее оповещенные полицейские уже ждут его.

Он где-то близко. Саул Коган. Человек, который жил с ним в одной комнате общежития в Кембридже, его друг. Тот, кто угощал его сандвичем со стейком в отеле «Маунт-Сош» в Блантире, в далекой Малави. Саул Коган, гангстер и предприниматель; поставщик (это известно, но еще не доказано) живого товара — мужчин, женщин, детей.

Человек-призрак. Личное дело, налоговые декларации, пленки с подслушанными разговорами, показания чиновников из других стран, внутренние расследования фондов гуманитарной помощи не складываются в целостную картину. Сплошные несоответствия, сплошные противоречия. То ли Саул Коган не существует, то ли людей с таким именем слишком много. Его нигде нет, и одновременно он вездесущ. Эдакий дух, обитающий в глобализованном механизме.

Вертолетчики знают свое дело, огни прожекторов нацелены точно на место проведения поисковой операции. В результате возникает впечатление непостоянного, обманчивого дневного света. Тени скачут взад-вперед, как будто живут собственной жизнью. Перспективы растягиваются и рушатся. На полицейских одинаковые болотные сапоги и бумажные маски. Но Хейдену сложно поймать их в фокус. Непонятно, сколько их здесь? А ям здесь сколько? А старых причалов? А вертолетов? Уж не теряет ли он сам сознание?

Тела, которые уже удалось извлечь из воды, положены рядами на земле — тут же, у места захоронения. Пролежав довольно долго в лишенной доступа воздуха братской могиле, они избежали разложения. Картина жуткая. Сквозь грязный пластик можно разглядеть человеческие лица, человеческие тела.

И зачем только его вызвали сюда? Чего ради? Ной не хочет смотреть на этот ужас. Он же переслал электронное письмо дальше. Неужели этого мало? Он не сопротивлялся, когда у него конфисковали компьютер. Он без утайки ответил на все вопросы. Он держал в кулаке свое раздражение даже тогда, когда потребовали показаний у его жены и детей.

— Кто, по-вашему, послал его к вам?

Не надо быть гением, чтобы ответить на этот вопрос.

— Почему?

— Потому что он может себе это позволить.

— То есть? — Они пришли в явное возбуждение.

— Или Саул Коган знает, что вы его найдете, или он знает, что вам его никогда не найти.

Хейден не сдержался и с язвительной улыбочкой добавил:

— Я подозреваю последний вариант.

Нет, ему незачем на все это смотреть. Это они в отместку. Наказание за ту его улыбочку. Третий Этаж плюется кровью. На всю Европу наброшена мелкоячеистая сеть, ворота с шумом захлопываются. Все северное полушарие сканируется инфракрасными лучами и ультразвуком. И все равно Саул Коган просачивается сквозь любые рогатки, как песок сквозь пальцы. Как они ни стараются, им не удается поймать его. Когану же насрать на новый мировой порядок, он не желает вписываться в их картину.

Черт, ловит себя на мысли Хейден, неужели этот проходимец вновь начинает мне нравиться?

Ему щекотно. Камыши щекочут руки, пах, затылок, неожиданно выскакивают между ним и пластиковой лентой, вдоль которой он должен передвигаться. Он идет назад, на твердую почву, к машине.

Морской прилив. Хейден представляет, как вода надвигается на него, как кусочек твердой земли под ногами становится все меньше, меньше, меньше. А потом земля вообще ускользает у него из-под ног.

Возможно, он уже бывал здесь раньше. Это место напоминает ему заросшие травой отмели реки Шир в Малави. Хейден был там всего один раз, когда в качестве представителя Международного фонда развития объезжал лагеря беженцев, мозамбикских и малавийских, которых наводнение 2000 года вынудило покинуть насиженные места. Протянувшаяся вдоль реки граница между Мозамбиком и Малави полнилась слухами о Сауле Когане и его деятельности. Хейден как сознательный гражданин докладывал обо всем, что слышал, своим приятелям с Третьего Этажа МИ-5.

Правда, крайне маловероятно, тем более по прошествии довольно долгого времени, чтобы они хотя бы что-то сумели прояснить. Люди Когана воруют гуманитарную помощь. Люди Когана распределяют гуманитарную помощь. Коган — поставщик тракторов и плугов. Коган — сборщик дани и десятины.

Саул Коган. Заправила. Городской голова. Деревенский староста.

Так что это вполне может быть участок реки Шир, где похожие на ходячие скелеты усталые напуганные люди готовят на кострах свою нехитрую пищу; эти люди, как и животные, на которых они охотятся, при первой же возможности пытаются спастись бегством.

Разве не может быть так, что эти два совершенно разных места — на самом деле одно? Остров Хейлинг, река Шир, Мозамбик, Малави, Англия — какая, в сущности, разница? Все это одно и то же. Насколько широк этот мир? Хейдену немного не по себе от таких мыслей. Он поворачивается и возвращается туда, где Саул Коган похоронил своих мертвецов.

Над головой — жужжание вертолета. Вращая винтом, машина зависла прямо над ним, поднимая из болотной жижи очередной труп. Ной Хейден, которому страшно оставаться одному, возвращается к полицейским, которые стоят вокруг ямы. Здесь свет режет глаза, звук — уши. Все вокруг дрожит, все кругом озарено ослепляющей вспышкой.

Он взмывает ввысь, сквозь клубок розово-голубого сияния, сквозь портал между двумя мирами — обернутый в пластик труп.

Уже удалось извлечь более пятидесяти тел. Мужчины, женщины, дети. Откуда они? Что случилось, почему их так много?

Черная взбудораженная вода постепенно успокаивается. Поверхность затягивается гнилостной пленкой, возвращая себе металлический блеск. Пастельные тона образуют водоворот вокруг черной воды, и вскоре ее уже не видно.

Хейдену знакомы эта цвета. Это цвета с карты мира. Стоит бросить в воду камень, и все симпатичные оттенки мгновенно исчезнут.

Этот камень предназначается его другу.

Осталось только его бросить.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE