READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Бремя чисел

СОВРЕМЕННАЯ МЕДИЦИНА

1

Суббота

11 марта 2000 года

Дождливая чикагская ночь. Я запускаю руки в складки постельного покрывала в поисках Стейси Чавес.

Комната погружена во тьму, шторы раздвинуты. Время от времени проезжающие по улице автомобили нарушают эту синеватую тьму светом фар. У меня такое ощущение, будто мы совокупляемся в аквариуме. Она натянула на себя простыню, закуталась в нее, как в саван. Комнату озаряет вспышка, слышится раскат грома. А что, если простыня связывает воедино части ее тела? Я представляю себе, как разворачиваю ткань и выкладываю их на кровать, совсем как ребенок, открывающий сверток с подарками. Бестелесный смех из отрубленной головы.

Пока мы обедали в ресторане Ловелла, я надеялся, что смогу побольше узнать о ней. Чем дольше мы общались, тем меньше я понимал ее, видя перед собой лишь актрису Стейси Чавес. Вот она передо мной: погасшая звезда, бывшая жертва анорексии, почти вернувшаяся к нормальной жизни. Но если Стейси почти выздоровела, то какого черта она заявилась в ресторан с вафлей в сумочке?

Когда мы вышли на улицу, у меня возникло ощущение, что я ей не слишком понравился. На Мичиган-авеню, у входа в ее отель, я наклонился для дежурного поцелуя на прощание. Она повернула голову, и наши губы встретились. Я складка за складкой прошелся по ее куртке, прежде чем обнаружил тонюсенькую талию. Мои пальцы автоматически растопырились, готовясь нащупать нормальную спину, однако вместо этого наткнулись на резко выпиравший из-под кожи копчик.

Минуту спустя она предложила:

— Зайдем ко мне, если хочешь.

Стейси откидывает простыню в сторону и обнажает себя. Затем, когда я начинаю снимать рубашку, тянется к моему ремню. Мне слышно, как она пыхтит от усердия и время от времени негромко ойкает — это матрас больно впивается в лишенное жировой прокладки тело. Ноги раскинуты и согнуты в коленях, пятки сведены вместе. Когда она наклоняется ко мне, чтобы заняться оральным сексом, ее спина выгибается дугой, и я вижу позвонки и ребра, туго обтянутые кожей, словно спицы зонтика. Невозможно описать тело Стейси, не прибегая к метафорам. Крайнее истощение лишило его привычных очертаний. Оно вообще не похоже на человеческое тело. Оно похоже на руку: тонкую руку инопланетянина с неожиданными сочленениями и выразительными жестами.


Когда я проснулся, за окном было светло. Нам уже успели принести завтрак.

— Надеюсь, что ты ешь яйца, — сказала Стейси. — Ты похож на тех, кто любит яйца.

Я люблю яйца.

Для себя Стейси заказала континентальный завтрак. Я наблюдал за тем, как она ест. Стейси не выбирала лакомые кусочки, не резала тонюсеньких ломтиков, ничего не раскладывала и не меняла местами. Стейси не пожирала все разом, не бегала потом в туалет. Она просто ела: равномерно и не торопясь. Я задумался над тем, как соотносятся между собой самый что ни на есть обычный завтрак и вафля, которую она ела вчера в ресторане. Что это: освобождение от старых анорексических привычек или возврат к ним?

Я ожидал звонка из больницы: хотелось узнать, как прошла операция и как себя чувствует Феликс. Стейси, заметив мое беспокойство, заговорила о своей работе.

Ее проект называется СЧЖК («Стейси Чавес — Живая Картина»), Из съемочной группы сериала «Грейндж-Хилл» она ушла уже давно.

Стейси удалось уберечь то, что она делает, от досужего интереса случайной публики, переместившись в зону, где ее личные навязчивые идеи неотличимы от общего фона: однообразного белого шума субсидированного искусства. Она воспринимала перемены в собственной карьере, успешное развенчание себя в качестве звезды, как свое реальное художественное достижение. Устраиваемые ею хэппенинги (перфомансы, живые картины, их можно называть как угодно) — это не самое главное, что Стейси хочет сказать миру.

Она видела в себе деятеля концептуального искусства, художника, избравшего главным объектом творчества собственную звездность. Очевидно, у нее имелись собственные средства, не говоря уже об актерских заработках, и в этом нет ничего предосудительного, так как подобная работа требует немалых финансовых затрат. Вера, ее пресс-агент, потребовала жалованье за два года вперед, опасаясь, как бы творческие эксперименты Стейси не подпортили ее профессиональную репутацию.

— Я все делала неправильно, — рассмеялась Стейси. — Выступала против премии Тернера. Устраивала перфомансы в церковных криптах. Газеты писали об этом взахлеб.

Одно из ее пресловутых представлений — оно недолго шло в лондонском Ай-си-эй, — состояло в том, что она проглатывала пятнадцать шоколадных батончиков «Марс», а затем на глазах у публики извергала их из желудка в ведро.

Стирание памяти о себе оказалось делом куда более сложным, чем Стейси предполагала.

— Иначе почему мне пришлось выплатить Вере жалованье за много месяцев вперед.

Вера, как уже было сказано выше, — ее бывший пресс-агент, ныне ее анти-пресс-агент. Она регулярно отсылает искусно составленные материалы о ее работе газетчикам, чтобы таблоиды не забывали о бывшей звезде и не пугались излишне радикальных экспериментов Стейси Чавес.

Несмотря ни на что, меня заинтриговал ее рассказ. Я тоже кое-что смыслю в искусстве стирания памяти о себе.

— А чем занимаешься ты, Саул? — поинтересовалась в свою очередь Стейси.

Я не видел ничего плохого в том, чтобы провести еще полчаса в ее обществе, и, чтобы не вызвать лишних расспросов, не стал слишком удаляться от истины. Главное — отвечать так, будто мои деловые интересы в США столь же невинны, как когда-то. Я сказал Стейси, что руковожу бюро по трудоустройству. Мой ответ, как мне показалось, прозвучал вполне естественно. Я бы даже сказал, автоматически.


В девяностые годы считалось, что работники международных гуманитарных фондов — стоило им обосноваться в Мапуту и Бейре — непременно обязаны под самую завязку набить свои дома прислугой. Такова была здешняя традиция. С одной стороны, это обеспечивало неплохой источник работы местному населению, с другой — поскольку современной домашней техники здесь не было и в помине — позволяло решить бытовые проблемы. Тем, кто стеснялся нанимать прислугу, сами мозамбикцы недвусмысленно намекали, что белым господам в их же собственных интересах желательно переступить через высокие принципы.

Очень часто по возвращении назад в Вашингтон эти работники ощущали потребность и далее пользоваться услугами своей африканской свиты. Вот тут-то им и приходил на помощь ваш покорный слуга. Моя деятельность, разумеется, была законной на все сто; я лишь находил лазейки в законодательстве, в тех его статьях, что касались трудоустройства иностранцев в США. Таким образом, я поставлял дешевую домашнюю прислугу аппаратчикам из ООН, Международного банка и МВФ. Более того, мы гарантировали этой самой прислуге сносный уровень жизни и будущее намного лучше того, на какое они могли рассчитывать у себя на родине.

Мои подопечные из стран Центральной Африки получали надежные документы и возможность перебраться на ПМЖ за океан. Про себя же я усмехался тому, что гуманитарные фонды, сами того не желая, открыли этим людям двери в Америку.

Лишь летом 1996 года я позволил Ною Хейдену догнать меня.

Прошло почти тридцать лет с тех пор, как мои убогие переводы книги Ги Дебора «Общество зрелища» вызывали бурные споры в левацкой коммуне, однако Хейден не утратил прежней экспансивности.

— Помнишь те марши?! — воскликнул он. Это были его первые слова при нашей новой встрече. Нам обоим было уже под пятьдесят, мы довольно сильно изменились. В тех местах, где я усох и затвердел, Хейден нарастил жировые подушки.

Мы сидели в саду отеля «Маунт-Сош» в Блантире, торговой столице Малави, соседней с Мозамбиком страны, лишенной выхода к морю. Меня привела сюда необходимость подобрать прислугу для обеспеченных участников Конференции по развитию Южной Африки.

— Помню ли я?..

Помню. Рев голосов то нарастает, то откатывается подобно приливу. Вот мы словно пьяные, толкая друг дружку, всей компанией идем к Гровнер-сквер. «Хо-Хо-Хо-Ши-Мин!» Такие воспоминания обычно возникают при взгляде на старые фотографии или когда смотришь телепередачу и рекламу. Воспоминания сначала расширяют трещины в брусчатке человеческой памяти, но в конце концов почти наглухо смыкают их своей массой. «Клише» — вот как называются воспоминания, которым мы больше уже не нужны, чтобы подтвердить их истинность. Они живут своей собственной жизнью.

Я попытался подсластить пилюлю.

— Помню, как же. Я еще писал восторженные статьи о «Великом вожде и учителе Джеке Строу», нашем Джеке-Соломинке, — произнес я. — Если не ошибаюсь, журнал назывался «Письмо-бомба».

— Да, ты был форменный маоист! — ухмыльнулся Хейден.

Все это, конечно, полная чушь. Признаться, меня беспокоило другое: вдруг мы с ним исчерпаем все темы и ненароком вспомним о Деборе. Мне очень не хотелось спустя столько лет вновь прибегать к старой лжи. Поэтому я громогласно осведомился:

— А что за хрень такая случилась с Джеком? Он что-то принимал?

— Если не ошибаюсь, мы встретились здесь, чтобы поговорить о тебе, — ушел от ответа Хейден.

За долгие годы, проведенные на ниве служения обществу, Ной Хейден был вознагражден постом управленца среднего звена в департаменте международного развития. Как государственный чиновник он имел впечатляющий список «интересов» в том, что касалось оказания гуманитарной помощи новым лейбористским кабинетом. Мне не надо было объяснять, чем мой старый знакомый занимается в Малави. Третий Этаж МИ-5 желал иметь здесь своего человека, который держал бы меня на коротком поводке. Ной Хейден идеально подходил на эту роль.

Он прибыл сюда, чтобы нейтрализовать меня. По крайней мере сделать вид, что он меня обезвредил. Поэтому вряд ли стоит удивляться тому, что я пошел на встречу взбудораженным и, стиснув зубы, вынужден был терпеть самодовольство Хейдена, его куцые убеждения, его чиновничью непогрешимость относительно того, что дурно, а что хорошо.

В моем представлении Мозамбик сначала выстоял против Родезии, затем Южной Африки, устоял против льстивых уговоров капиталистов и коммунистов, и что? Страна утратила независимость, попав под гнет горстки западных неправительственных организаций. Последние контролировали каждый шаг правительства, шантажируя его недопоставками гуманитарной помощи. В портовом районе Бейры международные организации по дешевке скупали городскую недвижимость. Сидя за высокими заборами своих надежно охраняемых домов, скандинавские инженеры потягивали импортное пиво, равнодушно посматривая на наши беды.

Хотя ФРЕЛИМО после окончания гражданской войны удалось удержать власть, несчастья сильно подточили монолитный фундамент этой организации. Под нажимом Международного банка ей пришлось отложить до лучших времен введение всеобщего бесплатного образования. Марксизм-ленинизм был забыт. Тем временем в Мапуту стараниями специального представительства ООН по помощи Мозамбику местная экономика возродилась настолько, что дочери знаменитых уличных проституток Лоренсу-Маркиша, двенадцати-пятнадцатилетние девчушки, заняли места своих матерей на главном городском променаде. Когда я наконец-то стряхнул с себя оцепенение и критическими глазами посмотрел на то, во что превратилась ставшая мне второй родиной страна, то понял, какой род деятельности мне избрать.

Из выбитого окна своей квартирки на десятом этаже я месяц за месяцем наблюдал, как один за другим мои бывшие коллеги из числа сочувствующих отказываются от мечты Каталайо о независимости страны, променяв старые привязанности на презренные должности в международных организациях. Я не был готов прогибаться перед кем-либо, однако понимал, что в системе образования ловить больше нечего. Не видел я себе места и на государственной службе.

Первыми, кого мы с Ником Джинксом переправили в Европу, были семьи, лишившиеся крыши над головой после того, как Международный банк настоял на денационализации рынка жилья.

Зашоренность Хейдена мешала ему вникнуть в суть того, чем я занимаюсь, и он не скрывал неудовольствия по поводу моей деятельности.

— И что ты мне скажешь?

— О чем ты? — ответил я, намеренно поддразнивая его.

— Ты сам знаешь.

— Извини, — улыбнулся я. — Не совсем понимаю, о чем речь.

У Хейдена было уже заготовлено «алиби», призванное объяснить нашу якобы случайную встречу, и когда прямой подход не возымел цели, он повел меня по более живописному пути.

— Британский МИД обеспокоен усилением конголезской мафии. Только не говори, будто ты не знаешь, что у них тут концессии на автобусные перевозки.

— Первый раз слышу, — пожал я плечами.

— Но ты же с ними сотрудничаешь, — улыбнулся Хейден.

Я устал слышать, что моя работа задевает лучшие чувства людей вроде Ноя Хейдена. Чем, по их мнению, я должен заниматься? Торговать наркотиками? Бриллиантами? Слоновой костью? Африканские экспортные рынки были опустошены настолько, что люди остались, пожалуй, последним товаром.

Торговля людьми? Вероятно, по мнению Хейдена я презренный предатель, перерожденец, променявший приверженность ФРЕЛИМО и былые идеалы на подозрительный источник дохода. Он отказывался понять, почему я так враждебно настроен против гуманитарной помощи, чему он, наоборот, призван всячески содействовать. Против чего я так яростно выступаю? Истина состояла в том, что я по-прежнему боролся за те вещи, которые в свое время активно отстаивал Каталайо, — освобождение от колониального ига, свободу и самоопределение страны. И плевать, что половина ФРЕЛИМО выбросила белый флаг капитуляции. Хейден даже не знал, как на это реагировать. Ведь если в душе я остался верен идеалам шестидесятых, то как это увязать с моей финансовой состоятельностью, деловыми разъездами между моим домом в Бейре, Мапуту и северной столицей, Нампулой? А вояжи в другие государства — Кению, Нигерию, Мали, нефтяные страны Ближнего Востока? Или давайте посмотрим на проблему с другой стороны: как может приверженец радикальных политических принципов сегодня поставлять пятилетних жокеев для забегов верблюдов арабским шейхам, а завтра поспешно отправлять холодильные ящики с донорскими почками на самолете в клинику для толстосумов в Ботсване? Конечно же, Хейден не понимал меня. Он считал, что преступления и политика — вещи несовместные.

Ему было приятно порисоваться передо мной. (Легко могу представить себе его дом: кубки за победы в матчах по крикету на каминной доске, почетные свидетельства в рамках на стенах ванной комнаты.) Хейдену льстило, что он, изучая скрупулезно подготовленные ЦРУ альманахи и бог знает какие еще скучные официальные источники, располагает сведениями, которые, оказывается, мне неизвестны. В свои пятьдесят с лишним Ной Хейден оставался все тем же щенком, всегда готовым лизать чьи-то пятки в надежде, что его погладят. Был ли он опасен? Разумеется: как человек, которым манипулируют другие люди; как человек, чьи действия сами по себе невинны в отличие от последствий, к которым они приводят. Такой человек непредсказуем.

Мимо нашего столика прошел официант. Хейден жестом подозвал его и вернул обратно тарелку, на которой лежал сандвич со стейком.

— Вы не могли бы забрать это? Мясо немного недожарено. Спасибо.

В этом году Конференция по развитию Южной Африки (КРЮА) — главное политическое событие в регионе — проводится в маленькой, бедной, апатичной Малави. Привычный ритм жизни нарушен. Повсюду кипит бурная деятельность. Для участников конференции выпущены специальные автомобильные номера. Во всех банках страны организованы особые окошки КРЮА, они круглые сутки открыты для желающих обменять иностранную валюту на местные дензнаки. Над улицами барражируют полицейские и армейские вертолеты, отслеживая перемещение государственных деятелей из аэропорта в город. Армейские блокпосты перекрыли все въезды и выезды на улицах главных городов. Единственную карусель Блантиры украсили рождественскими гирляндами. Люди в оранжевых робах день и ночь занимаются обустройством улиц — засыпают песком выбоины и ямы. Сотни уличных торговцев выгнали с глаз подальше на заброшенный стадион.

И вот мы сидим в ресторане и пьем джин с тоником в стране, где продолжительность жизни едва дотягивает до тридцати пяти лет, а правительство проголосовало за то, чтобы бывшего диктатора похоронить в золотом гробу. А Ной Хейден готов в любую минуту завести разговор о правах человека.

— Главная твоя беда, Саул, — произнес он, — в том, что ты политизирован лишь в той степени, какая оправдывает твой цинизм.

Я непонимающе посмотрел на него.

— Представляю, — продолжал мой собеседник, — как ты говоришь себе: «Им будет лучше там, куда они едут, чем здесь!»

— Ну, ты скажешь! — отозвался я, стараясь не показать Хейдену, что он попал в точку.

— Тогда почему? Зачем ты занимаешься этим?

Он что, и вправду думает, что такие люди, как я, не способны на рефлексию? Что нам чужды высокие идеалы?

Я ничего не ответил. У меня не было желания затевать политические дебаты. Отвечать наездом на его наезд. Да и понял бы он меня? Увидел бы мир, в котором я живу? Мир, который я пытаюсь изменить.

Каждую безлунную ночь зарегистрированные в Камбодже суда курсируют между Ливаном, Сирией и Кипром. Рыбацкие фелюги из Сомали пристают к песчаным пляжам Мокки. В миле от береговой линии Испании разного рода подонки сначала бросают в море детей, зная, что женщины сами последуют за ними, после чего поджигают корабль.

Вернулся официант с хейденовским сандвичем. На сей раз стейка в нем не было.

— Вы же сказали, что он вам не понравился, — бесхитростно объяснил официант, когда Хейден выразил свое неудовольствие.

Официант был из местных. На следующей неделе, когда открылась конференция, в отеле уволили всех официантов, поваров, коридорных и горничных, заменив их южноафриканцами.

Тогда же в северном Трансваале местные безработные на полном ходу сбрасывали с поездов шахтеров-иммигрантов из Малави. Во Франции курд из Ирака разбился насмерть, спрыгнув с двадцатиметрового моста на крышу товарного поезда. Бедняге не повезло, он оступился и упал на рельс, находившийся под током. Шестеро русских украли в Кале с пристани быстроходный катер. Они гнали его на такой бешеной скорости, что двигатель взорвался, и им пришлось на веслах плыть по самой оживленной водной магистрали мира. Литовская супружеская чета средних лет переплывала Ла-Манш на детском надувном матрасе. Когда примерно в пятистах метрах от берега графства Кент их подобрала английская береговая охрана, оказалось, что, кроме себя, мореплаватели умудрились уместить на крохотном плавсредстве чемоданы и сумки.

Чего Хейден не мог или не хотел понять, так это того, что «преступления», которым он так рьяно стремился положить конец, есть не что иное, как разновидность революции. Идеалы Франца Фанона и Жоржи Каталайо приказали долго жить. В них верят лишь упертые мастодонты вроде Мугабе. Что ж, пусть так оно и будет. Революционная ситуация в странах третьего мира — необходимость революции в странах третьего мира — никуда не исчезла.

На этот раз мы сделаем все иначе. Мы не станем даже притворяться, будто хотим играть честно. Начиная с нашей первой встречи в 1992 году и до провала в 1999 году мы с Ником Джинксом переправили через границы многих государств более десяти тысяч человек — мужчин, женщин и детей. Десять тысяч первопроходцев, миссионеров, торговцев-авантюристов. По сравнению с обширными семейными кланами и транснациональными схемами, не говоря уже о подпольных каналах самих беженцев, мы с Ником были мелкой сошкой.

Десять тысяч ртов. Значит, Запад хочет играть по рыночным правилам? Пожалуйста. Мы тоже будем играть по тем же правилам. Не важно, сколько в мире таких вот ноев хейденов, пребывающих в близорукой уверенности, что они могут диктовать свою волю всем континентам планеты. Мы сожрем Запад так же, как Запад когда-то пожирал нас.


— Что-то было не так?

Стейси дочиста выскребла баночку с йогуртом. На стоящей перед нами тарелке оставалась лишь крошка омлета. Я молча подцепил его ложкой, положил в рот, прожевал и проглотил. Вкуса я не почувствовал.

За окном гостиничного номера на ярко-голубом небе виднелись редкие лохмотья вчерашних туч. Впервые в жизни мне захотелось выговориться.

— Саул!

Я допил кофе и рассказал ей все как на духу. Сколько можно держать эти вещи в себе.


Пятница

12 марта 1999 года

Проведя в воздухе почти двадцать четыре часа, я снял номер в гостинице аэропорта Глазго. Как вдруг выясняется, что в город приехал цирк.

День Красных Носов. Неприятный казус, когда в номер без стука вошла горничная. Вечером в благотворительном спектакле на сцене появятся Джонни Депп и Дон Френч.

Без десяти двенадцать ночи мне наконец-то позвонил Ник Джинкс. По голосу я понял, что он плачет.

Он должен был позвонить вечером, то есть три-четыре часа назад, чтобы доложить, как обстоят дела с доставкой в Шотландию пятидесяти восьми мужчин, женщин и детей. Им всем нашлась бы работа на местном рынке труда — на фермах и небольших предприятиях. Вместо этого он позвонил мне откуда-то из окрестностей Карлайла и сообщил, что убил их всех.

Рассказал о том, где находится кнопка, приводящая в действие вентилятор трейлера. И где те рычаги, при помощи которых открываются отдушины.

И где сами отдушины, которые он закрыл перед въездом на таможню Портсмута и которые забыл открыть снова. И так далее, и тому подобное раз за разом.

— Открой двери!

Страх отшиб Нику мозги, сделав из него недоумка.

— Открой двери. Загляни внутрь.

— Пошел ты! — задыхаясь, ответил он. — Иди в жопу!

— Ты включил вентиляцию?

— Да я ничего, на хер, не вижу!

— Повторяю, вентиляция работает?

— Можно подумать, мне видно!

— Скажи мне, что ты включил вентиляцию.

— Пошел ты!

— Ник, включи вентиляцию! — Я подхожу к окну, прижимая к уху мобильный телефон, и смотрю на небо. — Ник, послушай меня. Они все еще могут быть живы. Ник!..

Собственно, смотреть не на что. Не было ни единой звезды, которой бы хватило силенок соперничать с резким освещением аэропорта.


Стейси взяла со стола кофейную чашку. Чашка оказалась пуста. Она перевернула ее и принялась рассматривать донце.

Вставая со стула, я боком зацепил сервировочный столик, и он, дребезжа посудой, откатился в сторону.

— Саул! — позвала меня Стейси.

— Мне пора, — сказал я и направился к двери.

— Саул!..

На лифте я спустился в подземный гараж. Я забыл, где оставил свой взятый напрокат автомобиль, но мне крупно повезло, что я сразу же свернул в нужный угол. Забрался в машину, захлопнул дверцу. Вытащил из кармана мобильник, дрожащими пальцами попытался нажимать кнопки. Руки меня не слушались. Наконец, дозвонившись, выяснил, что самый ближний лондонский рейс, на который есть места, будет в пятнадцать тридцать. Я еще успеваю. При помощи кредитной карточки оплатив билет, я бросился в отель за одеждой и паспортом.

В самолете, в соседнем с моим кресле, уже сидела Стейси Чавес. Она возилась с парой наушников.

2

Квартира Стейси Чавес занимала три верхних этажа в перестроенном доме у причала в Уоппинге, в десяти минутах ходьбы от лондонского Сити. Белые стены, инкрустированные красным деревом половицы. Окна со стороны дороги затянуты парусиновыми жалюзи. Задние окна выходят прямо на Темзу. Если высунуть голову и посмотреть направо, то можно увидеть Тауэрский мост. На набережной, на другой стороны реки, сейчас темно: там какой-то паб, полоска парка и ряд дешевых муниципальных домов.

Образ жизни Стейси нашел отображение на одной серии финских почтовых марок. В гостиной на столе, рядом с плазменным телевизором, аккуратными стопками лежат номера искусствоведческого журнала «Паркетт». В аптечном шкафчике в ванной — неабразивный скраб для лица. Когда я поселился у нее, она купила мне кое-что для личного пользования. Стейси так и сказала со смехом: «Я купила тебе кое-что для личного пользования». Я поставил ее покупки на полку в шкафчике, которую она освободила для меня: крем после бритья без запаха, лосьон без содержания спирта.

На верхней полке хранились лекарства. Она каждый день принимала в небольших дозах «золофт», средство от перепадов настроения.

— Я чувствую себя лучше, чем просто хорошо, — объясняла Стейси, когда день оказывался тяжелее обычного. «Лучше, чем просто хорошо». Иногда мы ложимся в постель, даже когда в квартире Джером. Он сидит этажом ниже на кухне и тюкает по клавишам ноутбука. Джером — это не тот самый писатель, это помощник Стейси. Он появляется рано утром, когда мы еще спим. У него свой ключ.

— Привет, Саул! Как дела? Как спалось?

Ему непременно нужно сообщить, что он уже пришел.

— Доброе утро, Саул, какой кофе будешь пить?

Он очень любезно дает мне знать, что я ему мешаю.

Джером учился в Оксфорде, у него диплом с отличием по двум специальностям. Когда он звонил Вере — Вере Стофски, пресс-агенту, то есть анти-пресс-агенту, — то называл ее только по имени. Он ко всем так обращался. Тогдашний руководитель Ай-си-эй Филипп Додд был для него просто Филом. Нью-йоркский дилер Стейси Джеффри Дейч — Джеффом. Все вместе мы выполняли странную, чрезвычайно сложную, расписанную по минутам работу — при помощи электронной почты, веб-сайтов и файлов в формате .pdf. К дверям дома то и дело подъезжал мотоциклист — забрать очередной DVD-диск или доставить какую-нибудь корректуру или образец обложки. В то же время — и по той причине, что большая часть этой работы осуществлялась в виртуальных пространствах Интернета, — я практически не видел реальных результатов своей деятельности, как будто искусство стало трудной для понимания разновидностью международной политики.

Порой мне приходилось изображать интерес, однако чаще я был предоставлен самому себе. В конце концов, нужно ведь как-то зарабатывать на жизнь.

Мой бизнес в Штатах даже после исчезновения Ника Джинкса продолжал существовать. Жидкий ручеек клиентов, которые проходили через мое агентство по трудоустройству, компенсировался поставками доноров в чикагскую клинику.

В Британии все обстояло иначе. После того трагического происшествия я самым радикальным образом свернул свою деятельность, сократив ее до минимума. По этой причине работа обрела удивительную простоту и динамичность: «Двух землекопов сюда!», «Трех землекопов туда!», «Быстрее залезайте в заднюю часть фургона!». Каждую неделю я встречал новую группу переселенцев, готовых вкалывать за «черный нал». Это были чернорабочие, штукатуры, каменщики. Работа находилась даже для тех, кто не обладал особыми навыками, даже для тех, для кого слово «кирпич» означало примитивные кирпичи из глины, для тех, у кого освещение ассоциировалось исключительно со светом керосиновой лампы, а еда — с поджаренной над костром на ржавых прутьях живностью, добытой на просторах саванны. Мне удавалось всем им находить не одну, так другую работу.

Выходные дни я проводил главным образом за рулем моего «BMW», курсируя туда и обратно по магистрали М25. Нажимая кнопки «хэндз-фри» желтыми от никотина пальцами, я отправлял по всей стране свою армию белых фургонов: из Гленкоу (съедобные моллюски) в Гластонбери (грибы), из Сассекса (салаты) в Шеффилд (выращенные в теплицах овощи). Почти каждый иностранный работяга вынужден накручивать мили ради права взяться за прополку лука-порея или сортировку свеклы. Литовцы и поляки, болгары и турки. Большинство из них находились на Британских островах легально, но были и нелегалы. Последние — своего рода невидимки, люди, привыкшие жить тайно и в самых суровых условиях. Мои люди.

Было сущей пыткой каждую пятницу возвращаться из брутальной реальности такой жизни на орбиту Стейси Чавес, чья жизнь проистекала, так сказать, внутри кавычек. Званые обеды с последними сплетнями о Ванессе Бикрофт и Пипилотти Рист. Долгие пустые разговоры, состоящие исключительно из упоминания незнакомых мне имен. Я изо всех сил пытался изображать из себя этакого крутого дельца: постоянно прижатый к уху мобильник, рассказы о дорожных пробках. Однако мое сердце все равно не лежало ко всему этому.

Я хотел, чтобы Стейси перестала принимать «золофт». Я хотел узнать, какая она без этого дерьмового снадобья.

— Ерунда, — возразила она и высокомерно хохотнула. За ней это водится.


По инициативе Джерома каждое воскресенье квартира наполнялась стопками воскресных газет. Стейси никогда их не читала, а я после очередной тяжелой недели находил в себе силы лишь на то, чтобы просмотреть страницы с телепрограммами. В начале лета я как-то раз совершенно случайно наткнулся на статью о малоизвестном, но вполне респектабельном философском обществе, расположенном неподалеку от Малет-стрит. Именно там когда-то началась моя трудовая деятельность.

Я показал газету Стейси: отрывок биографии, который при желании она могла бы обыграть.

— Этот человек похож на тебя, — сказала она.

Я вытянул шею, чтобы получше рассмотреть иллюстрировавший статью снимок. На нем был изображен один из бывших членов философского общества.

— Ой, они устраивают торжественный вечер, — добавила Стейси. Скажу честно, я не ожидал такого интереса с ее стороны к моему прошлому. Да он мне, собственно, и не нужен. На снимке был запечатлен Энтони Верден, главный герой опуса под названием «Идеалист». Эта книга — первый опыт автора в жанре биографии — неожиданно стала, если верить газетной статье, фаворитом литературного года.

— Вот тебе шанс познакомить меня с чем-то необычным, — заявила Стейси. Она доверчиво открыла мне свою жизнь и теперь была не прочь поближе познакомиться с моей.

Затерявшееся в пространстве между Сенат-Хаусом и пабом «Фицрой» философское общество не только не прекратило существования за годы моего отсутствия, но и явно процветало. Сочетая в себе старомодность храма науки и общественной библиотеки, оно сделалось еще более эклектичным и деятельным. Все залы и комнаты заново покрашены, лестницы отремонтированы, перила покрыты синим лаком. Подвальное помещение сдано в аренду сети закусочных «Сезам, откройся». Там подают фалафель и сок.

Когда мы там появились, участники торжественного вечера, посвященного вручению какой-то литературной премии, уже выходили на улицу. Мы не встретили никого из знакомых, зато Стейси Чавес узнали многие. Я представил ей Мириам Миллер, секретаря и главного фактотума общества. Было видно, что Мириам меня не узнала. Когда Стейси обмолвилась о моем удивительном внешнем сходстве с героем ее литературных трудов, Мириам посмотрела на нее как на безумную. Она поговорила с нами минуты три, после чего растворилась в толпе гостей.

Я надеялся, что меня еще помнят, представлял, что пройдусь между книжных полок, возле которых когда-то проводил долгие часы. Однако оказалось, что книги давно уже распроданы. Мне не оставалось ничего другого, как с чувством, близким к восхищению, наблюдать за тем, как Мириам и Стейси, две женщины, ставшие частью моей жизни, передвигались по залу, но по разным орбитам. Не зная, чем себя занять, я остановился перед столом, на котором стопками лежала написанная Мириам книга.

Я прочитал: «Энтони Верден был очарован людьми в той же степени, в какой боялся их». Затем стал перелистывать книгу в поисках иллюстраций. Их оказалось великое множество: добросовестно отсканированные изображения морских раковин, папоротников и матриц, природных узоров и чего-то похожего на компьютерный код. Все это было явно не для средних умов. Интересно, каким чудом Мириам сумела отыскать издателя, который дал согласие на дорогостоящий издательский проект с таким жутким количеством рисунков и фотографий.

Литературные потуги Мириам показались мне столь же высокопарными, как и ее статейки в брошюрках философского общества. «Энтони Верден был очарован людьми в той же степени, в какой боялся их. Его пугало, как каждый день они идут на работу. Их движения казались ему непредсказуемыми, эти движения представлялись ему более сложными, чем его собственные. Философское общество не было просто чем-то большим, чем он сам. Оно было исполином».

Ностальгия, которую я испытал, перелистывая книгу о Вердене, была сродни тем чувствам, какие испытываешь к брюзгливому пожилому родственнику, когда тот уже стар настолько, что не в состоянии испортить вам жизнь. Я поискал иллюстрации, относящиеся непосредственно к герою книги. Их оказалось крайне мало, и ни на одной он даже отдаленно не был похож на меня.

Рядом возникла Стейси. Она на ходу беседовала с низкорослым смуглым мужчиной в футболке.

— Мы побывали в одной больнице…

По ее интонации я понял: это увертюра к одной из ее излюбленных историй про то, как она принимала участие в съемках документального фильма.

— …в региональном центре для жертв противопехотных мин…

Это она о Манхисе, городке севернее Мапуту. Я потихоньку шел в нескольких шагах за ними. Мне было интересно, что она скажет.

— …наполовину человек, наполовину пластмасса. Они передвигаются, как только могут. У кого палка, у кого две, тачки, доски на роликах…

Как будто чем больше подробностей, тем история убедительней. Тем более что по собственному признанию Стейси в тот раз увиденное оставило ее равнодушной. Внезапность приезда и отъезда, технические трудности, возникшие во время съемок, не говоря уже о ее собственном физическом состоянии — она тогда только-только выписалась из клиники, — все это сильно притупило чувствительность Стейси к тому, что она видела вокруг себя.

— Я никак не ожидала, что это сильно напомнит мне клинику, из которой меня незадолго до этого выписали. Зеркала на уровне головы. Душевые кабинки без занавесок. Отличие в том, что там были шкафы с протезами для ампутированных конечностей, много изуродованных и обожженных людей. Маленький мальчик без обеих рук…

Она рассказывает таким тоном, каким повествуют о какой-нибудь тошнотворной выставке. Стейси и ее спутник остановились, ждут, пока девушка в белой блузке наполнит их бокалы.

— Я даже не расстроилась, — сказала Стейси. Тут она заметила меня и, взяв за руку, притянула к себе. — Я слишком долго жила в обществе монстров.

* * *

Навещают ли крестьяне из Голиаты, ставшие жертвами противопехотных мин, кладбище, где покоятся их оторванные конечности? В конце лета я почувствовал, что мне становится все труднее и труднее сосредоточиться на своей работе. Иногда я бесцельно тратил целые дни, часами разъезжая в машине по южной Англии, по тем местам, где прошло мое детство. Когда я добирался туда, куда хотел, бывало уже далеко за полдень. Точнее сказать, наступал ранний вечер. Свет заходящего солнца бил в глаза, и геометрически правильные очертания холмов казались почти черными на фоне неба. Я подолгу вглядывался в боковые окна и зеркало дальнего вида, пытаясь увидеть стены этого мира. Холмы постоянно меняли свои очертания — то напряженно вздыбливались, то вновь разглаживались, подобно какой-то неведомой мне диаграмме.

Я могу объяснить эти поездки как некую попытку — слишком запоздалую и поэтому безнадежную — пробудить смутные детские воспоминания. Зеленые холмы южного побережья, их пропитанные дождями склоны, долины, поделенные разросшимися живыми изгородями на неправильной формы прямоугольники.

Мое прошлое. Моя ампутированная конечность.

3

Суббота

13 марта 1999 года

Я не спал всю ночь, пытаясь дозвониться до своего партнера. Он так и не ответил.

Примерно в четыре утра я нашел грузовик, брошенный на автомобильной стоянке в пригороде Форт-Уильяма. Ника Джинкса и след простыл. У меня не хватило самообладания сорвать с трейлера печать МДП и заглянуть внутрь. Какой в этом смысл, если прошли почти сутки? Я повез наш испортившийся товар на юг. Надежно припарковал трейлер, взял напрокат автомобиль и отправился за помощью.

«Феррере Грейндж». Отштампованные из нержавейки буквы, неким алхимическим образом впаянные в гранит. Немного ниже на поверхности камня строчка рубленым шрифтом: «Мы перерабатываем сельхозпродукцию». Во дворе — указатель. Белый пластмассовый палец тычет в сторону приемной. Работающие в ней девушки — недавние школьницы из соседних безликих городков — успели перенять повадки прожженных турагентов.

Внутри вагончика под ногами похрустывает дешевое ковровое покрытие. Откуда-то изнутри доносятся звуки работы консервного заводика. Вот они, синкопированные ритмы легкой промышленности Линкольншира: повизгивание пластиковых подшипников, клацанье конвейерных лент, писк вакуумных упаковочных машин и тому подобный скрип и скрежет. И каждый звук — как вопль протеста.

— Вы уже бывали здесь раньше? — спрашивает меня девица в приемной.

Конечно, бывал. Я знаю эти места, эти продуваемые сквозняками сараи, заставленные до потолка пластиковыми лотками, рулонами гофрированной бумаги — коричневой, фиолетовой, зеленой. Стопки пестрых картинок: смуглые, улыбающиеся островитянки; грудастые фермерские дочки; косынки, ожерелья из морских раковин, капуланы с разрезом до бедер, дешевая, скверно, в три цвета отпечатанная порнография. В другом углу — огромные тюки самоклеящейся пленки, коробки со стикерами. На полу — грязные конфетти, британские флаги, французские триколоры, дурацкие крошечные эмблемы, а под всем этим — неистребимые, не поддающиеся круглосуточной уборке голубовато-зеленые крошки брокколи, обрезки морковных хвостов, раздавленные желтоватые трупики брюссельской капусты, помидорные завязи, просто гнилье.

Служащая протягивает мне желтую пластиковую каску, куртку, флуоресцирующие резиновые сапоги и такую же робу, а также беджик с надписью «Посетитель». В таком прикиде меня никто не запомнит.

— Мне нужно глотнуть воздуха. Я выйду ненадолго наружу. Не возражаете?

Беспокойство на лице служащей дает основания предположить, что работа у нее такая, что приходится отчитываться даже за каждую короткую отлучку в туалет. Она начинает нести какую-то чушь о принятых у них правилах техники безопасности. Я могу случайно споткнуться. Могу упасть. Могу угодить в рабочую зону и, впав в безумие от бешеного производственного ритма, свалиться в пасть упаковочной машины.

— Но я могу постоять немного снаружи возле офиса?

— Ну хорошо, — вздохнув, сдается служащая. — Только не отходите далеко.

За упаковочными цехами раскинулась паутина борозд, оставленных колесами комбайнов и трейлеров. А вот и они, Чисуло и Хэппинесс, очищают от земли дары нового урожая. Это сладкие дыни.

Хэппинесс моложе своего мужа. Кожа у нее светлее и даже обсыпана веснушками — наследство залетного папаши-датчанина.

Феликс, напротив, староват и черен лицом, и не было случая, чтобы азунгу — этим словом на его родине называют всех белых — не подивились его черной кривобокости.

— Совсем как красное дерево, — восклицают белые. По его словам, это верный признак того, что они ничего не смыслят в плотницком деле.

Пожалуй, будет лучше, если я остановлю выбор на Торне. Феликс с его фигурой — ее как будто вытесали суровые горные ветры — слишком бросается в глаза. Увидев меня, он выпрямляет спину и улыбается: такая вот привычка у его народа — улыбаться. Не обольщайтесь, это вовсе не означает дружелюбного к вам отношения.

Странную услугу я оказал этим двоим, ее суть невозможно с ходу объяснить аборигенам страны веселых лавочников, где важнее всего то, услышан ваш голос в шуме других голосов или нет. Официально их как бы не существует, так что есть вещи, которые Чисуло и Хэппинесс в этой жизни сделать не могут. Банки отказываются принимать их скудные сбережения. Публичные библиотеки не желают выдавать им книги. С другой стороны, их очень многое нельзя заставить делать (приятная неожиданность — по крайней мере на первых порах), потому что там, откуда они приехали, государство дает мало, а требует гораздо больше.

Работающая рядом с мужем Хэппинесс поднимает голову. Хотя ее усыпанное веснушками лицо остается бесстрастным, по глазам видно, что она уже строит планы. Но это обычное выражение лица ее соплеменников, жителей Джибути, этого ада земного, где люди постоянно, как коровы, жуют листья — жуют просто так, чтобы хоть чем-то себя занять.

Я говорю, что у меня есть для них работенка, называю сумму, которая должна произвести впечатление, но при этом не вскружить им голову — не хотелось бы напугать этих людей или вызвать подозрения.

Однако они колеблются, ведь у них и так есть хорошая работа. В лучшие дни обычный человеческий пот дает им заработать полтора фунта в час.

Первым соглашается Чисуло:

— Пойду заберу Ашу.

Аша — их дочь. Ее присутствие нежелательно, но я боюсь отпугнуть родителей, если скажу, что девочку брать с собой нельзя.

Оставив Хэппинесс, мы спускаемся вниз по холму. Чисуло идет впереди. Вся эта сторона долины представляет собой одно огромное поле, отведенное под дыни самых разных сортов. Дыни на любой вкус. Здесь выращивают сладкие полосатые сорта, желтые «пасспортс», чуть дальше — похожие на фаллосы «кароселли ди полиньяно». Грядки тянутся до самого леса, где начальство охотится на куропаток, которых тут великое множество.

Мы заходим в лес и идем довольно долго, потому что вскоре оказываемся в самой чаще, куда уже почти не проникает солнечный свет. Я с трудом представляю себе, где может находиться их дочь. Кругом густые заросли кустарника, поваленные деревья и неизвестно куда ведущие тропинки.

Чисуло резко берет влево, проходит мимо поваленного дуба, и мы оказываемся перед полуразвалившимся трейлером без колес, но с торчащими тормозными колодками. Пластмассовый щиток над задним окном отсутствует, в решетке, тянущейся понизу, с равными интервалами проломаны дыры, и это наводит на мысль, что здесь в припадке вредности поработал ногами не очень дисциплинированный ребенок.

Видно, что когда-то давно бока «харрикейна» пытались без особого усердия выкрасить зеленой краской. Перед дверью — ступеньки, сложенные из шлакобетонных блоков. Из трейлера доносится детский смех.

Чисуло открывает дверь.

Я стою перед входом и замечаю детей. Один из них — смуглый мальчик, по-видимому, уроженец Балкан — размахивает над головой какой-то железякой, не давая дотянуться до нее чернокожей девочке в зеленом полиэстеровом бальном платье. Серебряная ленточка пояса развязана и болтается, концы помяты. Видно, что на них наступали, причем не раз.

Девочка подпрыгивает, задыхаясь, словно от быстрого бега. Это явно детская игра, потому что она улыбается. Нет, девочка не улыбается, она задыхается, она уже выбилась сил.

Она подпрыгивает на единственной ноге. Другой, искусственной, размахивает над головой ее мучитель.

Чисуло говорит что-то на незнакомом мне языке, и мальчишка без тени испуга или смущения возвращает Аше протез.

Аша подскакивает к порогу, и отец берет ее на руки. Затем осторожно спускается по ступенькам на землю. Мальчишка захлопывает дверь. Я успеваю разглядеть интерьер трейлера: обои, печка-буржуйка, розовый трехколесный велосипед, пустые коробки, сложенные штабелями в углу.

Чисуло хочет пристегнуть дочери протез, но я тороплю его, так как времени у нас мало. Даже с протезом ей все равно не пройти через все поле с его многочисленными рытвинами.

— Сделаешь это в машине, — говорю ему.

Мы едем по автостраде А14. Хэппинесс с дочкой на заднем сиденье, Чисуло — рядом со мной. Через полчаса я останавливаюсь.

Итак, мы почти добрались до цели, а пока сидим за столиком в забегаловке на автозаправке, смотрим в окно и дуем на кофе — обжигающий, но безвкусный. Как мне объяснить суть того, что мне от них требуется, в присутствии ребенка? Я напряженно соображаю, как поступить, но соображается плохо. Голова тяжелая от недосыпа и долгих часов за рулем.

— Шипсы, хочу шипсы, — канючит Аша.

Я иду покупать ей чипсы.

— А кетшуп для шипсов?

— Он вон там, — показываю я. — Видишь, вон те пакетики?

Аша возвращается с пригоршней пакетиков томатного кетчупа. За ней бежит женщина в огромном переднике той же расцветки, что и скатерти. Оказывается, девочка не заплатила за кетчуп. Пакетики стоят по семнадцать пенсов за штуку. Я даю кассирше фунт одной монетой, однако та говорит, что пакетики нужно пропустить через сканирующее устройство на кассе. Я советую ей проявить инициативу — взять на кассе такой же пакетик и просканировать его несколько раз. На что кассирша отвечает, что не может так поступить. Я прошу ее вернуть мне деньги, однако вздорная баба отказывается это сделать, и тогда я посылаю ее подальше открытым текстом.

Кассирша возвращается вместе с менеджером торгового зала. Тот дает мне сдачу с фунта и заявляет, что больше ничего мне не продаст.

— Шипсы! — произносит Аша и запихивает в рот очередную горсть чипсов. У меня такое подозрение, что они не только не прожевываются, но даже не глотаются, а прямиком падают в ее пищевод. Замечаю, что, когда Чисуло смотрит на дочь, у него увлажняются глаза. (Два года назад у себя на родине Чисуло изучал юриспруденцию. У меня они все такие.)

— Масынки!

Аша наелась и теперь тянет мать за рукав.

— Масынки!

— Какие машинки? — спрашиваю я, обращаясь к матери девочки.

— Игры, — отвечает Хэппинесс. — Игры, там внизу. Игры с машинами. Нет, Аша, нельзя.

— Компьютерные игры, — поясняет Чисуло и встает.

— Останься. У меня к тебе разговор.

Чисуло садится, но тут встает Хэппинесс. У меня возникает такое ощущение, будто кто-то незримый управляет ими при помощи одного и того же шкива.

Девчушка берет мать за руку.

— Иди с ней, Хэппинесс, — говорю я ей. — Все в порядке.

— Масынки! — радостно восклицает довольная Аша и, постукивая протезом по тонкому ковролину, отправляется к игральным автоматам.

— В чем дело, босс?

Я не ожидал, что невольно назначу ему такую высокую цену за свободу. Но что мне оставалось? Пятьдесят восемь человек. Мужчин, женщин и детей. Только представьте себе. Пара с лишним тонн человеческой плоти. Одному мне не справиться. И тем более не спрятать их.

Раздеть, обработать, упаковать. Пластик и клейкая лента. С их опытом работы в упаковочных цехах фирмы «Феррере Грейндж» Чисуло и Хэппинесс не составит особого труда справиться с моим заказом.

4

Мои руки буквально примерзли к рулю, отяжелели от ностальгических воспоминаний, заболели ими. Я весь день мотался по меловым холмам юго-западного побережья, заезжая в деревушки с названиями типа Хертмор и Нанинг. Холмы моего детства оказались начисто выскобленными. Теперь это современный монохромный пейзаж. Слой почвы здесь такой тонкий, что при вспашке современные плуги выворачивают наружу меловое основание, от чего поля сплошь и рядом покрыты бело-серыми пятнами. Если посмотреть на них издалека, то кажется, будто по ним прошлись наждачной бумагой, обнажив серый нижний слой. Всходы отличала какая-то болезненная желтизна, но даже они сглаживали неровности этих лысых холмов, отчего те напоминали поле для гольфа.

Я не мог вернуться назад. Мне дано двигаться только вперед. Я много думал об этом.

Скажу честно, я устал от того, какую форму приняли наши со Стейси отношения. Практически полное отсутствие каких-либо обязательств утомляло. Я решил сделать что-то бескорыстное, пусть даже исключительно ради разнообразия. Я попытался стать если не полезным для нее человеком, то хотя бы неким образом присутствовать в ее жизни — безмолвный партнер, на которого можно положиться в трудную минуту.

Правда, для этих целей у нее уже есть Джером. Разве я могу сравниться с ним? Он весь состоит из достоинств: молодой, образованный, обладающий чувством юмора, и фамилия как у писателя. Не успел я толком поучаствовать в их жизни, как они с ней на пару взялись удовлетворять все мои потребности, надеясь скорее всего на то, что я оставлю их в покое.

Когда я на своем «BMW» въехал в бок автобусу неподалеку от бывших доков, Стейси отвезла меня в автомобильный салон в Мэйфере и купила новую машину.

— Ну как тебе? — спросила она, когда мы выехали на Стрэнд, возвращаясь к себе в Уоппинг. В ответ я пробормотал что-то про хорошую подвеску, приятную обивку салона, удобное кресло — в общем, что угодно, лишь бы скрыть ощущение собственной никчемности.

В следующее мгновение зазвонил мобильник. Джером вытащил его из своего кармана — Стейси никогда не отвечала на звонки.

— Привет, Джефф! — проворковал ее помощник, откидываясь на спинку заднего сиденья. Поскольку я решил стать лучшим другом Стейси, то Джером, похоже, вознамерился быть постоянно с ней рядом.

Нет, он был не настолько мелочен и не запрещал мне вносить мой вклад в ведение домашнего хозяйства. Я отвечал за кофеварку и травяные чаи. Делал уборку в доме, подметал полы и вытирал пыль. Выбрасывал газеты до того, как до них успевал добраться Джером. Именно так я узнал про еще одно ключевое событие моего года, случайно наткнувшись на номер «Гардиан», где на развороте красовалась потасканная морда Джона Гридли. Впрочем, эту новость было трудно пропустить даже при всем желании.

Гридли, сенатор от штата Иллинойс, известен своей непредсказуемостью. Будучи примерным республиканцем, он в то же время не скрывал, что намерен заставить администрацию Буша решительно взяться за неблагодарное дело оказания помощи странам третьего мира. Задолго до того как в международной повестке дня замаячила тема списания долгов, Гридли выступил решительным сторонником одностороннего списания долга стран Африки. Сентябрьский теракт 2001 года лишь усилил его давнюю веру в необходимость завоевания симпатий иностранных граждан, дабы весь остальной мир наконец-то уверовал, что Америка не собирается никого грабить и обижать. Год назад, будучи серьезно больным, сенатор заявил в интервью журналисту «Нью-Йорк пост», что положит все силы, а если потребуется, то и жизнь, на то, чтобы данный принцип — эта, как он выразился, «основа основ национальной безопасности» — занял достойное место в американской политике.

Прошел год, и напыщенное заявление в «Нью-Йорк пост» превратилось в бессмыслицу. Во-первых, здоровье сенатора удивительным образом улучшилось; во-вторых, появилась реальная возможность подписания международного соглашения по списанию долгов стран третьего мира.

Реакция Гридли?

На прошлой неделе он заявил о своем намерении не принимать участия в очередных выборах в Сенат.

Я настолько разволновался, увидев снимок Гридли в «Гардиан», что не смог сразу заставить себя взяться за чтение статьи. Для начала я пробежал ее глазами в поисках таких слов, как «клиника» и «почка».

Гридли был из числа тех немногих, кто по своему опыту знал, что такое зияющая пропасть между бедными и богатыми странами. В настоящее время его единственная нормально функционирующая почка — это почка бывшего лейтенанта РЕНАМО Феликса Мутанги. Факт, что, даже будучи безнадежно скомпрометированным, Гридли рискнул продолжить политическую карьеру, достоин восхищения, подумал я. По сравнению с этим лицемерие, которое он проявил, купив почку у африканского бедняка (и таким образом спас собственную жизнь), — сущий пустяк.

Автор статьи в «Гардиан» после множества прощальных вздохов оправдал отставку сенатора простым парафразом его же собственных слов. Мне оставалось лишь надеяться, что эта слащавая история заинтересует других, гораздо более любознательных журналистов.

Я бросил газету в мусорную корзину и забыл о ней. Вытряхнул окурки из пепельниц. Приготовил салат. Попытался навести порядок в квартире.

Одна из комнат была полностью отдана под наряды Стейси. Вдоль стены от пола и до потолка высились полки, забитые коробками с обувью. То, что хранилось в аптечном шкафчике ванной комнаты, в количественном отношении не шло ни в какое сравнение с грудами коробочек пудры, теней для глаз, туши для ресниц, флаконов с лосьонами, которыми были завалены ее туалетные столики. Таких столиков было два — один в спальне, второй в комнате для переодевания.

Видел ли я ее дважды в одном и том же наряде? Вряд ли.

Хотя квартира хорошо проветривалась, я не мог подолгу находиться в ней. Мне было трудно общаться с разными портновскими и парфюмерными ипостасями Стейси Чавес: Стейси висела на дверях, Стейси высыпалась из шкафов, валялась разбросанная по кроватям и стульям, торчала из коробок, бутылок, банок. Существовало очень много женщин, и Стейси могла принять облик любой из них. Сейчас, став никем, она могла сделаться кем угодно, если бы пожелала. Она превратила себя в ходячие мощи. Заморила голодом собственную жизнь — так же, как и собственное тело. Джеромов список звонков по утрам. Верины секторные диаграммы днем. В постели — мужчина, который в два раза старше ее. Что это за жизнь?

Должно быть, подобные мысли приходили в голову и самой Стейси, потому что, когда наступил октябрь, она стала выбирать себе партнеров из числа студентов, которым читала лекции в качестве приглашенного преподавателя в парочке местных университетов. Обычно это были девушки. Роман продолжался, как правило, несколько дней, но никогда не дольше двух недель. По идее, мне они должны были быть до лампочки. Хотя я и Стейси иногда спали вместе, трахались мы крайне редко. Наступала ночь, и каждый отправлялся в свою комнату. Тем не менее меня по-прежнему раздражало, что я, как мне думалось, оказался в дурацкой роли доброго дядюшки. Того, кто потом уберет оставленный вами бардак. В общем, мой второй опыт совместной жизни с женщиной оказался столь же бесполым, как и первый.

Как же ей реагировать на мое разочарование? С жалостью? Или со смехом?

— Иногда я чувствую себя слишком хрупкой для твоего члена, — как-то раз заявила Стейси, собираясь на очередное свидание. И погладила меня по щеке. Она пыталась приятно возбудить меня, сделать соучастником своих авантюр. Кем-то вроде молчаливого партнера.

Даже когда я ударил ее, ничего практически не изменилось. На следующее утро, когда я, терзаясь угрызениями совести, вошел в кухню, то застал там Джерома — он фотографировал ее синяк под глазом. Я так и не понял, зачем это понадобилось — в интересах искусства или для получения страховки.

5

Ее турне. Представьте себе. СЧЖК-5.

Стенки ванны поднимаются над ней, высокие, серовато-белые, с грязными потеками. Рассол, удерживающий тело Стейси на плаву, очень густой. На стенках на уровне поверхности воды осаждается соль, кристаллизуясь там, где эмалевая поверхность чернеет отвратительным налетом.

Турне начинается в конце этого года в Милане, в галерее «Инга-Пин». На следующей неделе Стейси поедет в Венецию принимать участие в церемонии закрытия Биеналле. В наступающем году ее ждет Берлин, выставочный зал Национальной галереи современного искусства.

СЧЖК-5. Обнаженная Стейси — голая, сморщенная, она снова больше не ест — слизывает соль с губ. Соленая вода, в которой она плавает, потихоньку испаряется от жара расставленных вокруг ванны галогенных ламп.

В галерее «Инга-Пин» царит деловая атмосфера. Франко Содзани, редактор итальянской версии «Вог», прибывает за несколько минут до окончания технического прогона. (Состоятся лишь два перфоманса СЧЖК-5, один публичный, другой — для записи на DVD.)

Содзани договорился с Хельмутом Ньютоном, что вечером тот сфотографирует Стейси для журнала. Он хочет лично сопровождать Стейси на эту встречу, чтобы затем подробно описать ее для читательниц.

Стейси, дрожа от холода, согласно кивает. Она неодета. Три воздушных обогревателя включены на полную мощь. Они расставлены по углам воображаемого треугольника на приличном расстоянии от ванны. Стейси стоит как раз посредине, внутри столба горячего воздуха, держа полотенце на вытянутых руках.

— Студия расположена в получасе езды на автомобиле, — объясняет Содзани. Стейси апатично смотрит на него широко открытыми глазами, и он отчаянно барахтается в этом вакууме, пытаясь быть полезным. Его панику можно ощутить кожей. — Мы поедем в северном направлении.

На меня никто не обращает внимания.

Стейси подходит к стулу, на котором кучей свалена ее одежда. Она исхудала так, что полностью утратила сексуальную привлекательность. Ноги отощали настолько, что на уровне бедер между ними зияет дыра, в которой легко поместился бы мой кулак. При этом я даже не задел бы ее ног.

— Прошу! — Содзани помогает ей надеть пальто и выводит из галереи.

Я опускаю руку в ванну. Вода холодна как лед.

Звяканье ключей.

Галерея закрывается.


Примерно таким вот образом проходят наши дни. К тому времени, когда я просыпаюсь, Стейси уже нет дома, она уехала в галерею. Надеваю банный халат и брожу по комнатам. В гостиной обнаруживаю работающий телевизор с выключенным звуком. На подлокотнике гостиничного кресла — цепочка оранжевых гранул «тик-така». Повсюду масса наполовину пустых бутылок с минеральной водой. «Золофта» в ванной комнате теперь уже нет. Стейси решила его больше не принимать, и по причине глупостей, сказанных мною раньше, сейчас я не имею права молвить даже слово в защиту этого препарата.

Выхожу из отеля, думая, чем бы заняться. Чаще всего мои поиски оборачиваются напрасной тратой времени. В Европе я чувствую себя неуютно, потому что слишком стар, чтобы учиться тем трюкам, которыми владеет поколение Стейси с их компьютерными мозгами и философией фаст-фудов. Даже их фильмы оставляют меня равнодушным. Они, конечно, реалистично отражают жизнь, однако, даже прожив со Стейси довольно долго под одной крышей, постоянно вращаясь в обществе ее друзей, угощаясь сваренным Джеромом кофе, слушая его бесконечные телефонные разговоры с другими континентами, я не могу с уверенностью утверждать, что стал лучше понимать это поколение. Когда Стейси возвращается из галереи, я сижу перед экраном телевизора и щелкаю пультом, перескакивая с канала на канал в поисках игровых шоу, в которых девушки снимают с себя лифчики. Неплохое хобби для шестидесятилетнего типа вроде меня.

В тот вечер, когда Стейси участвовала в фотосессии Хельмута Ньютона, я отыскал себе новое ток-шоу, прямой эфир с Мартой Маккаллум.

Джон Гридли, бывший сенатор от штата Иллинойс, умирает от СПИДа.

Я потянулся было за телефоном, однако тут же передумал. Из дома лучше не звонить. Пришлось выйти на улицу и отыскать свободную телефонную будку. Все линии прямой связи с клиникой в Чикаго были перегружены. Дурной признак. Я попытался дозвониться до Феликса — трубку взяла его жена. Она продиктовала мне номер его мобильника, но тот упорно молчал. Я решил снова попытать счастья и дозвониться до клиники.

Со мной никто не пожелал разговаривать.

Интересно, как долго Гридли скрывал свой положительный тест на ВИЧ? И был ли он здоров в прошлом году, когда ложился на операцию?

Когда Гридли привезли в клинику, адвокат сделал публичное заявление: его клиент-де заразился ВИЧ-инфекцией не половым путем, а в ходе хирургической операции. В Америке любой журналист тотчас сообразит: что-то здесь нечисто. Самые ленивые наверняка будут ждать, когда дело дойдет до судебного разбирательства. Более амбициозные, возможно, обратят внимание на тот факт, что Гридли, согласно медицинской карте, при всех его проблемах со здоровьем в последние годы подвергался операции лишь один раз, и то по совершенно пустячному поводу. В далеком 1966 году ему удаляли миндалины.

Гнилая кровь сенатора и его больные почки не были ни для кого секретом. О его чудодейственном выздоровлении в прошлом году много, хотя и без особой радости писалось в газетах. Однако сенатору было что поведать миру. Гридли наверняка атакуют со всех сторон, предлагая сделать предсмертное признание: мол, мы найдем прекрасного литературного негра, который напишет за вас сенсационную автобиографию. Часть первая: тщетные попытки родственников найти донорскую почку. Часть вторая: после долгих поисков по надежным каналам некая организация, занимающаяся оказанием гуманитарной помощи, предлагает умирающему сенатору последний шанс продлить жизнь. Операция. Трансплантация донорской почки.

Интересно, какой сейчас у Феликса ВИЧ-статус? А каким он был в тот день, когда его почку пересадили Джону Гридли? Не может быть, чтобы клиника ничего не проверила.

То ли терзаясь угрызениями совести, то ли намеренно пытаясь заранее обелить себя, а может, испытывая предсмертное желание закончить свою и без того скандальную карьеру в адском пламени очередного скандала, Гридли приготовился излить душу. Клинике, да и мне тоже, оставалось только надеяться, что пневмония возьмет над ним верх до того момента, как лихой журналюга из «Эй-би-си ньюс» включит у его изголовья свой диктофон. Впрочем, Гридли — человек образованный и предусмотрительный, он наверняка уже заранее подготовил письменное признание.

Я вернулся в отель и стал дожидаться Стейси.

Она вернулась с фотосессии часа в два утра, отлично понимая, что ее ждут неприятности. На ней был купальник-бикини, в котором она позировала Ньютону. Кожаный. Дорогой. Крошечный.

— Ну как, нравится?

Она попыталась кокетничать со мной.


СЧЖК-5.

Каждый раз над гигантской ванной, в которой лежит Стейси, возникают головы. Представьте себе: эти головы наклоняются, чтобы лучше ее рассмотреть. Лиц не видно на фоне слепящего света галогенных ламп. Ей только остается догадываться, что они выражают.

Ужас?

Желание?

Представьте себе еще: из контролируемой компьютером канюли, воткнутой в левое запястье, капают в воду капельки крови.

— Нет! — произносит женщина, глядя на Стейси сверху вниз, на розовую от крови воду, в которой она плавает. — Нет! — Ее голос дрожит и не может взять нужный регистр. — Нет! — Такое ощущение, будто кто-то предлагает ей бутерброд-канапе, на который у нее аллергическая реакция. — Нет! Нет!

Голова растворяется в темноте. Бедная несчастная жертва. Не слишком подкована в искусстве, однако знает, что ей нравится. Уходит быстрыми шагами, от которых по воде, налитой в ванну, пробегает рябь. Вода щекочет Стейси уши. Голод звенит в ее утробе, точно струна пианино. Стейси с трудом подавляет в себе опасное желание хорошенько хлебнуть рассола, в который погружено ее тело.

Все видят, что она умирает, однако не в моих силах спасти ее. Что-что, а себя я успел изучить.


Вчера мне позвонили из клиники. «Селекторное совещание». По крайней мере сказали, что звонят из клиники. Кто-то назвал мое настоящее имя. Я оборвал соединение и бросил трубку.

Сегодня я снова звоню Феликсу. Снова отвечает его жена.

— Как ты там, Лавмор?

Любой, кто покупает донорскую почку, обычно должен слетать на операцию в Южную Африку или Пакистан. Но не Гридли. Не в таком он положении: полет в другую страну серьезно больного сенатора не может остаться незамеченным. Гридли настоял, чтобы ему дали насрать у себя же на заднем дворе. Со своего смертного одра, медленно убиваемый той самой почкой, которая когда-то спасла ему жизнь, он делает заявления для ФБР.

— Как дети?

В прошлом году я сделал Феликса и Лавмор поверенными в моих делах на севере Штатов. Я помог им перебраться за океан, уничтожил компрометирующие документы. Устранил бюрократические рогатки, которые могли возникнуть у них на пути. Однако, проделав все это, я стал тем самым миром, которого им следует сторониться. Я объединил в своем лице и полицейского, и правительственного чиновника, и врача, и социального работника, и махрового бюрократа. Вот почему, с подозрительной настойчивостью интересуясь здоровьем жены Феликса и двух их малолетних сыновей, я должен аккуратно выбирать слова.

Через пару часов банковские кредитные карточки и мобильные телефоны этой семьи будут заблокированы. Еще через пару часов возле их дверей остановится фургон. Я думаю, что они проявят сговорчивость и пойдут на сотрудничество. В любом случае их чикагской жизни пришел конец.

Если они позвонят в газеты, если расскажут свою историю, это уже ничего не изменит, потому что со вчерашнего дня мой американский бизнес не просто прекратил существование. Его вообще не было.

Звонок как звонок, однако еще одна Sim-карта следует за своими сородичами и находит последнее пристанище на илистом дне Арно. В таких вещах я знаю толк. Хочется верить, что я поступаю вполне профессионально. Никогда не прибегаю к шантажу и угрозам. Мир такой, какой он есть, его не изменить. Феликс и Лавмор наверняка понимают, что значит предоставить себя и своих детей на милость Иммиграционной службы США.


Венеция в ноябре. По утрам вода заливает мостовые.

Мы идем по дощатым настилам, упруго прогибающимся под нашими ногами, рассеянно останавливаясь то перед церковью, то перед писчебумажным магазинчиком, то перед уличным кафе. Капли дождя рикошетом отлетают от кирпичных стен домов. Туристы в желтых галошах кучками жмутся под навесами над входом в магазины, где торгуют сувенирами и муранским стеклом, прячутся в портиках соборов. Пошатываясь, как пьяные, мы топаем по скользким каменным мостикам, перекинутым через каналы. Такое впечатление, будто их намазали мылом. В дождь или в солнечную погоду, зимой или летом, цвет Венеции, по словам Стейси, всегда одинаковый — зеленовато-голубой, как у пластмассовой садовой мебели.

(СЧЖК-5. Галерея закрывается. Гаснут галогенные светильники, их шизофренический свет, прежде чем умереть окончательно, меняет оттенки. От голубого к сепии, от сепии к черно-коричневому.)

Мы обедаем в «Квадри», окна ресторана выходят на площадь Святого Марка. Буквально на наших глазах уровень воды понижается — за считанные минуты целый фут исчезает в крошечных дырах в брусчатке мостовой.

В центре площади ходят нескончаемыми кругами мужчина и женщина в модной одежде. Время от времени они вскидывают в воздух указательные пальцы, как будто стреляют из воображаемого оружия.

Стейси затевает с ресторанной обслугой игру «подойдите сюда, принесите то». Пусть официант высушит ее туфли. Пусть он принесет их обратно. Пусть он принесет ей любые сухие туфли. Пусть он принесет ей чего-нибудь выпить. Стейси хочет, чтобы официант знал, чтобы я знал, чтобы весь мир знал: она не собирается сидеть здесь с мокрыми ногами и без хорошего коктейля.

Жесты парочки на площади неуклюжи и неумелы. Я откидываюсь на спинку стула. До меня доходит, что я рассматривал их сквозь пузырек в оконном стекле. Оказывается, они меньше и ниже ростом, чем я предполагал. Это дети.

Паоло и Эдуардо. Так зовут сыновей Феликса.

Я говорю Стейси:

— Я больше так не могу.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE