READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Бремя чисел

СТЕКЛО

1

Со всех сторон ее окружают белые, но слегка грязноватые стенки старой чугунной ванны. Сейчас ранее утро, вторник, 30 августа 1983 года. Стейси собирается на похороны Гарри Конроя, своего деда, отца матери.

Она лежит в ванне и разглядывает себя, думая о том, как вода рассекает человеческое тело на две части. Есть верхняя часть Стейси: колени, грудь… конечно же, голова, не надо забывать о невидимой голове. Это загорелая, дышащая воздухом часть ее тела. Есть и другая, более массивная — спина, зад, ноги. Это — бледная подводная часть.

Стейси лежит в воде. Ей четырнадцать лет, и сегодня будут хоронить ее деда, человека, который заменил ей отца и восемь лет активно участвовал в ее жизни, когда Мозес Чавес угодил за решетку. Она будто зачарованная следит за тем, как по собственному желанию способна вызвать изменения в своем теле, поднимая или опуская в воду те или иные его части.

Стейси медленно погружает в воду руку, наблюдая, как пальцы изгибаются, проникая в другой мир. Сейчас пальцы кажутся сломанными. Ей известно, что это явление называется рефракцией, им рассказывали об этом в школе. Свет, входя в воду, изменяет направление. Свет всегда избирает самую легкую дорогу. А вода, в силу своей плотности, задерживает его движение. Поэтому свет меняет направление, изгибается, ищет наиболее быстрый путь. Свет оказывается умнее, чем мы предполагаем.

Чего не скажешь о ее теле, оно слишком мясистое и массивное, чтобы вступать в такие же отношения с водой. Ему все равно. Оно проходит сквозь воздух и воду одинаково бесчувственно, особенно сейчас, когда вода в ванне остыла. Пальцы Стейси едва ощущают разницу между воздухом и водой — лишь легкое покалывание кожи при переходе из одной субстанции в другую. Эта зыбкая граница подобна щекочущему прикосновению острия ножа.

— Ты еще не вышла из ванны? — кричит мать.

— Подожди немного! — откликается Стейси и, вернувшись из мира грез в реальность, тянется за мылом. Мать считает, что у нее есть дурная привычка засиживаться в ванне. Наверное, так думают о своих дочерях все матери. Сегодня не тот день, чтобы вступать в споры по этому поводу.

Стейси вспоминает, что, когда она была совсем маленькой, Мозес, желая доставить ей удовольствие, разрешал набрать в ванну столько воды, что та доходила ей до подбородка. Тогда девочка смотрела вниз и думала: что это за голубовато-зеленое существо? Просто невероятно, что это чужое плавучее тело действительно крепится к ее голове.

Ее зовут Стейси Конрой. Это имя стоит в свидетельстве о рождении, Конрой — девичья фамилия матери, под этим именем Стейси числится в школе в классном журнале. Оно ей не нравится, и, работая на телевидении, она может выбрать себе другое.

Стейси часто снимается в телевизионной рекламе. У нее уже немалый опыт: в первый раз она появилась на телеэкране еще в шестилетнем возрасте. И дело даже не в деньгах. Ее дед, Гарри, промоутер борцовских поединков, в свое время создал целую собственную империю. Два помощника, которых он нанял управлять ею вместо себя, уже давно не считают нужным получать свое официальное жалованье. Принадлежащие Стейси опционы, подарки деда на Рождество и на дни рождения (она сможет распоряжаться ими, когда ей исполнится двадцать один год), гарантируют ей учебу в колледже и безбедное существование еще долгие годы.

Дебора, мать девочки, тоже не слишком на нее давила. Скорее наоборот, всеми силами пыталась уберечь дочь от чрезмерного увлечения телевидением. Инициатива исходила от самой Стейси. Она обожает наряжаться. Девочка выросла среди костюмов, накидок, масок, стрекота швейных машинок, острого запаха гримерок, туалетов и раздевалок. Она прекрасно знает эти запахи и может выделить из сотни подобных ароматы тех или иных типов грима, спиртовых растирок и мазей. Как-то раз, когда ей было четыре года, Стейси, случайно оставшись одна во время выступления борцовской команды Гарри Конроя, отправилась бродить среди трейлеров. Ее обнаружили только ближе к вечеру, причем в довольно странном обличье: замотанная, словно мумия, в бинты, на руках перчатки с блестками, на голове — шлем на несколько размеров больше ее головенки. Девочка сидела и плакала, напуганная тем, что запуталась в звездно-полосатой накидке, принадлежащей кому-то из борцов.

— Театр у меня в крови, — произносит Стейси, стоя перед зеркалом в спальне и удивляясь собственному телу. Оно всегда пугало ее подобно непослушному щенку или котенку, с которым не знаешь, как обращаться. Оно растет, и от него можно ждать все новых и новых пакостей: волосы в подмышках, кишечные газы, угри на носу.

Дебора входит в спальню, не постучавшись. В этом и так нет ничего хорошего, не говоря уже о том, что она застукала Стейси неодетую перед зеркалом.

— С тобой все в порядке, милая?

Деборе хочется, чтобы дочь крепко обняла ее. Это можно сделать по двум причинам: во-первых, мамочке станет легче, и ей не нужно будет притворяться, что Она Успокаивает Собственную Дочь («Как ты себя чувствуешь, моя золотая?», «Иди сюда, моя птичка, ну подойди к мамочке, моя рыбка!»). Во-вторых, можно вытащить из ее волос эти чертовы японские палочки, которыми она чуть не выколола мне глаза.

На Деборе черное кимоно — вернее, сшитое из черной ткани, потому что черный фон почти не разглядеть за блескучими драконами, цветками лотоса и мускулистым полуобнаженным самураем. Лицо покрывает слой белого грима, глаза обведены красным карандашом — искусство следует за безутешно скорбящей натурой. Накладные трехдюймовые ногти подождут до той минуты, когда они с дочерью подъедут к собору Святого Патрика, потому что ей еще вести машину. Сейчас они живут не в самом Майами, а в Белль-Глейд, на южном берегу озера Окичоби. Это довольно далеко, и машины похоронных бюро Майами сюда не ездят. Дебора утверждает, что с удовольствием сядет за руль; по ее мнению, это успокаивает нервы.

Никому из проезжающих мимо не придет в голову, что мать и дочь едут на похороны.

Дебора одета гейшей. Наряд Стейси относительно скромен, если не считать, что она нацепила зеленый парик, а на шею повесила серебряную цепочку с амулетом Бена Доносо. Лишь бы только не потерять его!

— Что ж, пойдем, моя цыпочка, — говорит Дебора, выпустив дочь из объятий.

Ее запас ласкательных анималистских обращений, похоже, иссяк. Сидя в машине в ожидании дочери, Дебора вынуждена прибегнуть к средствам из репертуара покойного отца:

— Пошевеливайся, обезьяньи мозги!

Фамилия Стейси — Конрой. Этой фамилии не хватает убедительности. Недостает ей и правдивости. Она не соответствует натуре Стейси. Кроме того, в ней нет даже отголоска личности человека, которого девочка считает своим настоящим отцом. Того, кто женился на ее матери, кого Дебора каждый месяц навещала в тюрьме — вплоть до дня освобождения. Именно его образ запечатлен в первых светлых детских воспоминаниях. И вот этот человек исчез, нарушив правила условного освобождения. Мозес Чавес, отпетый преступник.

В автомобиле Дебора опускает стекла и закуривает косячок. Она обычно не курит, когда ведет машину, но они со Стейси опаздывают. Церемония назначена на два часа дня, а ей еще нужно будет приклеить накладные ногти. Кроме того, важно и то, когда и сколько сигарет выкурить: она уже и без того опоздала на пятнадцать минут. Начиная с 1969 года, когда они с Мозесом случайно открыли для себя побочный лечебный эффект каннабиса, Дебора курит «травку», чтобы избавиться от эпилепсии. Четырнадцать лет проб и ошибок научили ее уважать собственный организм и его ритмы: если курнуть слишком много или не вовремя, то марихуана вызывает припадки, которые она обычно старается подавить.

Дебора утверждает, что Мозес делал вылазки за марихуаной именно ради нее. Уик-энды, которые он проводил на своем катере, ночные пьянки в обществе Ника Джессапа, его так называемого делового партнера, — все это ради здоровья и благополучия жены. Он не думал об опасности или собственной выгоде. Стейси знает: все это — чушь собачья, милая сказочка для ребенка, скучающего по любимому папочке. Хорошо, пусть даже так, но сколько можно вешать ей на уши одну и ту же лапшу, ведь она уже давно не ребенок. Допустим, мать курит регулярно, но сколько «травки» можно реально выкурить за всю жизнь? Или она забыла, что Стейси была вместе с ней в суде и слышала свидетельские показания береговой охраны? Когда копы выгрузили всю марихуану из трюма, катер уменьшил осадку на два фута.

Поездка в церковь сродни четкому пошаговому доказательству теоремы: когда выезжаешь из города, то попадаешь в сельскую местность. За фермами начинаются заболоченные территории: резкий, внезапный переход. Превращенная в дренажный канал река отделяет заболоченную местность от пригородов. И все это вдоль одной и той же дороги. Сама дорога прямая, местность плоская. Вся эта поездка словно перенесена из «Турбо», эффект тот же самый. («Турбо» — это новая игра для приставки «Сега», установленной в прачечной-автомате; Деборе не нравится, что Стейси подолгу играет в нее.) Отсюда кажется, будто здания вырастают из земли постепенно, и в какой-то момент — его нужно уловить, потому что никаких внешних примет нет, вокруг все те же дома и все те же запахи, — вы уже в Майами.

У входа в церковь стоит Мичио Барондес — наполовину японец, наполовину перуанец, Желтая Угроза, — с кошачьими усами, купленными в магазине приколов, и в канареечно-желтой полиэстеровой накидке. Он плачет, утирая слезы вышитыми рукавами.

Храм набит битком. В заднем ряду скромно восседает Джеки Глисон. Ему уже, должно быть, за семьдесят. Его телевизионная карьера потерпела неудачу, однако он время от времени появляется в фильмах типа «Смоки и бандит». Старая борцовская мексиканская гвардия присутствует здесь в полной боевой экипировке, их примеру последовала также парочка местных. Возле входа застыл Чак Райан в парадной форме офицера конной полиции и в белых бальных перчатках, он готов проводить родственников усопшего к передним скамьям. «Вампир» Доносо произносит речь. По слою белого грима ручьем текут слезы, смывая макияж. Густые черные волосы Бенджамина прилизаны и щедро залиты лаком. Он опирается на свою лучшую прогулочную трость — ручка у нее в виде черепа с красными стеклышками вместо глаз.

Бенджамин Доносо сейчас обучает мастерству других борцов, он один из лучших тренеров. Его собственные спортивные достижения остались в прошлом. В 1980 году один заезжий борец проломил Беном стол. Это был заранее подготовленный трюк, который повторяли сто, если не тысячу раз. Стол заранее готовили для того, чтобы он достаточно правдиво разлетелся на части. Всем, не говоря уже о Бене, было наплевать, как этот стол выглядит. Ярко-желтого цвета? Прекрасно: при хорошем освещении смотрится весьма эффектно. Однако никто в горячке приготовлений не подумал о том, что станет с желтым пластиковым покрытием, когда оно расколется на части.

Сейчас Доносо, весь в слезах и отчаянно хромая, спустился с подиума. Гарри был его другом. Тогда он собственной рубашкой остановил кровь, хлеставшую из порванной бедренной артерии Бена. Конрой довез Доносо, потерявшего сознание, на машине «скорой помощи» до больницы. Очнувшись, Бен рядом с собой увидел жену, детей — и, разумеется, Гарри. Это Конрой основал борцовскую школу, которую теперь возглавляет он, Бенджамин Доносо, школу, из стен которой выходят каждый год лучшие борцы страны. Не показушники, а настоящие профессионалы, атлеты и новаторы.

Стейси уже давно не видела Бена. У нее еще с детства самые лучшие воспоминания о нем. Иначе зачем сегодня она надела этот жуткий амулет, который он подарил ей в Мексике? После того несчастного случая Доносо нечасто появляется на людях, проводя все дни напролет в своей школе. И с Гарри он общался с трудом.

Стейси, сидящей на скамье как раз напротив гроба, почему-то приходит в голову, что она в некотором роде испытывает облегчение. Начнем с того, что в храме стоит только один гроб, а не несколько, хотя в последнее время у нее было как бы несколько дедушек. Был хмурый Гарри, подавленный несчастьями, которые он не смог предотвратить: он ставил себе в вину и жуткий случай с маленькой Деборой, и ее замужество, и то, что Бен на виду у целого зала получил увечье. Но Стейси помнила и веселого Гарри: этот дедушка был готов взвалить на свои плечи все тяготы, все беды тех, кого любил, он был им в жизни надежным спутником и принимал на себя все удары судьбы.

Человек, считающий каждый грош. Горький пьяница.

Прошло девять лет с того дня, как Мозеса обвинили в контрабанде марихуаны и посадили в тюрьму. Кстати, где же все это время обретался змей Джессап? Надо же, какой скользкий тип! Что касается Гарри, то в течение этих девяти лет он стал для малышки Стейси одновременно и дедом, и отцом. Дочь и внучка, тяжкий его крест, который он нес все эти годы. Он ни разу не подвел их.

Бен садится на скамью через несколько мест слева от Стейси. Интересно, думает девочка, испытывает ли он то же самое облегчение, что и она? Бен был другом Гарри, но, должно быть, это нелегко — дружить с такими разными версиями одного и того же человека. Хмурый Гарри не имел друзей, предавал друзей, бывал даже для них опасен. Он был недостоин их и не знал, что с ними делать. А тот Гарри, что считал каждый грош? Больничные счета, расходы на учебу в школе — это лишь макушка айсберга. Он платил за все. Отчаянно желая быть нужным другим людям, он порой раздражал своим присутствием, а его жизнерадостные манеры — не более чем пьяный кураж. Нет ничего удивительного в том, что Бен предпочитал сохранять дистанцию в отношениях с ним. Раздвоенный сам, он и других разрывал на части.

И дома, и в школе она — Стейси Конрой. Имя не соответствует ее флоридскому загару, и поэтому в телевизионной студии, на занятиях по актерскому мастерству и в афише самодеятельного студенческого ревю Стейси использует имя, которое возьмет себе навсегда, когда станет старше. Теперь, когда Гарри ушел из жизни, это желание окрепло еще больше; теперь он уже не обидится, если она возьмет себе другую фамилию, которая будет прекрасно сочетаться с загаром, детскими воспоминаниями, с душами ее и матери.

Стейси Чавес.

Проповедь священника получается какой-то скомканной: он то ли торопится, то ли нервничает. Поскольку в храме собрались борцы в маскарадных одеяниях, он, видимо, опасается, как бы церемония прощания с покойным не вылилась во всеобщий мордобой, как в дешевом комиксе. Стейси любит смотреть борцовские поединки, и не в последнюю очередь потому, что мать всячески этому препятствует.

Вопреки ожиданиям после окончания поминальной службы присутствующие степенно покидают храм. Костюмы мужчин вопиюще безвкусны. Тела под ними — немолодые, побитые соперниками и жизнью. Женщины, расплывшиеся от частого деторождения. Дети, наряженные в праздничную одежду, устали и капризничают. Все без исключения думают об одном: неужели все закончилось?

Неужели это сон?

Эта славная жизнь: неужели она закончилась?


Поминки устроены в борцовской школе Бена Доносо. Построенная в стиле арт-деко и чем-то напоминающая яхту, она из числа тех объектов недвижимости в Маленькой Гаване, за которыми нынче так гоняются майамские риэлторы. Столы выставлены прямо перед фасадом, среди деревьев и цветочных клумб. Особняк больше смахивает на дом отдыха, чем на место, где потом и кровью добиваются успеха на борцовской арене. Впрочем, до того, как Гарри взял здание в аренду, здесь и был пансион.

Внутри дом скорее похож на тюрьму для политзаключенных. На стенах фотоснимки из журнала «Тайм», посвященные драматическим событиям в Латинской Америке. С потолка свисают боксерские груши. Обтягивающие их холщовые чехлы цвета хаки покрыты пятнами пота: их сложные, неповторимые узоры придают каждой такой груше особую индивидуальность. Здесь же можно увидеть маты и различные тренажеры. Душевые кабинки пропахли мочой и потом. Стейси тщетно пытается приподнять гирю.

Стейси думает о своем деде, ей хочется избавиться от недостойных мыслей, служивших ее броней и опорой во время поминальной службы и похорон. Может, ей заплакать? Или отказаться от еды, которой Дебора сегодня пичкает гостей, — унылой английской псевдоеды вроде пирожков и замороженных креветок. Чуть позже на столе появляется пиво, лимонный пирог и жаркое из свинины — скорее всего именно в перечисленном порядке. Мичио, зайдя за угол дома, орет — парень, которого он оставил следить за огнем, не углядел за ним, и тот почти погас.

Стейси смотрит на стену, выложенную зеркальными плитками, на свое отражение — облако зеленых волос, тело, разбитое зеркалами на аккуратные квадратики. Все это жутко напоминает карту гористой местности — искусственное, идеально плоское изображение. А все эти чертовы пакеты с картофельными чипсами! Мать постоянно совала их в руки Стейси во время любого перерыва, когда им давали возможность передохнуть или выскочить в туалет. «Это поддержит твои силы, моя милая!»

Ей ничего не стоит срыгнуть съеденное. Стейси открыла это для себя еще в суде. Это проще простого. Большинство ее школьных подружек используют для этого два пальца, три, а то и целую пятерню. Ей же достаточно кончика пальца: быстро и безотказно, все равно что нажать кнопку лифта.

Когда она это делает, по телу Стейси пробегает дрожь. Не говоря о том, что дрожь ее бьет и до, и после. Причем дрожь эта несоизмерима с получаемым удовольствием, как будто ее телу приятных ощущений достается больше, чем ей самой. То же самое, когда Стейси трогает себя: дрожь бывает такая же сладостная, главное, чтобы хватило терпения, чтобы не уснуть, или же бывает, что ей просто надоедает возбуждаться, и вообще зачем ей это? Стейси вообще-то не любительница самоудовлетворения, потому что стоит ей словить кайф, как она тотчас вспоминает о других фокусах, которые тело способно проделывать с ней.

Ей действительно стоит попытаться съесть хотя бы самую малость, пока тут подают что-то по-настоящему съедобное. Потому что если этого не сделать, то Дебора переоденется сама, заставит переодеться ее, посадит в машину и отвезет в одно из этих омерзительных заведений, где подают какую-нибудь дребедень вроде кедровых орешков, съедобных цветков и севиша.[5] На следующей неделе это будут орешки и сухофрукты из какой-то поствудстоковской забегаловки, а затем одному Богу известно, что еще, какой-нибудь этнический кошмар. Одна из величайших вещей в том, что касается рвоты, как с видом знатока сообщает Стейси своим одноклассницам, — это постоянство вкуса.

Она выходит из дома, но на мгновение замедляет шаг, чтобы рассмотреть висящие на стенах фотографии деда: Гарри, команда Гарри, империя Гарри. Видимо, именно поэтому ей не до слез. Невозможно представить, что его больше нет. Такое впечатление, что он никуда отсюда не уходил.

— Пойдем, мой зайчик, съешь хоть что-нибудь.

Возле двери ее поджидает Дебора. Она уже явно приготовила для дочери ловушку. Стейси берет с подноса волован, чувствуя, как эта штука крошится и расползается в руке, и при первой же возможности, как только мать отворачивается, прячет его в развилке ветвей соседнего дерева.

Вчера, нарочно вызывая у себя рвоту, она слишком переусердствовала и блеванула кровью. Девочка даже не знала, что такое возможно. У Стейси от голода урчит в животе, но даже будь здесь настоящая еда, ей страшно положить ее в рот. Кровь.

Кому же хочется блевать кровью?

Стейси замечает, как какой-то человек на противоположной стороне улицы разглядывает здание борцовской школы. Он стоит, прислонившись к автомобилю, видавшему виды белому «тандерберду».

— Стейси! — зовет Дебора. — Джеки уходит. Иди попрощайся с ним.

Стейси отправляется к Джеки. Другие гости тоже засобирались домой. Род Родригес. Он же «Непобедимый Род». Еще один самородок, найденный в свое время ее дедом. Гарри откопал его в Тепонахуаско, где он выходил помериться силой с противником за банку пива. Теперь Род разносит бокалы с бурбоном. Поминки тем временем продолжаются. Стейси пытается представить, чем все закончится: пение до хрипоты и пьяные слезы. Ей тоже хочется поучаствовать. Она имеет на это право. Стейси уже четырнадцать, и ей тоже необходимо расслабиться.

Дебора придерживается на сей счет иного мнения.

Каждый, кто уходит, хочет попрощаться со Стейси, и когда она возвращается к дереву, в ветвях которого спрятала свой волован, ни «тандерберда», ни его хозяина на прежнем месте уже нет.

2

Гарри Конрой был первопроходцем, но у него оказалось немало последователей. На экране телевизора — человек в черной накидке и маске. Он методично, раз за разом ударяет Халка Хогана головой об стол.

Дебора как зачарованная смотрит на экран. Запустив руку в прическу, она рассеянно поглаживает безволосую вмятину в черепе.

После смерти отца они с дочерью вернулась в Англию. Дебора хочет, чтобы Стейси познакомилась с ее родиной. Кроме того, у нее в голове уже давно засела мысль, что английские школы самые лучшие. Однако, как выяснилось, первая любовь Стейси возобладала над желанием учиться. В шестнадцать лет она уже профессиональная актриса и делает лишь тот минимум заданий, который допускают школьные правила.

Мать и дочь живут в Воксхолле, на всеми забытой улочке, в старом доме в эдвардианском стиле, где в комнатах высокие потолки с лепниной. У них есть деньги — благодаря фондовым опционам Деборы и финансовым распоряжениям Гарри в пользу Стейси, а вот знакомых — нет.

Последние годы прошли для Деборы несколько странно. Ей тридцать два, она освободилась из-под суровой опеки отца. Деборе казалось, что она сможет начать новую жизнь, заведет любовника, будет путешествовать. Она даже ощутила ностальгическую тоску по своей давней попытке обрести свободу. Гибельное лето 1968 года, когда Дебби практически еще подростком убежала в Лондон и меняла одного за другим любовников — мужчин гораздо старше себя и к тому же не отличавшихся щедростью.

Некоторое время спустя — точнее, в 1986 году, — она понимает, что подобная свобода невозможна. Дебора уже не подросток, а взрослая женщина. Жизнь, к которой она так стремилась, не соответствует ее нынешнему статусу. Да и время теперь другое. Она счастлива сама по себе, счастлива оттого, что не путешествует, счастлива, что может, насколько это позволяют обстоятельства, руководить карьерой дочери.

Теперь уже Халк берет в захват человека в черной накидке. Он раз за разом бросает его через голову, вертит им и так, и сяк, будто вымешивает тесто для пиццы. Даже худшее из того, что может предложить ей мир, теперь можно держать под контролем лишь с незначительной потерей реализма. Дебора смотрит на часы и закуривает «косяк». Хотя этот эрзац-мир никогда не будет принадлежать ей, она довольна тем, что Стейси живет в окружении глупых сценариев и благостного вымысла.

Халк со всего маху швыряет противника на пол. Тот ударяется головой о доски, растягивается на ринге всем телом и больше не поднимается.

Ради блага дочери Дебора старается сделать все, что только в ее силах, чтобы сохранить иллюзию безопасности окружающего мира: в нем все происходит по правилам и идет в соответствии с заранее написанным сценарием. Стейси сознает: мать до двенадцати лет держала ее «в ходунках», не давая самостоятельно ступить даже шагу. Ей понятно и то, что вся ее жизнь протекает под знаком угрозы очередного припадка. Да, но вот чем они вызваны, узнать бы подробности того давнего происшествия…

Стейси до сих пор уверена, что ее мать когда-то попала в серьезную дорожную аварию.

Халк Хоган прыгает противнику на грудь. Дебора думает, что человек в черной накидке сейчас схватит Халка за ногу, вывернет ее, чтобы встать, а Хоган упадет. Но человек в черном не двигается. Халк растерянно отходит в сторону. На арене появляются врачи и уносят поверженного борца на носилках. Невозможно понять, что это — часть сценария или никем не предусмотренная роковая случайность.

Возможно, Дебора упустила момент, когда могла рассказать Стейси правду. Как она, погруженная в грезы о белом Божьем Доме, очнулась от взрыва адской боли в темной металлической ловушке — багажнике машины. Но если рассказать ей об этом сейчас, то как Стейси жить дальше со знанием правды? Не станет ли дочь искать в той трагедии объяснение всех поступков матери? И в ответ на любой разумный совет она бросит ей в лицо: «Ты говоришь это потому, что тот маньяк так с тобой поступил».

Неужели она может признать, что страдания ее бессмысленны? Ее пробитый череп, ее паралич, ее эпилепсия. Язык, который она от боли прокусила при родах. Стремление доказать, что она хорошая мать. Малышку Стейси так часто отнимали у нее. Тюремное заключение и последующее загадочное исчезновение мужа. Алкоголизм отца, который спиртным пытался заглушить свою вину и раньше срока свел себя в могилу. Ее припадки и их свирепое разнообразие. То, как они теснятся в лобных долях, как от этого скачет ее настроение. Временами Дебора в оцепенении сидит в кресле долгими часами и — побелев от страха, но находясь в здравом уме — подсчитывает, сколько секунд осталось до конца света.

Ранний успех дочери — скорость, с которой «мыльная опера» «Грейндж-Хилл» о жизни школьников сделала из Стейси героиню молодежных журналов и даже колонок светских сплетен в газетах для взрослых читателей, — лишил Дебору тех редких мгновений, когда между матерью и повзрослевшей дочерью еще было возможно взаимное доверие. Она убеждена — пусть даже это хиленькое убеждение, притаившийся в глубине ее сознания тоненький, но отчетливый голосок, похожий скорее на звон в ушах, — что не ошибается. Чем выше взбирается ее дочь, тем страшнее окажется враг, который ударом молотка погрузит ее во тьму металлической ловушки.

Халк Хоган уходит, и на арене появляется «Капитан Америка» с перебинтованным коленом. Не успевает он поприветствовать поклонников, как на него набрасывается человек в костюме жука и тут же припечатывает к полу. Когда же, удивляется Дебора, мир перестанет быть реальностью?

Она рассматривает девушек, что окружили арену. Стройные тела, обтянутые купальниками, — стандартное облачение участниц группы поддержки. Деборе все труднее и труднее спокойно, без эмоций, воспринимать внешность дочери. Даже по сравнению с этими худышками Стейси кажется болезненно истощенной. В прессе уже проскальзывали неприятные намеки. На этой неделе Стейси и остальные исполнители ролей в «Грейндж-Хилл» находятся в Америке, выступают перед Нэнси Рейган с песней «Просто скажи „нет“». Дебора надеется, что в группе найдется кто-то, кто проследит за тем, чтобы Стейси хорошо ела.

Человек-жук с азартом скачет на травмированном колене «Капитана Америка».

Дебора понимает: когда-нибудь ее не будет рядом с дочерью, так что оно даже к лучшему, если этот новый мир не желает знать ее боли. Мир сейчас — как добрая нянюшка. Наблюдая за хореографическими зверствами, творящимися на арене, Дебора проникается убеждением, что именно так живет ее дочь: мир подсказывает ей каждый поступок, ослабляет шурупы у ножек столов, смягчает удары молотка.


Заложив руки за спину, чтобы сильнее выпятить крошечный бюст, обтянутый белой школьной блузкой, Стейси опускается на колени на выложенном кафельной плиткой полу кабинки мужского туалета и позволяет Даррену, своему партнеру по фильму, раздвинуть ей губы своим твердым как камень членом.

Привыкнув во всем добиваться совершенства, она заглатывает его фаллос во всю длину, пока тот не упирается ей в горло, затем, отпрянув, выпускает его изо рта, поднимает вверх, прижимается к нему лицом и с пугающей ее саму жадностью начинает облизывать языком мошонку. «Инструмент» тут же вянет.

У нее перед лицом именно пенис Даррена, а не чей-то другой, но они оба — и она, и Даррен — прекрасно знают: Стейси Чавес делает это, только чтобы порадовать себя, любимую. Она славится подобными талантами, эдаким спортивным подходом к делу. Создается впечатление, будто Стейси хочет что-то кому-то доказать. Она без усилий снова приводит поникший член в боевое состояние. Стейси сухими губами целует взбухшую вену, проходящую вдоль всего члена, оттягивает крайнюю плоть, облизывает головку и снова берет член в рот. Даррен толчком проникает глубже, упираясь в ее нёбо, не зная, что она позволит ему сделать дальше. Стейси настроена на победу, она отомстит ему за всех и за все; она хватает Даррена за руки, прижимает их к своему затылку, не отнимая ладоней, тем самым побуждая его отыметь ее в рот.

Коленям холодно на кафельном полу, школьные туфли жмут ноги. Во всем этом есть нечто унизительное и извращенное: на ней школьная форма, хотя она никогда не ощущала себя школьницей. А посмотреть на Даррена в его сером джемпере и школьном галстуке? Ему двадцать, но благодаря детскому личику он играет четырнадцатилетнего торчка Биффа Макбейна.

Это американское турне связано с сюжетной линией Макбейна, чей трагизм овладел воображением помешанного на наркотиках мира. Вчера в Белом доме они пели перед Нэнси Рейган. Первая леди Америки не на шутку увлечена борьбой с наркотой. Сегодня они в Нью-Йорке, через полчаса у них выступление на стадионе «Янки», где они снова исполнят «Просто скажи „нет“» перед пятидесятитысячной толпой любителей бейсбола.

Когда Даррен кончает, сперма попадает ей прямо в горло, но Стейси даже не чувствует ее вкуса, лишь запах, напоминающий плесень, который неаппетитно сочетается с туалетными «ароматами». Она продолжает сосать член, заглатывая все глубже и глубже, до тех пор, пока тот не становится мягким. Боже, что же ей делать дальше? Укусить? Даррен поднимает ее на ноги. Это смелый поступок с его стороны, если принять во внимание тот факт, что Стейси на добрых десять сантиметров выше. Теперь он целует ее, задирает блузку, пытается уткнуться лицом ей в грудь, возможно, лишь для того, чтобы сохранить равновесие. Все его тело дрожит, он еще не пришел в себя. То, что он только что пережил, по праву может быть названо лучшим минетом за всю его жизнь.

Стейси специально для Даррена задирает блузку. Бюстгальтера она не носит, он ей не нужен. Грудки у нее изящные и маленькие. Их удобно целовать.

Вот так.

Хороший мальчик.

Ей восемнадцать лет, в этом возрасте Дебора уже стала матерью.

Дебора всегда считала, что ее дочь обязана добиться в жизни успеха. Она едва ли не требовала этого от Стейси. В то же время она боится, что дочь повторит ее ошибки. Вот ей и приходится устанавливать границы тому, чего Стейси может добиться в жизни. Дебора направляет ее, исподволь дает советы. Это такие довольно странные побуждающие фразы типа «Ты уверена?..», «Ты на самом деле так думаешь?..», «Может, и так, но…», «Не забудь!..». Результаты, к которым они приводят, весьма необычны.

Стейси воспринимает эти поучения совсем не так, как рассчитывает сама Дебора. Это не подушки, призванные смягчить удар, скорее они сродни тюремным застенкам и кандалам, приковывающим дочь к матери, этой женщине, которая хочет прожить за нее жизнь, поскольку не имеет собственной. Они как кнут, напоминающий Стейси о ее никчемности, вечно подгоняющий ее вперед, от одного свершения к другому.

— Я… я, кажется, люблю тебя, — томно бормочет Даррен.

Отлично. Какими бы бессмысленными ни были эти слова, это именно то, что Стейси хочет сейчас слышать. Она уже давно научилась создавать подобные мгновения. В них ее утешение. Иначе она в любую минуту утонет в жуткой убежденности, что ни на что не годна.

Звенит звонок.

Стейси и Даррен торопливо одеваются.

Стейси первой выскальзывает из мужского туалета, оставив своего партнера застегивать молнию на брюках. Ее песни ждут пятьдесят тысяч человек. Тысячи мужчин и мальчишек, которым еще предстоит влюбиться в Стейси.


Девять лет спустя

Первый ее голливудский режиссер Джон Амиель заказывает лангуста. Он тщетно пытался убедить Стейси Чавес заказать что-нибудь из меню. Девушка проявила стойкость и принесла в ресторан вафлю.

Она лишилась роли. Теперь Амиелю уже ни за что не уговорить продюсеров «Ловушки» пойти на такой явный риск, особенно после того как ему позвонил агент Кэтрин Зеты-Джонс. Правда, было бы в высшей степени бестактно сообщать Стейси Чавес при их первой встрече, что он неожиданно передумал и нашел другую актрису. Кроме того, ему нравится ее видеорезюме, а жизнь — штука длинная. Кто знает, может, он что-нибудь сумеет сделать для нее в будущем, пусть она только вылечит несчастную свою головенку. Почему-то у всех британцев едет крыша, стоит им попасть в Лос-Анджелес.

Сегодня вторник, 9 мая 1997 года. Прошло восемь лет с той поры, как Стейси Чавес ушла из съемочной группы сериала «Грейндж-Хилл». Она неплохо поработала: крошечные рольки, главная роль во вполне приличном фильме категории «В» у Кена Рассела, эпизод в «Поющем детективе». Работа, которая реально сделала ей имя, — это осуществленный на Ай-ти-ви скандальный римейк «Мотылька». Кэтрин Куксон, автор одноименного романа, должно быть, подавилась собственными вставными зубами, однако большинство критиков сумели заглянуть дальше банальной обнаженки и явной убогости сценария. Они разглядели-таки Стейси Чавес, ее голод, ее огонь, ее страсть. Вот только научись она сдерживать этот свой огонь, в один прекрасный день он принес бы ей настоящую славу.

— Мне нужна роль, которая поможет мне вырасти как актрисе, — заявляет Стейси, ровно, как по линейке, укладывая нож вдоль вилки.

Неужели она ни разу не посмотрела ему в глаза?

Стейси тщательно планирует каждый прием пищи. Ей даже не нужно смотреть на часы, она прекрасно чувствует время. Каждые сорок пять секунд она будет съедать по крошечному кусочку вафли размером с фалангу пальца.

Стейси не станет отщипывать эти кусочки руками: подобная методика хороша дома, без посторонних глаз, да и идеальной точности этим не добиться. Придется пользоваться ножом. Прежде чем потянуться за ним, Стейси измерит вафлю указательным пальцем, планируя будущие действия. Сама идея отрезания квадратных кусочков от круглой вафли, безусловно, абсурдна: есть в этом нечто от философии дзен-буддизма. Стейси поглощает кусочек целиком, до последней крошки. Вафле отрезаны все пути к отступлению — от нее ничего не останется. Стейси тянется за ножом, заносит его над тарелкой и отделяет кусочек точно того размера и формы, которые определила для себя. И тут ей в голову приходит одна мысль, причем на полном серьезе, любой аноретик знает это по собственному опыту. Ей здорово пригодилась бы, думает девушка, специальная овощерезка — их еще можно увидеть в японских магазинах, где торгуют готовыми салатами. Одно нажатие кнопки — и все! Ломтики получаются строго одинаковых размеров. Превосходные ломтики вафли, ровно на один глоток. Стейси мысленно представляет себе, с какой интонацией она рекламировала бы эту чудо-технику, случись ей сняться, как когда-то в детстве, в рекламном ролике для местного телевидения.

Например, так:

Иде… альные (главное — не торопиться, постепенно, постепенно. Улыбка тоже поначалу сдержанная, есть в ней некая недосказанность), отмеренные (бодро и ровно; наверное, большего здесь и не требуется. Главное, четко проговаривай все согласные, не растягивай гласные, каждый слог отчеканен как шаг) как по линейке (Эх, каждому бы слогану такой четкий ритм! Так и хочется взять в руки линейку и отмерить. В этом месте можно изобразить большущую улыбку и выдержать паузу) КУСКИ! (Громко и слегка устрашающе! Чтобы добить зрителя окончательно. Пусть немного струхнет. Пусть представит, как острое лезвие кромсает тесто на мелкие кусочки. Нет, не рвет, не расплющивает, не терзает его тупым ножом, что, как мы знаем, время от времени происходит с любым из неумеек. Нет, друзья мои, мои приросшие к дивану собратья, сегодня мы с вами учимся резать вафлю на идеальные, отмеренные как по линейке КУСКИ.)

Голос Джона Амиеля возвращают ее в реальность.

— Разумеется, последнее слово остается за продюсерами, — говорит режиссер, более не в силах притворяться.

Ему не хотелось обидеть Стейси, но… черт, похоже, он облажался. Понятное дело, с его стороны это не что иное, как трусость — пытаться переложить ответственность за свое решение на других. Стейси не дурочка, она наверняка поймет, услышит за его невнятными оправданиями то, что он на самом деле хочет сказать.

Однако Стейси его не слышит. Она занята тем, что отрезает еще один кусочек, кладет его на язык, прижимает к нёбу, подавляя сладостный стон, пока этот кусочек под действием слюны растворяется, просачиваясь между языком и молярами дальше в ротовую полость. После чего вновь кончиком языка собирает его в сладкий комок, который, зажмурившись от удовольствия, давит о передние зубы, слизывает и, пару раз пожевав, отправляет в пищевод.

— Тебе непременно нужно познакомиться с Сэмом и Джудит, — произносит Амиель.

Это его знакомые, вернее, деловые партнеры. Супружеская чета с двумя детьми и собакой. Или с одним ребенком и двумя собаками? До него неожиданно доходит, что Стейси сейчас нужно нормальное человеческое окружение. Обычные, нормальные обеды. Вещи. Потому что иначе эти акулы неизбежно набросятся на нее. Она находится здесь уже — сколько? пару недель? — какое-то время и уже обзавелась секретаршей и личным тренером. Стейси рассказывала ему — еще до того как принялась терзать эту несчастную вафлю — про стиль своей жизни в Лос-Анджелесе, про то, как одна встреча, которая началась как прослушивание, вылилась в нечто, напоминающее интервенцию.

— Ты обязательно должна сходить к ним, — настаивает режиссер.

Стейси не слушает его. Сделать прием пищи гармоничным может лишь горчица. Она готова есть ее ложками. Она обожает эту избитую фразу — есть ложками. Есть в ней что-то такое игривое. Она отражает ее собственное восприятие горчицы. Резкий, кисловатый вкус, целые хрустящие зернышки, а взять дижонскую горчицу с обилием вкусовых оттенков! А американская, которую мы каждый день бездумно вылавливаем из пластиковых бутылочек? По консистенции она как мягкое мороженое!

Стейси прячет руки под стол, переплетает пальцы и пересчитывает костяшки, как будто это два калькулятора китайского производства.

Сегодняшняя встреча важна для нее, не надо про это напоминать. Она непременно станет звездой. Главное, продержаться еще немного. Стейси не станет просить горчицы. Вместо этого — когда Джон Амиель случайно отвернулся в сторону — она отправляет в рот крошечную щепотку соли.


7 августа, понедельник

Прошло три месяца

Стейси Чавес уволила своего личного тренера. Вместо этого каждый будний день в четыре утра, после завтрака, состоящего из сока сельдерея и пригоршни мюслей, она отправляется на побережье. Там она останавливает свой автомобиль рядом с поджидающим ее «доджем» — звездно-полосатый флаг на крыше, чрево под завязку набито тренажерами и спортивными снарядами, стоит четверть миллиона долларов. За четыреста долларов в месяц бывший спецназовец Нил Кранц, чемпион 1983–1987 годов, тренер по фитнесу, разрешает ей дернуть за ручку двери. «Додж», совсем как в мультике «Трансформеры», раскрывается, и взору присутствующих предстает его удивительная начинка. Это почти полторы тонны штанг, два блока с грузами, бесчисленные гантели и шесть алюминиевых скамеек для отжимания. Даже если к этому арсеналу добавить ракетную пусковую установку, он вряд ли станет более устрашающим на вид.

На прошлой неделе в течение двух самых жутких минут в ее жизни Стейси удалось сделать тридцать наклонов назад из сидячего положения — это половина того, что требуется от новобранцев спецназа морской пехоты. Она кое-как сумела сделать пятнадцать отжиманий, но Нил засчитал ей только три. Ей нужно было отжаться пятьдесят два раза. Требования нового режима столь суровы, что Стейси чувствует себя полностью разбитой, выжатой как лимон. На прослушиваниях она часто засыпает. Стейси берет телефон с собой в постель, но вчера, уснув в послеполуденное время, даже не услышала звонка.

На прошлой неделе она пробежала две мили примерно за двенадцать минут, чем заработала нужные очки. Чтобы снискать похвалу тренера, ей нужно напрячься и заработать еще пятьдесят дополнительных баллов. Больше всего девушку тревожит усталость. Ее терзают сомнения, сможет ли она соответствовать практическим и физическим требованиям, предъявляемым к актрисе. И не то чтобы Стейси перестали звонить, просто она научилась не брать в голову подобные пустяки. На тот случай, если проявится ее агент, у нее всегда при себе мобильный телефон. Впрочем, в этом нет особого смысла — та женщина все время занята на каких-то деловых встречах.

Еще темно, и песок холодный и сырой даже через подошвы кроссовок. Стейси становится в шеренгу рядом с остальными — всего их в группе восемь человек. Нил вручает ей двенадцатикилограммовый ранец, который называет «половинным весом». Это стандартное армейское снаряжение серого цвета, без ремня, закрепляемого на поясе.

Стейси вот уже десять лет только и делает, что карабкается вверх по карьерной лестнице. Она забыла, что такое беззаботно резвиться, что такое радоваться жизни, пусть даже всего минуту. Стейси не может остановиться. Ей неведомо, что это такое.

По ее собственным меркам то, чего она достигла, не имеет никакой ценности, вот Стейси и выхватывает поражение из челюстей любого успеха. В свои двадцать шесть лет, когда перед ней впервые замаячила перспектива остаться без работы, она ощущает себя старухой — так же добита жизнью, как какая-нибудь сорокалетняя бизнес-леди, поседевшая и изнуренная диетой, вычитанной в модном журнале.

Нил подносит к губам свисток, и группа трусцой устремляется к дюнам.

Стейси кажется, будто она как во сне видит свою жизнь: беспокойный, неизменный, вроде бега на месте, сон о вечно ускользающих достижениях. Главный объект сна — ее тело. Это оно не позволяет ей стать самой первой и самой лучшей. Это оно сковывает ее в пространстве и времени, это оно превратилось в преграду на пути к достижению поставленных целей.

Низко свисающий ранец подпрыгивает, больно ударяя по бедрам. В результате она вынуждена пригнуться. Нил называет это позой спринтера.

Избавься от тела, и ты избавишься от сна. Стейси уже начала избавляться от собственного тела, медленно, унция за унцией, и сейчас чувствует себя более бодрой, чем когда-либо. Новый свисток — и они ускоряют бег. Еще один свисток, и группа падает на песок и начинает отжиматься. Четвертый свисток — бег продолжается. Восходит солнце. Небо становится не то чтобы ярче, скорее его цвет приобретает насыщенность, как будто чья-то невидимая рука одну за другой снимает вуали атмосферы, открывая взгляду ярко-голубое окружающее пространство. Благодаря боли в мышцах в утреннем свете анорексия Стейси уступает место духовному прозрению. Пришло время избавиться от последних остатков плоти. Раствориться до состояния абсолютного «ничто».

Группа добегает до подножия дюны. Нил бросает каждому из своих подопечных по бутылке холодной как лед воды. Рядом с минералкой стоят патронные ящики с влажным песком. Все строятся в шеренгу и берут по ящику в каждую руку. Очередной свисток, и группа устремляется вверх по склону дюны, откуда открывается вид на океан. И снова — стремглав вниз. Никаких остановок, руки, как у горилл, болтаются у колен. Все быстро развернулись и снова бросились наверх.

Воздуха отчаянно не хватает. Во рту появляется мерзкий металлический привкус. Это вкус омертвевших клеток, несвежих жидкостей и шоколадного слабительного. Все тело разрывает боль, как будто рассекая его на составные части. Руки утрачивают контакт со скелетом. Лопатки плывут в диагональных переплетениях мышечной ткани. Икроножные мышцы сгибают ногу. Четырехглавые — помогают отталкиваться.

Небо становится каким-то электрическим, оно насыщенно синее, как мертвый компьютерный экран, с той разницей, что оно не плоское, а трехмерное, глубокое пространство абсолюта. И они снова бегут. Теперь в лицо Стейси дует ветер. Спереди ей холодно, зато спина — разгоряченная и липкая.

Одна миля.

Температурная граница рассекает Стейси на две части, и этот шов дрожит при каждом шаге, при каждом взмахе руки, и ей кажется, будто эти половинки разделяются.

Две мили.

Половинки отшатываются друг от друга в противоположных направлениях. Сморщенное, как чернослив, сердце Стейси пропускает удары. В ее суставах — дрожь: она представляет себе, как хрящи усыхают и бьются о суставные сумки, а все тело превращается в детскую погремушку, в тамбурин из высушенной кожи.

Три мили.

Она ощущает внутри себя какой-то сдвиг, словно кто-то слегка подтолкнул и пробудил к жизни ее спящие яичники. Сморщенное сердце пропускает очередной удар.

Четыре мили.

Вот оно. Момент ухода. Небо над ней ослепительно синее. Прощайте, думает Стейси, не ожидая ответа от немого мира материальных предметов.

Прощайте.

Это не ее голос, а чей-то еще.

Не ее мысль: прощайте.

Пять миль. Шесть миль. Десять миль.

До нее доходит, что она никуда не движется. Стейси все еще привязана к своему телу, запуталась в нем, как попавшая в сеть рыба. Она остается там, где и была.

Чтобы не запаниковать, Стейси втягивает в себя воздух. Тот колеблется вокруг нее, дрожит. На сей раз это уже не намек, а реальное высвобождение. Тело слетает с нее подобно омертвевшим чешуйкам кожи. Лишенный веса, не подчиненный законам движения материального мира, дух Стейси воспаряет ввысь сквозь голубую субстанцию, заменившую собою небо.

— Возвращаюсь, — слетает с ее губ лишь одно слово, или же ей просто кажется, что слетает. Но поскольку она лишилась телесной оболочки, то звук этот вряд ли исходит от нее. В страхе Стейси думает о том, куда могло деться тело. В следующее мгновение ей становится понятно, чего именно она лишилась.

А лишилась Стейси души.

— Чавес!..

А она-то думала, что была душой, заключенной в бренной оболочке.

— Выпей. Ну-ка, давай садись. Чавес, как ты?

Но нет. Душа — это нечто другое. Ее душа освободилась, улетела. Но ведь она здесь, привязанная к плоти. Ирония судьбы столь утонченна, даже утонченнее жестокости, что хочется смеяться.

— Стейси. Чавес.

Стейси смеется — или ей просто кажется, что она смеется.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE