READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Бремя чисел

РЕНАМО МОТО

1

Конец 1984 года

Последствия засухи в Мозамбике дают о себе знать. Я покидаю Мапуту и направляюсь в городок Голиата на границе Мозамбика и Малави. Существуй на свете Бог, Мозамбик, государство, протянувшееся на тысячу миль вдоль берега океана, был бы истинным раем. Однако эта страна в течение пяти сотен лет находилась под властью Португалии. Но вот в 1969 году, еще не оправившись после убийства своего лидера Жоржи Каталайо, в момент, когда весь остальной мир был одержим паранойей холодной войны, местное национально-освободительное движение (точнее, ФРЕЛИМО — Фронт Освобождения Мозамбика) провозгласило страну независимой. Суверенное государство Мозамбик, как заявило новоявленное правительство, будет развиваться по особому пути, дистанцируясь как от Запада, так и от стран Варшавского Договора.

Выбрав столь опасный и трудный путь развития, лидеры ФРЕЛИМО предпочли закрыть глаза на некоторые важные факторы. Например, они напрочь забыли о том, что их страна граничит с Родезией и ЮАР. Или о том, что для экономики соседних стран жизненно необходим выход к морю, а Мозамбик для них его закрывает, и соседи этим страшно обеспокоены. Если даже я сумел разглядеть в этом семена будущей катастрофы, то почему этого не увидели они? В 1969 году я все еще находился в Лондоне, был далек от какой-либо активной деятельности и проводил почти все время в библиотеке моего любимого философского общества, где читал газеты. Как же новые хозяева страны могли не заметить того, что сумели понять даже люди вроде меня?

Лидеры ФРЕЛИМО, как и их погибшие товарищи, получили образование на Западе, их юность прошла в таких странах, как США или Швеция. Они были уверены, что постколониальная Африка будет следовать правилам справедливой игры, но ошиблись: возмездие за их мужественную борьбу за независимость оказалось ужасным. В 1977 году отряды РЕНАМО, организации, поддерживаемой режимом апартеида, развязали войну против гражданского населения Мозамбика. Война длилась пятнадцать лет. РЕНАМО получало помощь сначала от Родезии, затем от ЮАР. Затем последовали две жесточайшие засухи, подобных которым не могли припомнить местные жители.

Когда я узнал, что армия отбила у мятежников Голиату, то подумал: теперь мне, пожалуй, удастся добраться туда на самолете. Однако РЕНАМО все еще контролировало соседние территории, а взлетно-посадочная площадка — в ужасном состоянии, на нее не приземлиться без риска для жизни.

— Голиата освобождена, — сообщил мне один доброжелательно настроенный аппаратчик из министерства образования. — Вот только попасть туда вы не сможете. Как, впрочем, и улететь оттуда.

Я задумал на свой страх и риск совершить вояж на корабле с грузом какао, идущим до Бейры, но вовремя вспомнил, что пиратские набеги РЕНАМО привели к тому, что любые суда под любым государственным флагом, проплывавшие мимо гавани Бейры, без предупреждения обстреливались береговой артиллерией правительственных войск.

Все большие дороги были построены еще португальцами и предназначались для вывоза награбленных богатств мозамбикской земли. Главным образом они тянулись с востока на запад и связывали побережье с материковой частью страны. Я начертил маршрут, ведущий на север и причудливо петлявший вдоль проселков и грунтовых дорог. Когда я по наивности показал его чиновнику из транспортного ведомства, тот от смеха едва не упал со стула. Неужели я ничего не слышал о противопехотных минах?

Примерно через неделю группа итальянских инженеров ухитрилась пробраться на попутном транспорте мимо пограничного перехода на малавийской стороне реки Шир. Они отремонтировали взлетно-посадочную площадку, и я наконец смог совершить перелет на государственном самолете, выполнявшем чартерный рейс.

Второй пассажир — Джозеф Личения, новый районный руководитель — встретил меня за час до рассвета. Он стоял у крыла дряхлой довоенной «Дакоты» на полевом аэродроме на окраине Мапуту.

Капитану Личения было тридцать с небольшим. Гладко выбрит, несмотря на ранний час — в солнечных очках, на вид типичный молодой деятель социалистического ФРЕЛИМО. В последнее время в Мапуту мне доводилось встречать немало людей вроде него. Несколько лет назад он мог бы руководить ходом провальной государственной программы по коллективизации сельского хозяйства. Сегодня таким чиновникам, как он, не остается ничего другого, как собирать рассеянное по всей стране сельское население во временные лагеря, чтобы спасти людей от головорезов РЕНАМО и распределить среди нуждающихся гуманитарную помощь, поступающую от международных организаций. По иронии судьбы, подобные островки безопасности часто создавались на базе бывших португальских трудовых лагерей.

Я поинтересовался у своего спутника, откуда он родом.

— Трудный вопрос, — пожал плечами Личения. — Отовсюду.

Что ж, будем считать его человеком-загадкой. Я решил, что он мне не нравится.

Пилот и его напарник, два отважных советских летчика, стали проводить предполетную подготовку. Осмотр самолета производился с такой любовью и тщанием, словно это был выставочный экспонат. Двигатели не сразу, но все-таки завелись. Сидений для пассажиров в «Дакоте» предусмотрено не было. Мы с капитаном сели друг напротив друга на мешках с зернами пинто.

— Положите один мешок на другой, — посоветовал Личения.

— Мне и так удобно, — ответил я. В свои сорок два я был по крайней мере лет на пятнадцать его старше. Мне не нужно никаких нянек.

Мой спутник сделал жест, будто стреляет вверх из пистолета.

— Два мешка пуля не пробьет.

Я последовал его совету и в результате оказался гораздо ближе к дверному проему, чем мне хотелось бы. Кстати, собственно дверей в самолете не было.

Мы пролетели над гаванью Бейры, затем сделали круг… Пилоты напрасно тратили горючее, но я догадывался почему. На линии горизонта море казалось зеленовато-синим, отражая лучи еще не успевшего полностью взойти солнца. Впечатление такое, будто вместо поверхности океана простирается бескрайняя сочная зелень саванны. А через несколько секунд появилось солнце, превратив океан в жидкое золото.

Мне было приятно, что у русских летчиков душа поэтов и романтиков. Налюбовавшись красотой, они, взяв курс на внутреннюю часть материка, набрали высоту, чтобы выйти из пределов дальности поражения ракет РЕНАМО. Вскоре мы оказались в причудливом беломраморном мире облаков на высоте полторы тысячи метров над полюбившейся мне страной.


Убийству Жоржи Каталайо не удалось расколоть освободительное движение или отсрочить неизбежное падение португальской колониальной системы. Победа над колонизаторами была одержана в 1974 году — намного раньше, чем предполагалось, — после того как государственный переворот в Лиссабоне положил конец былому имперскому величию Португалии.

Однако ФРЕЛИМО оказалась в положении собаки, преследующей автомобиль. Что она будет делать, если все-таки догонит его?

Имея ограниченные ресурсы, малочисленный технический персонал, жалкую горстку грамотных людей, эта организация столкнулась с необходимостью самостоятельно управлять целой страной. И, что хуже всего, страной, сохранившей отпечаток португальского влияния. Однако даже при таких обстоятельствах Мозамбик можно было бы спасти, не помешай этому исход португальцев.

Прибывавшие из Лиссабона пароходы подчистую вывозили из страны только что собранный урожай сельскохозяйственных культур. То, что белые поселенцы увезти не могли, попросту уничтожалось. Очень часто подобное совершалось исключительно со злыми намерениями. Трактора топили в море. В шахты лифтов недостроенных прибрежных отелей сваливали полные кузова бетона.

После того как эти моральные уроды вернулись в метрополию, вдоволь насытившись богатствами колонии за пять столетий своего правления, мозамбикцы были вынуждены пожинать плоды деятельности бывших господ. По словам Елены Млокоте, в девичестве Каталайо, безутешной дочери покойного первого президента ФРЕЛИМО, ситуация была следующей:

— Нам нечему учиться, потому что у нас не осталось никого, кто умеет учить. Нам нечего покупать, потому что у нас не осталось никого, кто мог бы что-то продать. Нам нечего делать, потому что у нас не осталось никого, кто мог бы платить нам за наш труд. Нам некуда ехать, потому что у нас не осталось никого, кто умеет водить поезда. Скоро у нас не будет одежды. В нашей стране люди начинают изготавливать рубашки и юбки из древесной коры.

Об этом было написано в письме, которое Елена прислала мне летом 1975 года. Оно было напечатано под копирку, и внизу страницы стояла ее подпись. Сколько сотен таких одинаковых писем было разослано частным лицам и организациям в Великобритании, Швеции, Америки? В этом послании Елена приглашала меня («дорогой друг», «уважаемый коллега») помочь молодому правительству:

— Если вы помните, бюрократия долго была для африканцев единственной привлекательной карьерой. Здесь никто не знает, как обращаться с рядовой сеялкой, и никто не может эту сеялку купить. Но все люди, даже с самым скромным образованием, знают, что такое конфискационное предписание. В дни освобождения от колонизаторов мы обладаем лишь навыкам управления гнилым фашистским болотом. Этими навыками и никакими другими. Да защитит нас Господь от наших умений.

За этими строчками виделось то, о чем когда-то писал ее отец. Неужели дочь и сейчас перечитывает тексты его выступлений? Или же она почерпнула эти мысли в каких-нибудь марксистских газетах? Из сообщений шведских или японских журналистов, с которыми она переписывается?

Я сберег ее письмо — так хранят на память вырванный зуб мудрости или желчный камень, — понимая, однако, что нет смысла отвечать на него. Тем не менее через пару недель я купил открытку с изображением стражника лондонского Тауэра, на обороте которой написал: «А — К» или «Л — Я».

Это был единственный жестокий способ, какой только пришел мне в голову, чтобы показать Елене, что мне известны обстоятельства убийства ее отца, о которых рассказали серьезные молодые люди из ФРЕЛИМО, навестившие меня в моей квартире в 1969 году.

Примерно через месяц пришло второе письмо. Оно отличалось от первого — было значительно короче и адресовано уже лично мне. Елена в данный момент работает санитаркой в больнице Лоренсу-Маркиша («…теперь мы называем его Мапуту»), По ночам при свете парафинового светильника она занимается самообразованием: «Мой отец понимал, что величайшая угроза власти африканцев в постколониальной Африке исходит от образованных чернокожих. Он сознавал эту угрозу намного лучше, чем я. Теперь это понятно и мне самой».

Елена пыталась найти свое место в истории. «Я выбрала неверную дорогу, — писала она. (Елена переняла риторику, которой пользовалось поколение ее отца.) — Мне кажется, что я свернула не туда».

Эти ее слова показались мне чем-то вроде исповеди.

«В настоящее время я выполняю в больнице обязанности санитарки. Бинтую порезы и ушибы. Когда у нас есть аспирин, я даю его хроническим больным. Выношу больничные „утки“. По ночам учусь».

Елена хотела, чтобы все допущенные ею ошибки стали для нее бесценным жизненным уроком.

«Приезжайте в Мапуту», — написала она.

* * *

Холод вынудил капитана Личения открыть глаза. Мой спутник свернулся калачиком и уснул прямо на мешках. Он показался мне таким ранимым и трогательным, что я не удержался и накрыл его одеялом. Нет, даже не одеялом, а сшитыми вместе мешками из-под какой-то гуманитарной помощи. Он потянулся и моргнул.

— Господи, — произнес Личения по-английски. — Как же я ненавижу эти полеты!

Все еще кутаясь в одеяло, он слез с мешков и принялся расхаживать по салону.

— Вы знаете Голиату? — спросил я.

— Да.

Я выдержал паузу — настолько, насколько это уместно на борту самолета без дверей, — и сказал:

— Я новый учитель. Буду там преподавать.

— Прекрасно знаю, кто вы такой.

Похоже, его гипнотизировал вид из открытого дверного проема: грозовые облака над пурпурным ковром земли. Личения пристально смотрел вниз, как будто разглядывал ландшафт с балкона гостиничного номера.

— Где вы работали раньше? — спросил он, стараясь перекричать рев двигателей.

— В Мапуту, — ответил я. — Потом в Тете. В Бейре.

Я занимался преподаванием вот уже десять лет: учил детей арифметике, азбуке, основам личной гигиены и марксизма-ленинизма. Ценное приобретение для Мозамбика: образованный иностранный работник, сотрудничающий с администрацией ФРЕЛИМО. Сочувствующий.

— А в Нампуле?

— Нет, там не работал.

— Странно.

Нампула была северной столицей Мозамбика.

— Никогда там не был.

— Жаль.

— Почему?

Рев двигателей усилился. В салоне запахло керосином.

— А в деревне никогда раньше не работали?

— Нет, никогда.

Личения кивнул.

— Там не слишком опасно?

Слова слетели с моих губ еще до того, как я успел подумать, что задавать такой вопрос не стоило.

Капитан снова принялся разглядывать землю через открытый дверной проем. Самолет снижался: картина приобрела четкость.

Посмотрев вниз, я попытался отыскать глазами людей. Небольшой земельный участок. Поле риса или кассавы. Лесопосадка с деревьями кешью. Глаз перепрыгивал от поля к полю, от леска к леску. По большей части никаких дорог, никаких крупных поселений. Скалистые утесы и заросли акации казались камуфляжными мазками на фоне земли. Пестрая мешанина пурпурного, белого, желто-зеленого цветов. Люди здесь, несомненно, обитали, но сверху этот край казался совершенно пустым. Земля не была поделена, как это можно увидеть в других странах, на отдельные части, поля, просеки. Следы человеческой деятельности здесь не слились воедино, образовав сетку из нитей и узелков — дорог и деревень, какая обычно возникает, словно в чашке Петри, на территории любой страны. Возникало ощущение, будто под нами (мы уже достигли района Замбези) люди рассеяны подобно семенам по всей этой необъятной территории.

Многие из местных жителей даже не знали, что их родная страна называется Мозамбик. Боевики из РЕНАМО были для них обычными бандитами — матсангас. А слово «социализм» — пустым звуком. Если они когда-то и слышали о Южной Африке, то в их представлении это была всего лишь страна сказочного богатства. Люди обрабатывали свою землю. Они хотели, чтобы их оставили в покое. Они сами оставили друг друга в покое. В этом и заключалась проблема: функционеры вроде Личении практически никак не могли их защитить.

Разумеется, в этих местах было небезопасно.

2

Футболка не первой молодости. По ее «фасаду» вздымались к небу небоскребы из стекла и бетона. «Небо» это когда-то было голубым, однако время и частые стирки придали ему линялый зеленый оттенок. На фоне небоскребов — уходящий вдаль пляж, вдали — выступающий в море мыс, на первом плане под солнцезащитным зонтом — красотка в бикини с бокалом коктейля, покрытом каплями влаги, а в нем плавают льдинки. По всему «небу» рассыпаны розовые буквы, складывающиеся в два слова: «Солнечный Бейрут».

Живот красотки растянулся и кое-где порвался, бокал раскололся: владелица футболки сделала вдох.

— Они сожгли школу, разграбили все имущество и заставили детей тащить на себе мебель до самой границы.

Эта крупная женщина оказалась представителем ФРЕЛИМО в Голиате. На ее лице явственно читались тяготы двухгодичной засухи: оно было сморщено и как будто покрыто синяками, словно плод, слишком долго пролежавший на солнце.

Бейрут? Футболка была старше детей, которых мне предстояло учить.

— Потом они отрезали мальчикам носы и скормили их девочкам.

Входя в эту комнату, я опасался самого худшего: надписи «RENAMO МОТО» на ее стенах. «Мото» означает «огонь». Пока мы разговаривали, в комнату молча вошел какой-то мальчишка и стал заклеивать надписи плакатами с изображением президента ФРЕЛИМО Чиссано. (Клей ужасно вонял. Неужели расклейщик сам его сварил?)

— Одна девочка, ей было восемь лет, отказалась съесть нос своего брата. Тогда главарь бандитов решил в назидание остальным изнасиловать ее.

Мы в кабинете Нафири Каланге. Сама Нафири стоит напротив меня у стола, собранного из обломков мебели. Сидеть не на чем. Лампы под потолком не было, ее вырвали вместе с проводкой, полоска осыпавшейся штукатурки тянется от середины комнаты до двери. Пол завален цементным крошевом.

— Она оказалась слишком маленькой для него, и он расширил ее своим мачете.

В окнах не было не только стекол, но и дешевой противомоскитной сетки. Но куда больше удручало то, что отсутствовали даже рамы, их тоже выбили и унесли. Однако правильная прямоугольная форма отличала окна от артиллерийских амбразур, которыми были изуродованы стены других городских домов.

— Добро пожаловать в Голиату.

В комнате имелось два окна. Нафири стояла спиной к одному из них, второе — справа от нее. Через первое окно мне было видно, что в городе почти не осталось домов, в которых сохранились бы все этажи. Главным образом это развалины, уже поросшие сорняками и ползучими растениями. Те из них, которые по счастливому стечению обстоятельств уцелели, либо вообще не имели крыш, либо были покрыты ветвями деревьев — зрелище, мягко говоря, убогое.

— Что случилось с крышами? — поинтересовался я.

— Их украли, — ответила Нафири. Затем рассказала мне, что люди из РЕНАМО, захватившие в плен жителей деревни, заставили их по всей Голиате снять с крыш листы цинка и нести через саванну до границы с Малави, где металл можно обменять на запчасти к мотоциклам, батарейки для радиоприемников, масло, сахар и соль.

Через второе окно в комнату проникал яркий дневной свет, смягченный тенистыми ветвями и напоенный ароматами деревьев жакаранды, росших рядом с португальской церковью. Это были последние деревья, уцелевшие в Голиате. Церковь бандиты из РЕНАМО не тронули, она осталась стоять совершенно неповрежденной. Если смотреть из окон этой комнаты, то можно увидеть недавнюю историю города: до вторжения — и после.

— Взгляните! — Нафири жестом предложила мне посмотреть в окно, выходящее на развалины.

С этого расстояния невозможно определить, какое здание разрушено полностью, а какое приспособлено для жилья. Нафири показала мне улицу, которая, судя по всему, некогда была прелестной частью города. Магазины — а там когда-то имелись магазины! — сохранили обломки колоннады, укрывавшей их фасады от безжалостного солнца.

— Новая школа.

Я подумал, стоит ли поблагодарить ее.

— Если найдете там спрятанные ящики с джином, сообщите мне, — попросила она. — Там когда-то находился клуб владельцев чайных плантаций.


Нафири предоставила мне не целый дом, а одну лишь веранду. Точнее, половину той веранды, что сохранилась после оккупации города отрядами РЕНАМО. Я внимательно изучил разрушенную часть. Она не подверглась артиллерийскому обстрелу, как показалось сначала. Ее изуродовали вручную, причем это было сделано настолько тщательно, что я решил: такое редкостное терпение мог проявить только закоренелый психопат.

— И как оно вам?

Я приспособился быстро. Выбор самого места имел смысл. Здесь имелась тень. От улицы нас отделяло лишь минимальное расстояние. Было хорошо видно, кто к нам приближается. Со всех сторон трава вымахала до высоты стен.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Все, что можно было забрать, люди из РЕНАМО унесли с собой: кровельные листы, медную проводку, фурнитуру, транспортные средства. С улиц исчезли даже уличные указатели. Что не удалось вывезти, было разбито вдребезги. Дожидавшиеся ремонта машины подожжены. Водопроводные и канализационные трубы выкопаны из земли и разбиты молотками. Декоративная тротуарная плитка лежала грудой перед развалинами старой парикмахерской — каждая плитка была аккуратно разбита на мелкие осколки.

Но наибольший урон нанесли городу следующим образом: все генераторы и насосы, снабжавшие местных жителей водой, оказались разбиты вдребезги или сожжены. Их раскуроченные части валялись тут и там, и по блестящим царапинам было видно, где металл бился с металлом.

— Все это мы обязательно расчистим! — объявила Нафири, проведя меня по улицам Голиаты.

А что после расчистки? Все в городе называли недавние события оккупацией, однако истина состояла в том, что боевики РЕНАМО не просто оккупировали Голиату, а практически сровняли ее с землей. Труб, которые следовало проложить взамен тех, что разбили ренамовцы, не было. Не имелось и метра электрического провода для электрификации зданий. Даже деревья, некогда украшавшие центральные улицы и создававшие обильную тень, были срублены под корень и сожжены.

— Все это будет расчищено! — настаивала Нафири с нотками отчаяния в голосе. — Мы расчистим улицы землеройной машиной. Мы уберем весь мусор! Да мы уже расчистили много улиц. Это хорошая машина.

— Она все еще здесь?

Насколько я понимал, итальянцы уехали отсюда, как только закончили ремонт взлетно-посадочной полосы.

Нафири задумчиво пожевала нижнюю губу.

— Машина сломалась, — призналась она. — Это наша самая главная беда. — Перехватив мой взгляд, Нафири улыбнулась: — Нашим друзьям пришлось оставить ее здесь.


Примерно пару раз в месяц, рискуя собственной жизнью, какой-нибудь водитель грузовика выезжал на Национальное шоссе номер один, чтобы привезти в Голиату горючее.

Нам требовалось его не так уж много. Городской кузнец все еще занимался ремонтом генератора, собирая необходимые детали среди мусорных куч и останков сожженных машин. Кое-какие запчасти выменивались на малавийской границе. Поэтому большая часть горючего оказывалась в конечном итоге в чреве итальянской землеройной машины.

И как только она могла сломаться? Даже если бы вдруг она и впрямь отказалась сдвинуться с места, кто здесь мог ее починить? И главное, откуда взялись бы запчасти? Из отдельных намеков, которые время от времени бросала Нафири («Все получилось так неудачно. Как назло, именно в тот день, когда им уезжать»), я раскусил ее хитрость. Я понял, как ей удалось заполучить эту ценную вещь в свое пользование. Каланге жутко гордилась своей находчивостью. Именно когда я понял, что имею дело с воровкой и обманщицей, я начал симпатизировать ей.

Первые подозрения зародились у меня во время пиршеств, которые Нафири устраивала примерно пару раз в неделю возле костра, разведенного внутри тростниковой изгороди в «тростниковом квартале» Голиаты. Каждый из участников должен был принести какую-нибудь еду: цыпленка, корзинку помидоров или мангольда. Как-то раз одна женщина в красной шали принесла нанизанное на заостренные палочки жареное мясо — как оказалось, это был шашлык из тушек полевых мышей. Но меня беспокоила не еда, а деньги. Нафири внимательно следила за тем, чтобы каждый гость, независимо от своего финансового положения, опускал какую-нибудь сумму в старую алюминиевую банку из-под краски.

Моим соседом по пиршеству оказался относительно немолодой мужчина — на мой взгляд ему было лет сорок пять, — которому солдаты из отрядов РЕНАМО отрезали губы. На ломаном языке чичева я спросил его, для чего собираются деньги.

— Для ФРЕЛИМО, — ответил тот, глотая слюну через зубы. — Это партийные взносы.

Зачем же Каланге потрясала жестянкой перед носом у людей, у которых ничего не было?

Сидевший рядом со мной мужчина передал мне кастрюлю, я заглянул в нее. Там лежали деньги, но не мозамбикские, а малавийские.

— А почему квача? — спросил я, указывая на банкноту. — Зачем нужны иностранные деньги?

Мой сосед пожал плечами.

— В Малави можно купить вещи, — ответил он и запрокинул голову, чтобы пища не вывалилась из его изуродованного рта. — В Малави есть магазины.

Нафири сидела, сложив на груди руки. Она была готова испепелить меня взглядом. И тут до меня дошло, что я так и не сделал взноса в партийную кассу. У меня в бумажнике было несколько банкнот в твердой валюте. Я бросил в кастрюлю десятидолларовую бумажку, причем сделал это медленно, чтобы мой поступок заметили остальные сотрапезники.

Для них десять долларов — невообразимая, фантастическая сумма. Но никто даже не отреагировал. Этим людям было все равно. Похоже, даже мои соседи ничего не заметили.

И до меня дошло: нынешние жизненные обстоятельства сделали их равнодушными к деньгам. Деньги здесь практически уже ничего не значили. Угощения, которые люди принесли для пиршества, были для них гораздо важнее валюты, которую не на что тратить.

Нафири неожиданно вскочила на ноги.

— Где Сэмюэль? — крикнула она.

Сидевшие вокруг костра люди разом замолчали.

— Где он?

Все, кроме меня, обменялись неловкими взглядами.

— Это наше пиршество. — Нафири широко раскинула руки, демонстрируя свое великодушие. — Почему мой брат не кушает вместе с нами?

Собравшиеся опустили головы в тарелки. (Правда, вместо тарелок у всех нас были широкие плотные листья, вполне пригодные на роль посуды.) Я только сейчас задумался над этой странной особенностью нашего «банкета».

— Может, ему где-то лучше, чем с нами?

Увы, мои куцые знания языка чичева не позволяли быстро уловить смысл происходящего.

К счастью, мой сосед знал несколько португальских слов и помог мне с переводом.

— Сэм ушел.

Это я и без того понял.

— Он ушел на кладбище.

— Зачем потребовалось ходить на кладбище в такой поздний час? — спросил я.

— Потому что он ест вместе с матсангас, — ответил мой сосед.

Нас услышали, и вскоре разговор перешел на тему вампиров. Все пришли к выводу, что устраивать совместные трапезы на кладбище могут только вурдалаки и не нашедшие покоя мертвецы.


Понимать Нафири мне помешали мои высокие моральные принципы. Когда же они слетели с меня, как шелуха, я ее даже зауважал. Не будь Каланге, не было бы и Голиаты. Нафири являлась единственным работодателем в городе. Все деньги, которые вечером опускались в ее жестянку из-под краски, можно было заработать на следующий день, отскребая со стен лозунги РЕНАМО, латая крыши, наполняя щебнем ковш землеройного агрегата. Когда эта брошенная итальянцами машина не была занята на расчистке старого города, к ней цепляли самодельные плуги и использовали в качестве тягача на распашке новых полей к западу от «тростникового квартала». Насколько мне было известно, за эти работы Нафири ни с кого не брала и гроша.

Она являлась первым лицом Голиаты. Причем не просто нашим «администратором», а кем-то большим. Она была нашим начальником, нашим régulo.

Поэтому вы можете представить себе чувства, которые испытывал Сэмюэль.

Представьте себе Сэма, бывшего régulo, или мэра Голиаты в годы португальского колониального правления. Главу города, место которого заняла его родная сестра.

Я поинтересовался у своего соседа:

— Значит, ФРЕЛИМО назначило Нафири начальником вместо ее брата?

Сосед снял с шампура кусочек жареного мышиного мяса и забросил его, закинув голову, в свой изуродованный рот.

— Почему бы и нет? Нафири умеет читать.

Действительно, скудное образование, полученное Сэмом при португальцах, не шло ни в какое сравнение с образованием сестры, полученным от инструкторов ФРЕЛИМО в Дар-эс-Саламе. Так Сэм лишился официального статуса, тем более что он не разбирался в марксизме-ленинизме.

Чего у него было в изобилии, так это инстинкта жизни в маленьком городе. Поселившись в этих местах, Сэм и его компания оскверняли Голиату, словно зловоние. Из небытия вернулись «серые кардиналы» городка: парочка курандейрос. бывший местный представитель автомобильной фирмы «Форд», местный землевладелец, разбогатевший на алмазных копях Йоханнесбурга. Они обменивались рукопожатиями, они наводили мосты. С небрежным цинизмом они раскрутили маховик сплетен про Нафири и партию: ФРЕЛИМО запретила частную собственность! ФРЕЛИМО уничтожает памятники на кладбищах!

Даже не знай я ничего из этого, Сэму ни за что не удалось бы обмануть меня своей обходительностью, когда он нанес первый визит ко мне в школу. Все эти приторные похвалы и поглаживания по головке детей в самый разгар урока, и скороговорка придаточных предложений, и длинные заимствованные слова для меня выглядели неприятно.

— Скажите мне, сэр, что у вас за специализм?

Это была ловкая игра, и уровень ее элегантности определялся ораторским искусством, роль которого огромна в стране, где нет книг. Но на меня она произвела впечатление с точностью до наоборот. Я ответил на плохом чичева, сохраняя дистанцию между нами, давая ему понять, что мне он неприятен.

— Может быть, вы примете приглашение на сегодняшний вечер? Как насчет того, чтобы поужинать у нас? — спросил он, оставив все околичности и переходя прямо к делу.

Никаких призов тому, кто угадает, кого он имел в виду под «у нас», не предполагалось. Боевики РЕНАМО по-прежнему контролировали соседние с Голиатой территории. На безукоризненном португальском он сделал мне приглашение, как будто желал отужинать вместе со мной в парижском отеле «Ритц».

Я вспомнил просторное новое кладбище Голиаты и содрогнулся. Короче, я отклонил приглашение. Сэм пожал плечами. Мол, не хочешь — не надо. Он явно верил в то, что старые порядки скоро вернутся, это лишь вопрос времени.

Кстати, вопреки моим ожиданиям Сэм оказался отнюдь не тощим голодным созданием, каким я его себе представлял. Хотя они с Нафири родились от разных отцов, меня поразило их внешнее сходство. Лицо Сэма представляло собой более совершенную версию лица Нафири. Фигура же была стройной и грациозной. Глаза отнюдь не горели злобным огнем; возле них каждый раз, когда он улыбался, собирались лучики морщинок. Я легко представил себе, как, окажись вдруг на его плечах мантия городского головы, он ловко изобразил бы скромное изумление: «Как, не может быть!».

Сэм задержался на ступеньках веранды, слушая, как я веду урок. Я сделал вид, будто не замечаю его, и поэтому он время от времени издавал звуки, означавшие, по всей видимости, одобрение и рассчитанные на то, чтобы напомнить о своем присутствии. Интересно, как долго он собирается испытывать мое терпение?

В следующую секунду откуда-то из-за угла на главную улицу выехала та самая землеройная машина. Изрыгая облака дыма, она с грохотом приближалась к нам. Дети радостно вскочили со своих мест и, как обычно в таких случаях, бросились к балюстраде.

Они были готовы в любое мгновение сорваться с места и выбежать на улицу, лишь бы подивиться на машину и подразнить сидевшего за ее рычагами Редсона. Кстати, тому доводилось управлять агрегатами гораздо большего размера, когда он работал на рудниках в Южной Африке. Редсон неизменно принимал правила игры — резко ударит по тормозам, затем тут же рывком возьмет с места. Затем снова тормознет и снова рванет вперед, сбрасывая ребятишек с ковша прежде, чем те успеют опять вскарабкаться на него.

Сэм Каланге рассмеялся.

— Вы когда-нибудь раньше видели такую чудную колымагу? — спросил он, обращаясь ко мне. На этот раз он заговорил на чичева, чтобы его поняли дети. — Вы только послушайте! Гремит, как ржавое ведро. Больше недели она не протянет, вот увидите.

Дети повернулись ко мне, ожидая, как их учитель станет защищать деревенскую землеройную машину.

Сэм продолжал гнуть свою линию:

— Моя сестра — всего лишь женщина. Откуда ей знать, для чего нужно машинное масло?

Я посмотрел на пыхтящую дымом землеройную машину, отчаянно пытаясь придумать достойный ответ. Что верно, то верно, землеройка отнюдь не последнее слово техники. Обычный трактор со съемным ковшом, причем порядком проржавевшим. Однако я прожил здесь уже немало лет, и машина производила на меня впечатление: символ политики правящей партии.

— Послушайте, как работает двигатель! Да от этих звуков кишки выворачивает наружу! Вы только посмотрите! — тыкал пальцем Сэм. — Если в ближайшее время никто не выправит это колесо…

Взяв в руки воображаемый руль, он показал, как машина движется, вихляя, будто пьяная, из стороны в сторону. Дети зашлись криками восторга и захлопали в ладоши. Исказив лицо гримасой комического ужаса, Сэм зигзагами проделал путь через всю веранду: он как бы вел машину, а та его упорно не слушалась. Да, когда дело доходило до выступлений перед публикой, равного Сэму Каланге было трудно отыскать. Он дурашливо спрыгнул с веранды и бросился к дымящему агрегату. Редсону пришлось свернуть, чтобы избежать столкновения с Сэмом, и тот, донельзя довольный, с еще большим воодушевлением продолжил свой комический номер.

Как же смеялись дети!

Даже те из них, у кого были отрезаны носы.

Самое скверное заключалось в том, что я не мог остановить Сэма. Что ни говори, а он заставил меня посмотреть на итальянскую землеройную машину новыми глазами. Ржавая развалюха, жить которой осталось не больше месяца — если нам, конечно, настолько повезет, — после чего она навсегда превратится в бесполезную груду железа. Именно это и придавало забаве Сэма Каланге утонченную жестокость. Нет, он не говорил: «Я смажу маслом ваш трактор». Или: «Мои друзья, прячущиеся в саванне, помогут поменять погнутую ось». Он нам ничего не предлагал. Он просто оскорбительно принижал то, над чем был теперь не властен.

— Редсон!..

Водитель обернулся. Потешные балетные па Сэма заставили его остановить землеройную машину.

— Редсон! — крикнул я во всю мощь легких, охваченный каким-то неведомым вдохновением. — Дави его!

Дети разом смолкли.

Редсон непонимающе нахмурился.

— Дави его! — рявкнул я, интуитивно понимая, что поступаю правильно. — Давай! Посмотрим, кто кого — машина или он!

Редсон был человек серьезный. Клоунада была совершенно не в его духе. Чертыхаясь, он вылез из трактора и попытался убедить Сэма уйти с дороги. Естественно, последнему понадобилась лишь пара секунд, чтобы очаровать водителя землеройки. Мне не оставалось ничего другого, как бессильно наблюдать за тем, как Редсон под руку с Сэмом смеются над шутками бывшего начальника.

Дети, разочарованные и встревоженные, снова сели за парты. Я приложил все усилия, чтобы уничтожить в зародыше семена сомнения, брошенные в их души. Я заставил их спрягать португальские глаголы, зубрить правила португальской орфографии. Эй вы там, в углу, ну-ка не отвлекайтесь!

Все это время улыбка Сэма жгла мне затылок.


Никому не дано было выиграть эту войну. Она велась исключительно ради одной цели: превратить суверенное государство в страну, где нет никакой власти, где сжигают школы, отрубают головы медсестрам, минируют дороги и уничтожают урожаи. Согласно главной стратегической линии хозяев РЕНАМО из Трансвааля, на месте того, что уничтожалось, ничто не должно возникнуть снова. Подобно тому, как ЮАР не собиралась делать истинными хозяевами Мозамбика людей из РЕНАМО, люди из РЕНАМО не желали передавать Сэму Каланге власть в Голиате.

Примерно за две недели до того, как перегруппировавшиеся силы РЕНАМО совершили новую вылазку в районе Голиаты, до Сэма наконец-то дошло, с кем он все это время делил свой хлеб.

— Прошу вас прийти к нам на ужин, — в очередной раз попросил он меня. Правда, теперь в его приглашении не было ничего напыщенно-театрального.

Вечером, после наступления темноты, Сэм постучал в дверь моей комнаты.

— Пожалуйста, проходите.

Совсем недавно мне предоставили кирпичный дом, только что покрытый пальмовыми листьями. Он почти не пострадал от оккупации РЕНАМО и был заново отремонтирован. Располагалось мое жилище на границе между кварталом тростниковых хижин и кварталом каменных домов. Место было не слишком безопасное, и поэтому Нафири лично вручила мне для самозащиты автомат «АК-47». С оружием в одной руке и фонариком в другой я вернулся в гостиную, ведя за собой Сэма. Если тот умел работать на публику, то почему бы и мне не попытать свои силы в клоунаде.

Меня крайне удивило, что Сэм осмелился разгуливать после захода солнца. Помимо очевидного риска подвергнуться бандитскому нападению, среди развалин домов можно было в два счета свернуть себе шею. Хотя мы с ним находились в самом центре города, никаким освещением здесь даже не пахло. В домах было темно — местные жители ложились спать рано, почти сразу же после ужина. На запоздалый огонек в окне могли в любую минуту слететься незваные гости из саванны. Я, например, на ночь всегда плотно закрывал и завешивал окна.

Сэм, как мне показалось, был на грани отчаяния.

— Прошу вас, — повторил он. — Пожалуйста.

Ничего необычного в его приглашении не было. Приходишь на ужин и приносишь свою долю: еду, одежду, деньги.

— Нет, — отказался я.

В принципе мне ничего не стоило взять его за жабры. Мятежники рассчитывали на то, что он и его друзья перетянут на свою сторону влиятельных жителей Голиаты. Похоже, цена неудачи была слишком велика. Я положил фонарик на пол в самом центре комнаты, а сам сел в единственное в моей квартире плетеное кресло, которое прикупил на малавийской границе. На колени я положил свой «Калашников».

В самом начале нашей беседы нашлось место для изрядной доли хвастовства. Сэм совершил ряд ностальгических экскурсов в прошлое, вспомнив воображаемые «славные золотые деньки» Голиаты, предшествующие победе ФРЕЛИМО. Что поделаешь, от старых привычек отказываться мучительно трудно.

— Думаю, для нас очень важно — уверен, что такой образованный человек, как вы, согласится со мной, — знать, чем дышат эти мятежники, пусть даже ради гарантии нашей собственной безопасности…

Сэм начал пересказывать всякие невероятные слухи, которые уже неделю ходили по Голиате. Дескать, численность бандитов сильно возросла, не опасаясь сопротивления, они якобы среди бела дня нагло ворвались в дом Елены Млокоте и забрали оттуда все мало-мальски ценное — коз, одежду, батарейки, даже зеркальце в металлической оправе.

— Подождите-ка, — остановил я поток Сэмова красноречия. — Про чей дом вы только что сказали?

— Не понял?

Я не смог сдержать своего раздражения.

— Козы и зеркальце. В чьем доме они их забрали?

Сэм удивленно моргнул.

— В доме Елены Млокоте. Неужели вы ее знаете?

— Мне показалось, вы назвали другое имя, — небрежно отмахнулся я. — Значит, завтра вечером? А что нужно принести? Что надеть?

Лишь услышав ответы на эти вопросы, я выставил его за дверь.

3

На следующий день я одолжил у Нафири велосипед и через поля маниоки и ананасовые плантации доехал до дома Елены Млокоте.

По местным стандартам это был настоящий особняк: кирпичное строение, вокруг которого посажены деревья кешью и манго, мощенная камнем дорожка. Дом стоял одиноко и оказался гораздо дальше от города, чем я предполагал. Поблизости, в тени жакаранд, находилось еще несколько домов — правда, почти все с заколоченными дверьми и окнами. Соседи Елены давно покинули эти места, опасаясь набегов боевиков РЕНАМО. По словам Нафири, те, кто не послушался голоса рассудка, теперь спят вечным сном на кладбище Голиаты.

— Ну а вы?

Елена пожала плечами.

Мы сидели у нее на кухне. Деревянные стены и металлическая крыша. Цементная лохань для стирки белья.

— Правда, стирать белье я до сих пор хожу к бассейну. Там хоть есть с кем побеседовать.

Она разговаривает со мной на языке чичева, и монотонный ритм фраз на какое-то мгновение скрыл тот факт, что она не ответила на мой вопрос.

Внешне Елена не очень похожа на отца. Лишь после того как она заговорила, я убедился, что это дочь Жоржи Каталайо. Она даже по-своему привлекательна. Елене сорок с небольшим, но последствия ужасной засухи оставили отпечаток на ее внешности.

Она никому не позволит выбросить ее из этого дома.

— Они унесли мой радиоприемник, — призналась Елена. — У меня было три козы. Эти подонки забрали всех.

— Неужели?

— Все равно они ушли, — пожала плечами моя собеседница.

— Они вернутся.

— Сэм Каланге держит с ними связь. У них сейчас находятся несколько курандейрос, они лечат их раненых. Там, в саванне, все сильно оголодали.

— Что вы говорите?

Елена делала единственное, что в ее силах. Она пыталась примириться с действительностью.

— Послушайте, — сказал я. — В моем доме найдется комната для вас. Вы могли бы пожить у меня.

На неуклюжее предложение белого человека она ответила самым естественным образом: отрицательно покачала головой и улыбнулась. Был день стирки, и мы с Еленой пошли к ручью, который когда-то питал муниципальный бассейн Голиаты.

Пока Елена отбивала о камни скрученную в жгут капулану, ее сын Матеу, не обращая внимания на нас обоих, лежал на своей тростниковой циновке и размахивал руками, как будто дирижировал какой-то сложной современной симфонией. Я сидел, болтая ногами, на краю старого бассейна и размышлял о том, что же привело меня сюда. Что подарило мне эту встречу.

Бассейн уже давно пуст. Труба, по которой в него поступала вода из ручья, разбита вдребезги, а украшавшая когда-то дно голубая декоративная плитка — рыбки, раковины, водоросли, кораблики, мельницы — превращена в груду цветных осколков. Бандиты раскурочили даже кабинки для переодевания, некогда оберегавшие целомудрие плантатора и его детей, парикмахера и его семьи, инструктора по вождению и его жены — малочисленной белой элиты старой Голиаты.

Из кухни Елены открывается прекрасный вид на подножие холма, на останки кабинок, на Голиату и бурую ленту взлетно-посадочной полосы. Еще дальше, ближе к линии горизонта, воздух так прозрачен и чист, что видна даже малавийская граница.

Елена завернула сына в постиранную капулану — та уже успела высохнуть под жгучим утренним солнцем. Я смотрел, как она привязывает малыша к себе, и мне бросилось в глаза, что у нее дрожат пальцы.

От меня также не ускользнуло, что она посмотрела на Матеу с какой-то безнадежной тоской.

— Что случилось?

Елена пожала плечами:

— Просто вспомнила одну свою подругу.

Я молчал, ожидая дальнейших пояснений.

— Пойдемте, — сказала она. — Сходим на ее могилу. Хочу поговорить с ней.

Мы спустились с холма вниз, к кладбищу. В дневное время тут было нечего опасаться. В одной части кладбища я увидел памятники жертвам взрывов, тем, чьи останки невозможно было нормально похоронить. А вот какой памятник Елена установила на могиле мужа.

ДЖОЗЕФ АЛЕКСАНДР МЛОКОТЕ
1951–1983

Даты жизни опечалили меня.

— Он был так молод.

Должно быть, женился на Елене еще подростком.

— Муж погиб, ведя грузовик по проходу между минными полями, — сказала она.

За памятником ее мужу расположен участок крошечных могил. Я подумал, что здесь похоронены младенцы, умершие при родах или в результате выкидыша. Но Елена сказала:

— Здесь покоятся оторванные конечности.

В этих могилках лежали ноги. Обрубки ног. Кости, суставы и сухожилия. Подобных могил было так много, что я задался вопросом, а где же обитают калеки? На улицах мне они не встречались.

— Они обрабатывают свои поля, — пояснила Елена. — Где же им еще быть?

— А как же мины?

— А что мины?

Мне вдруг стало интересно, навещают ли калеки свои собственные могилы.

Елена отвела меня к тому месту, где покоилась ее подруга.

— Кеси, — сказала она, обращаясь к могильному холмику. — Это — Саул. Он был другом моего отца.

Я посмотрел на Елену. Та ответила мне улыбкой.

— Не знаю, зачем он пришел к нам, но догадываюсь.

— Ваша подруга, — произнес я, стараясь скрыть свои истинные чувства. — Кто она такая?

— Она была медсестрой, — ответила Елена. — Обычным гражданским лицом. По словам ее мужа, она была на шестом месяце беременности, когда на больницу напали матсангас.

Только без нервов. Я уже стал понемногу привыкать к подобным историям.

— Они вырвали у нее из живота еще не родившегося младенца и швырнули его в огонь.

Елена взяла меня за руку. Матеу, привязанный к ней складками капуланы, заморгал, глядя на белого человека.

— Я ведь получила вашу открытку, — сказала Елена, — и знаю, что привело вас сюда. Вы думаете, что это сделала я.

Она вывела меня с кладбища, мы вновь поднялись по склону и вернулись к ней в дом.

Пока мы шли, Елена рассказала о своем кратком участии в событиях мировой истории.

— Этого не должно было случиться. Я имею в виду бомбу, — проговорила она.

Дьявольский союз, объединивший людей из ПИДЕ и РЕНАМО, стал причиной убийства Жоржи Каталайо. Когда во ФРЕЛИМО просочились слухи о готовящемся покушении, Елена, известная тем, что порвала все связи с отцом, решила воспользоваться представившейся возможностью и сыграть роль провокатора. Ей хотелось сделать себе имя в освободительном движении. Всячески подчеркивая вражду между собой и отцом, она отослала группе заговорщиков полученную от меня энциклопедию и подсказала им, что бомбу можно подложить в посылку с книгами.

— То есть вы действовали в одиночку, как я понимаю.

Елена вздохнула. Очевидно, я ляпнул что-то не то.

— ФРЕЛИМО — большая организация. В ней много разных группировок и фракций.

Фракция, к которой она принадлежала, решила проследить маршрут одного английского моряка, которому поручили доставить посылку с бомбой. Смертоносный сверток можно было без особых трудностей у него похитить, когда он прибудет в Лоренсу-Маркиш. Бомбу предполагалось обезвредить руками старого резидента КГБ, который уже давно маялся от безделья на оперативной базе в столице Мозамбика.

— Значит, вы работали на русских?..

После того, как бомба была бы обезврежена, ее намеревались вручить Жоржи Каталайо: подарок в равной степени пугающий и безопасный.

Я не мог поверить своим ушам.

— Господи, но почему вы задумали такую очевидную глупость?!

Почему? Да потому, что останься Жоржи Каталайо в живых после неудавшегося покушения, руководство ФРЕЛИМО — теоретически — изменило бы свои взгляды и пошло на сближение с Советским Союзом. Дочь Жоржи Каталайо рассказывала все это с меланхоличной интонацией человека, который после долгих лет внутренней борьбы уже примирился с самим собой.

Бомбу должны были перехватить, сказала она, и, прежде чем доставить по адресу, обезвредить. Однако в спешке, желая все сделать за то время, пока вышеупомянутый моряк, что называется, спал без задних ног, женщина, которую они ему подложили, забыла адрес агента КГБ. После часа бесплодных попыток найти нужный дом она оставила сверток на скамейке в парке, где его подобрал пожилой португалец. (Елене очень хотелось, чтобы я в это поверил.) Адрес, написанный на свертке, оказался ему знаком, так как он сам жил неподалеку. В тот же вечер португалец отнес найденное адресату. Представляю его удивление, когда он обнаружил, что посылка предназначается чернокожему. Возможно, португалец подумал, что Жоржи — слуга какого-нибудь белого хозяина.

И тут я не выдержал.

— Откуда вы можете все это знать?

— Всего я, разумеется, не знаю. Мы не можем с точностью утверждать, как именно посылка с бомбой перекочевала со скамейки в квартиру отца. Но остальное нам хорошо известно.

— Женщина, которая украла посылку…

— Она говорила правду.

— Почему вы так в этом уверены?

Елена всплеснула руками.

— А какой смысл ей лгать?

— Но как, черт побери, адрес Жоржи оказался на посылке? Ее ведь не собирались отправлять по почте.

— Какой смысл ей лгать? — повторила она.

Для Елены весь смысл заговора состоял в том, что бомба не должна была сработать. Гипотетический теракт преследовал иную цель — запугивание и психологический нажим. Бомба не предназначалась для убийства.

Она коснулась моей руки.

— Знаете, будь у меня возможность повернуть время вспять, я бы его повернула.


Что ж, пусть она мечтает о воздаянии. Какое это имеет значение? В летнем доме в пятнадцати милях к северу от Мапуту распрямляется скрученный штопором кусок металла.

Он будто сверло пробуравливает стену, устремляясь вон, и влажный гипс вновь запечатывает трещину толщиной с человеческий волос. Осколок пролетает мимо двери, ведущей в кухню, откуда доносится слабый, но явно различимый запах сжиженного газа, который просачивается из баллона, — так пахнет практически во всех загородных домах. Он летит мимо книжных полок, уставленных томиками Франца Фанона, Джорджетты Хейер, альманахами десятилетней давности «Кто есть кто в международной торговле», справочниками ООН по этому региону, брошюрками миссионерских обществ. Книги испуганно подскакивают. Осколок устремляется мимо них со скоростью, близкой к скорости звука, все быстрей и быстрей. Книги выстраиваются ровной шеренгой. Со второй полки из корешка томика «Пасынки Земли» вырывается еще один осколок и взмывает вверх.

За ним следует третий и так далее. Они вылетают из коврика на полу и тоже взмывают ввысь. Они вылетают из стен и потолка. Из того, что лежит как раз посреди комнаты. Чья-то голова: опознанию не поддается.

Снаружи песчаные львы раскапывают свои ловушки. Облачка песка принимают в воздухе форму конуса и общей массой устремляются в дыру, из которой пауки отчаянно пытаются выбраться до начала отлива. На борту самолета авиакомпании «ВОАС», совершающего ночной перелет из Дар-эс-Салама в Найроби, летят специалисты по ирригации, представители фирм, торгующих зерном, торговцы удобрениями и банкиры. Они старательно отделяют тоник от джина.

Солнце заходит под Занзибаром. С оглушающим ревом обрезки алюминиевой проволоки облаком взлетают над песчаной пустыней. Смертоносное облако возвращает к жизни все на своем пути — листья, стрекоз и даже птиц. Оно обрушивается на разбитое окно и застревает на нем, взорванном и сплавленном в тугую противомоскитную сетку.

Птица не замечает стрекозу.

В комнате, в ее геометрическом центре, не поддающаяся опознанию голова постепенно оживает. Мозг собирается в складки извилин, всасывая разлитую на полу жидкость. Мягкие ткани принимают былую форму и выплевывают застрявшие в них осколки в разгоряченный воздух. Голова начинает дрожать. Позвонки с хрустом встают на прежнее место. Плоть из белой превращается в красную. Во все стороны летят искры.

Джулиус в тапочках подходит к входной двери: «И что теперь, Жоржи?»

Письмо из фонда Фелпса Стоукса.

Его новая американская подружка, одежды на ней нет.

Его новая американская подружка раздевается.

Самора Марселино. Альберто. Жоаким.

Голова пока еще не обрела цельность. В ней живет сознание многих людей.

«А — К» и «Л — Я».

Магия белого человека!

Смех в зале.

Знаете, мы испытываем дефицит бумаги.

Голова и тело вновь становятся единым человеческим организмом. Череп дергается вперед; последний омерзительный хруст, сопровождающий воссоединение былых сцеплений. Сосуды срастаются, а глаза, к которым вернулось зрение, выплевывают гвозди, выстреливая их, как пули, обратно в посылку, лежащую на столе возле окна.

Внутри посылки мерцает розовый свет.

Человек — это мужчина, — пригнувшись, подается вперед, и упругое кресло не проседает под его тяжестью. Он тянется к открытой коробке и розовому свету, мерцающему внутри нее, ощущает запах пластита.

Противомоскитная сетка приобретает свою обычную форму и туго обтягивает окно.

Жоржи Каталайо сидит за столом, купаясь в море света.

Свет проникает в его глаза. Формируются последние мысли.

Он знает, что это такое.

Они предлагали ему власть над севером страны. Давайте прочертим линию. ФРЕЛИМО будет контролировать страну выше линии. Португальцы же останутся на юге, там, где сосредоточены все деньги.

История повторяется в очередной раз, подумал он. Трагедия в Корее. Фарс во Вьетнаме. Клоунада в Мозамбике.

Он ответил отказом. Никакого Севера и Юга. Никаких черных и белых. Никакой богатой и никакой бедной половины страны. Всю свою жизнь он боролся за то, чтобы не допустить раскола родины.

Джулиус Нирере в домашних тапочках — знакомый ему по ООН — спрашивает:

— И что теперь, Жоржи?

Они проговорили до самого рассвета. Женева, Стокгольм, Кенсингтон-парк. Деньги, которые они там получали, приятные, улыбчивые лица — якобы сердечные рукопожатия и их пагубные последствия. Сколько старых друзей живет сейчас в комнатах с затемненными окнами, силой оружия добиваясь установления отношений с другими государствами и контрактов с зарубежными фирмами?

Мы будем поддерживать друг друга, Джулиус. Мы можем выстоять только вместе.

Делегат КНР похвалил нас за то, что мы намерены полагаться на самих себя, за нашу веру в собственный народ, его способность самостоятельно осуществить радикальные преобразования в стране.

Между прочим, его мы тоже завернули домой.

Жизнь, отданная великой цели — собрать воедино и уберечь от раскола раздираемую противоречиями страну. Чего так и не понял этот придурок Кавандаме.

Кавандаме, великий лидер мозамбикского сопротивления, смиренно отправился на поклон — как явствует из вчерашнего телефонного звонка — к фашистскому губернатору провинции Кабо Дельгадо: Прошу вас, сэр, дайте мне мой кусок земли!

Как будто если он прогонит белых со двора собственного дома, это что-то изменит. Болван, думает Жоржи Каталайо, закрывая присланную ему книгу, из которой вырывается розовый свет, высветляющий черную кожу его рук.

Как забавно, как удобно, что словарь в двух томах. Подарок того симпатичного парня. Со словарями такое бывает часто. От «А» до «К» — один том, от «Л» до «Я» — другой. Для удобства мы разбиваем вещи на две части, а затем ставим куда-то не на место одну из половинок, ту самую, которая нам нужна. Но это простительный недостаток. Это не тяжелое заболевание. Мы просто сами создаем себе трудности.

Куда подевался колпачок от авторучки?

Черное и белое. Раскол столь же глубокий, как и язык. Раскол, с которым прожита его первая жизнь.

После того как умер мой отец, мать сказала мне: «Ты должен научиться магии белого человека!»

Он думает: было бы лучше, если бы я никогда не произнес этих слов.

Магия белого человека! Тем более что это не так. Он тогда очень нервничал: впервые в Америке, один шанс из тысячи. Фонд Фелпса Стоукса поможет ему получить образование, в котором ему упорно отказывали португальские власти. Дело дошло до того, что его допрашивали в ПИДЕ. «Ты скажешь нам, чему там учили».

Глупость несусветная, думает он, развязывая бечевку на свертке. Интересно, что там внутри?

Его новая американская подружка раздевается.

Его новая американская подружка зовет его из спальни: Я жду тебя!

Жоржи, стоя у письменного стола: Хочу посмотреть, что там внутри.

Его новая американская подружка: Прямо сейчас?

Жоржи: Именно.

Его новая американская подружка спрашивает по пути в спальню: Так ты ложишься?

Это дом принадлежит иностранке, подруге Джулиуса Нирере. Жоржи Каталайо приезжает сюда тайком, прямо под носом у португальцев, один или со своей подружкой. Здесь он читает, пишет тексты выступлений. Купается на мелководье, наблюдает за цаплями. Размышляет. Иногда, превозмогая себя, вспоминает о жене, что в свою очередь влечет воспоминания о дочери; испуганная малышка, она сделала с матерью то, что ее заставили сделать. Жоржи размышляет о пережитом ужасе. О том, что надеяться на утешение бесполезно. О том, что никакая новая американская подружка не способна исцелить его. Да что там, все новые американские подружки, вместе взятые. Не сможет исцелить даже прикосновение руки его дочери, хотя и он, и она пытаются простить друг друга — увы, безрезультатно.

Прибывает посылка с книгами.


Когда мы вошли в дом, сын Елены уже крепко спал. Она осторожно положила его в плетеную колыбельку и отправилась на кухню готовить чай. Вернувшись, она поставила передо мной поднос с чашками.

— Я рада, что вы ответили на мое письмо. То есть… я хотела сказать, что рада вашему приезду. Рада, что вы помогаете нам, что приехали сюда как сочувствующий нашему делу.

— Главным образом меня привело сюда желание разыскать вас. Вы хорошо спрятались, — ответил я.

Она села за стол.

— И теперь вы нашли меня?

— Думаю, я не единственный, кого потрясло случившееся, — произнес я. Если она держится вежливо, то чем я хуже?

— Нет, я не думаю, что вы единственный. — Похоже, она ничего не боялась. — Вы знаете, что меня официально оправдали?

— Вам от этого легче?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет.

Что ж, пусть живет со своей трагической ошибкой. Разве важно то, что она хотела сделать? Да, верно, в итоге ФРЕЛИМО оказалось под советским влиянием, но кто поручится, что параноики, правящие ЮАР, отказались бы от попыток давления на своего независимого соседа? Не слишком многого добились Советы в этой части Черного континента. Они даже не смогли включить Мозамбик в свою социалистическую сферу развития. То, что они ввозили сюда под видом экономической помощи, было даже худшего качества, чем наши собственные товары. Поэтому какое, к черту, это имело значение?

— Я рада, — повторила Елена, — что у меня появилась возможность рассказать вам о том, что случилось на самом деле.

Она воображает, что делает мне подарок своим признанием. Пожалуй, она еще скажет, что хочет отблагодарить меня за то, что я ее выслушал. Слава богу, этого не произошло.

— И все-таки я вам не верю, — сказал я.

Елена пожала плечами.

— Хотите знать почему?

И я поведал ей о том, что Жоржи Каталайо рассказывал мне о ее матери.

— Он бродяжничает по всей Европе, оставив вас и Мемори гнить в этой глуши. Он никогда не вспоминает о семье. Меняет любовниц. Без конца произносит зажигательные речи. И вдруг, совершенно неожиданно — можно сказать, на другом краю света — вам, Елена, в руки вкладывают пистолет. Ваша мать лежит на полу, истекает кровью и кричит от боли.

— Откуда вам это известно?

— Я уверен, вы винили его в не меньшей степени, чем он винил вас.

— Вы посторонний человек, вы не член нашей семьи. Вы не имеете права…

— Как-то раз он произнес одну речь. О том, что мужчины и женщины в его родной стране ненавидят друг друга. Видите, он все прекрасно понимал. Это мой подарок вам. Я пришел сюда, чтобы сказать это. Он знал, что случится, и когда все произошло, знал, что это сделали вы.

* * *

— Сэм Каланге утверждает, что вы задумали убить его.

Я подумал, что наш обмен любезностями окончен, однако ошибся. Когда я собрался уходить, Елена «угостила» меня этим подарком.

— Что вы сказали?..

Елена пожала плечами.

— Он говорит, что вы якобы заплатили Редсону, чтобы тот инсценировал наезд на него. Хочет, чтобы люди подумали, будто его не случайно задавило землеройной машиной.

Я не знал, что сказать в ответ на это.

— На вашем месте я бы не стала особенно беспокоиться по этому поводу. Все равно вы ничего не можете сделать.

С этими словами Елена закрыла за мной дверь.

Настала моя очередь ходить по городу после заката с опаской.

Как же отреагировала на это Нафири?

— Не обращайте внимания. Вы тут ни при чем.

Мне показалось, будто президент Чиссано хмуро кивнул в знак согласия с полудюжины одинаковых настенных портретов. Сквозь тонкую бумагу упрямо, словно кошмарный сон, проступала надпись: ОГОНЬ РЕНАМО.

Кабинет партийного руководителя Голиаты недавно обзавелся предметами роскоши — теперь здесь стояли, исполняя роль стульев, старые мешки из-под бобов, набитые травой. Мы с Нафири «уговорили» полбутылки «пауэрса», малавийской тростниковой водки, за которую было заплачено квача из пресловутой жестянки. Еще одна особенность экономики Голиаты.

— Я действительно попал в беду? — поинтересовался я, чувствуя, как мне становится не по себе при мысли о словах Елены. От «сочувствующих», да и от многих других я был наслышан о том, как из-за чьих-то вздорных измышлений людям приходится бежать в саванну, где они пропадают навсегда.

— В беду? Никакой беды нет, — улыбнулась Нафири. — Если, конечно, план удастся.

Она закрутила бутылку крышечкой.

— Первая смена караула, — напомнила она.

Я подхватил свой автомат и поднялся по лестнице на крышу. Итальянскую землеройную машину круглые сутки охранял вооруженный пост из числа местных жителей.

Трех часов, проведенных в одиночестве после наступления темноты, оказалось достаточно, чтобы убедить себя: похоже, я вляпался в неприятную историю. Нафири недооценивала серьезность ситуации, ею владели безумные, хотя и романтические планы восстановить Голиату: все улицы будут полностью расчищены от завалов! Ее брат Сэм, напротив, был умен, прагматичен и имел опыт провинциального политика.

Было бы ошибкой ассоциировать Нафири только с партией, а ее брата — с матсангас. Если напуган Сэм, то и нам есть чего бояться.

И Елена, и Нафири убеждали меня, что ничего уже нельзя сделать. Однако кое-что сделать я все-таки мог. И после того как меня сменили на посту, я это сделал.

4

Крадучись, под покровом ночи мы с Сэмом Каланге двигались к своей цели. Люди, следовавшие за нами, представляли собой странное зрелище: отцы, ищущие своих пропавших сыновей. Тех самых сыновей, которые, видя, какой оборот приняла война, предпочли скрыться в неизвестном направлении. Опасаясь вампиров и вурдалаков, которыми якобы кишат местные кладбища, мы старались держаться поближе друг к другу; ночной пир в этом месте сродни Хэллоуину. Того и гляди нагрянет всякая нечисть.

Мы с Сэмом приготовили костер. Когда я зашел к нему и согласился на эту встречу, в наших отношениях появилось нечто новое — пусть даже взаимная трусость, не более того, но все равно это стало чем-то вроде мостика между нами, разговаривать с ним стало определенно легче. Сэм рассказал, что, когда власть над Голиатой перешла от него к Нафири и ФРЕЛИМО, он надеялся возглавить политическую оппозицию, а поскольку Родезия контролировала РЕНАМО, последняя претендовала на роль такой оппозиции. Однако сейчас, когда Йоханнесбург проводит политику «тотальной стратегии», вещи утратили всякий смысл. РЕНАМО как армии больше не существует. Она выродилась в карательные отряды, которыми командует невежественная солдатня. Это настоящий сброд: психопаты, сидящие на амфетамине, обторчавшиеся ублюдки с мускулистыми ногами спринтеров.

— Откуда к ним поступает эта наркота? — спрашиваю я. — Неужели мешки наркотиков сваливаются с неба? Или ее выдают за боевые заслуги?

У меня не было особого желания говорить о политике. Изуродованные лица детей, которых я учу, говорят мне о войне больше, чем все остальное.

Деревенские жители, сопровождавшие нас, сбились в кучку в том месте, где холм резко обрывается вниз, открывая взору тростниковый квартал Голиаты. Сэм позвал их ужинать. Они покорно подошли и сели возле костра. Наше сборище странным образом напомнило мне пиршества, устраиваемые его сестрой, однако это ощущение длилось совсем недолго. При всем сходстве место было совсем иное: могильные памятники и маленькие безымянные могилы.

Когда боевики РЕНАМО наконец-то соизволили появиться, то, скажу честно, они меня разочаровали. Трое взрослых надели себе на головы джутовые мешки, чтобы спрятать лица. Эффект скорее жалкий, нежели устрашающий. С ними пришли пять-шесть мальчишек, на вид не старше двенадцати лет. Судя по всему, из числа тех, кого насильно угнали из деревень и сделали бандитами. Они смотрели на нас с такой свирепостью и таким цинизмом, что мне стало ясно: в таких ситуациях они бывали уже не один раз.

— Где твои ученики? — рявкнула одна из фигур с мешком на голове. Я не сразу понял, что вопрос обращен ко мне. — Почему ты не привел своих учеников?

Не успел я хоть что-то ответить, второй человек с мешком на голове, стоявший слева от первого, пискнул:

— Посмотри на его ботинки! Он в ботинках! Он из ополчения!

— Это мои ботинки, — объяснил я.

— Где твои ученики? Почему твоих учеников нет здесь?

Мне, сколь абсурдным это ни покажется, тотчас вспомнилась моя мать.

Ты закончил делать задание, которое вам задали в университете? Тебе много задают в университете?

— И это все?! — Третий вурдалак разворошил принесенную нами еду: плоские корзинки с жареными цыплятами, нсимой, манго и помидорами. — Что это за говно? — Он сел на корточки перед разложенными на земле кушаньями и пробежал пальцами по тарелкам, как будто это была клавиатура огромного музыкального инструмента. — Где мясо? Мы же сказали, чтобы вы принесли мяса. — Пальцы у него были костлявые и узловатые в суставах, типичные пальцы скелета.

— Где те умы, учитель, которые ты успел отравить своим ядом?!

Вместо ответа я попытался лишь равнодушно пожать плечами. Увы, мышцы мне не повиновались. Я чувствовал, что дрожу.

Один из двенадцатилетних бандитов повернулся к своим старшим товарищам в наброшенных на головы мешках. Он едва не плакал от злости.

— Можно я его убью?

— Мы не хотим крови этой ночью, — ответил самый высокий из взрослых.

— Пожалуйста, хотя бы одного! — По его щекам потекли слезы. — Вот этого! — указал на меня мальчишка.

Деревенские жители бросились врассыпную. Еще бы не броситься! Им было известно, во что все это может вылиться. Они зигзагами метались между надгробий и деревянных крестов, боясь получить пулю в спину. Скоро лицом к лицу с ренамовцами остались лишь мы с Сэмом. О Сэме я ничего не могу сказать, возможно, он остался потому, что чувствовал ответственность за происходящее. Я знаю, почему тоже остался: у меня не хватило мужества убежать.

Мальчишка тем временем продолжал канючить:

— Прошу тебя, можно я его убью?

— Нет.

— Ну пожалуйста! Можешь взять его ботинки!

Мальчишка подошел ко мне ближе.

— Давай ботинки! — потребовал он.

Я улыбнулся ему, как улыбаются огромному злобному псу.

Откуда-то из-за спины малолетний бандит вытащил «Калашников» — автомат был почти в половину его роста.

— Снимай ботинки! — повторил он, положив палец на спусковой крючок, и приставил автомат мне к горлу. Я ухватился за ствол.

— Отпусти! — взвизгнул юный бандит.

Я отпустил руки.

Мальчишка снова ткнул стволом мне в горло, на сей раз гораздо сильнее.

— Если он не отдаст мне ботинки, то можно я отстрелю ему башку?

— Конечно, можно.

— Что это за дерьмо?! — выкрикнул тип, перебиравший нашу еду.

Выпрямившись, он принялся топтать принесенные нами тарелки, потом подскочил к Сэму и начал изображать нечто вроде танца перед бывшим мэром Голиаты, швыряя ему в лицо пригоршни каши.

— Это все, что ты принес?! Мы поубиваем их всех, говнюк! Мы разобьем вам черепушки!

Два молокососа принялись палить в воздух.

Сэм открыл рот, чтобы что-то сказать — по-видимому, в свое оправдание.

Человек с мешком на голове резко и точно ударил его ногой в лицо. Голова Сэма резко дернулась назад. Что-то хрустнуло.

Я наконец снял с ног ботинки. Мальчишка пинком отбросил их в сторону и убрал автомат с моего горла.

Сэм выпрямился. Прижав руки к нижней челюсти и пошатываясь, он отошел от костра.

Мальчишка схватил автомат двумя руками и обрушил его на мою голову. Ему было лет десять, не больше, и силенок явно не хватало, но автомат-то весит ого-го. Мне показалось, будто у меня треснул череп. Видимо, я на пару секунд потерял сознание. На ухо шлепнулось что-то мокрое.

Ощущение было такое будто ударом мне снесло полчерепа аккурат над правым глазом. По лицу, заливая глаза и рот, заструилась кровь. Выяснилось, что я прокусил себе язык. Я вытер глаза и вновь увидел перед собой мальчишку с «Калашниковым». Но кровавая пелена снова застелила мне глаза. Маленький изверг присоединился к своим товарищам. В одной руке у него был автомат, в другой — мои ботинки. Я вытер с уха его плевок.

Позади нас в городке у подножия холма неожиданно раздался чей-то пронзительный крик, за ним еще и еще. Затем ночную тишину прорезал протяжный крик нескольких детских голосов. И вопли не прекращались — они становились громче и страшней.

Пир на кладбище был хитроумной ловушкой. Им надо было разделить нас. Уменьшив таким образом количество мужчин в Голиате, боевики получили возможность беспрепятственно проникнуть в город.

Я снял с себя рубашку, скомкал ее и осторожно прижал к голове. Утратив возможность видеть, я был вынужден напрягать слух. В тростниковом квартале стреляли недолго. Свое черное дело матсангас, видимо, совершили при помощи ножей и дубинок. Крики деревенских жителей теперь слились в один протяжный предсмертный вопль. Неожиданно грянул взрыв, и я открыл глаза: над городом взметнулся ввысь рыжий огненный шар. Я вытер лицо и выпрямился. Над крышей каменного дома Нафири плясали языки пламени. Землеройная машина тоже была объята огнем. Защитники дома попытались отстреливаться, но вскоре выстрелы смолкли. Из окон повалил дым.

Сэм, воя от боли, все так же прижимая к окровавленному лицу руки, наткнулся на могильный памятник и упал ничком. Один из бандитов подошел к нему и, схватив за волосы, потянул его голову, чтобы та оказалась над краем надгробия. Второй сел ему на ноги. Третий выхватил мачете и полоснул Сэма по шее. Затем, чертыхаясь и обвиняя свой инструмент в непригодности, попытался использовать мачете в качестве пилы. Его обступили жадные до крови мальчишки с автоматами.

На меня никто не обращал внимания. Я попятился к краю холма. Молодчики возле могильного камня расступились, и Сэм упал на землю. Его голова пока еще держалась на плечах, но быть ей там оставалось недолго. В свете разожженного нами костра я заметил, как Сэм подмигнул мне и еле слышно прохрипел: «Беги».

Бандиты потащили его ко мне. Я повернулся, чтобы броситься вниз по склону, но наступил босыми ногами на острый камень и упал, ободрав себе коленки. Ренамовцы бросили Сэма передо мной. Мальчишка, отобравший у меня ботинки, поднял автомат и выпустил очередь в шею несчастного. Грохот выстрелов взорвался мучительным эхом в моем черепе.

Отстрелив голову, они какое-то время погоняли ею в футбол, затем пнули в мою сторону.

— Лови!

Это была уже не голова. Ни Сэма, ни кого-либо другого.

Я поднял ее с земли.


— Смотри!

Двоим из нас удалось бежать. Еще одного застрелили при попытке к бегству.

— Смотри сюда!

Три тела свалились под тяжестью груза, который их заставили тащить. Им, лежащим, выстрелили в головы. Третью жертву, Нафири, матсангас использовали в целях устрашения, долго уродуя уже мертвое тело.

— Не отворачиваться!

Мы очень быстро научились повиноваться приказам бандитов.

— Смотри! Смотри сюда!

Что бы там ни говорили, но это был, вне всякого сомнения, урок. После нападения на город 15 октября 1984 года солдаты РЕНАМО увели в плен шестнадцать жителей Голиаты. Через шесть недель в живых из нас осталось только девять.

Лагерь не был изолирован от остального мира. Поблизости находились другие лагеря РЕНАМО и даже деревни, полностью контролируемые этими молодчиками. Солдаты приезжали в лагерь на мотоциклах вниз по горному склону, превращая его в топкое болото, и затем вновь уносились прочь. Крестьяне пешком поднимались к нам на гору и приносили еду. Я не мог поверить своим глазам, но после этого их тут же отпускали обратно. Женщинам везло в гораздо меньшей степени, а вот некоторым молодым девушкам, которых бандиты насильно лишили девственности, иногда все-таки удавалось обрести некоторую свободу. Они на рассвете уходили из лагеря и возвращались обратно на закате. Какое-то время спустя я стал задумываться о том, а нельзя ли мне так же свободно покидать место моего заключения. Они даже не учили меня, как убивать других людей. Большую часть времени я проводил в курятнике в обществе десятка других заключенных. Нас заставляли держать руки за головой, а после заката разрешали опустить их. Час спустя позволялось лечь. С первыми лучами солнца пленникам приказывали встать на колени, и после завтрака, состоявшего из нсимы, иногда с кусочком репы или тухлой рыбы, мы должны были снова держать руки на затылке. Такое впечатление, что у наших тюремщиков истощилась фантазия. Через два месяца они уже не заставляли нас стоять на коленях.

Я прижался лбом к проволочной стенке курятника и выглянул наружу. Похоже, никто не обращал на нас ни малейшего внимания: видимо, уже перестали считать пленниками. Это мы все еще полагали себя таковыми. Вот она, логика этого места.

В принципе было нетрудно вычислить, где мы. Ни для кого не секрет, где окопались ренамовцы. Местность, прилегающая к горе Горонгоза, считалась в Мозамбике штаб-квартирой РЕНАМО — расположенная в самом центре страны, отсюда рукой подать до коридора Бейры, она представляла собой неприступную крепость. Подразделения ФРЕЛИМО были не в состоянии нанести удар по столь мощному вражескому гнезду. Только в коридоре Бейры можно было разжиться добычей, которая затем через наш лагерь переправлялась в горы, где находилось командование РЕНАМО. В лагере часто появлялись грузовики, заваленные мешками муки, упаковками батареек, бочонками масла. Солдаты сновали туда-сюда на джипах, грузовичках «тойота», мотоциклах и даже на велосипедах. Нередко на них была форма, снятая с мертвых бойцов армии ФРЕЛИМО, которая пестрела дырками от пуль и жуткими пятнами засохшей крови. Ренамовцы с наглыми ухмылками картинно расхаживали в ней, щеголяя «боевыми ранениями».

Верховное командование РЕНАМО редко спускалось с горы, предпочитая общаться с подчиненными по радио. Ренамовские командиры окружали себя лагерями бандитов, а те в свою очередь ограждали себя живым щитом взятых в плен обитателей деревень, которые должны были вступать в особые отношения с местными жителями, чьи дома лепились к подножию горы, потому что все, кто обитал на склоне горы, так или иначе, но чем-то питались.

Примерно раз в две-три недели в лагерь вваливался новый отряд солдат. Они ножами — вжик-вжик-вжик! — полосовали себе грудь, после чего какой-то человек на ходулях и в маске леопарда сбрызгивал их раны особым травяным настоем, чтобы сделать бандитов неуязвимыми в бою. Безрукие мужчины приходили в лагерь просить подаяния у тех, кто сделал их инвалидами. У старика, которому было поручено кормить кур, на горле был длинный рубец толщиной в мой большой палец. Оскальпированная девушка бродила от одного угла лагеря к другому, орудуя метлой, словно поставила перед собой цель смести бараки до самого основания.

Позднее, когда я уже немного свыкся с лагерным бытом, меня отвели вниз и поселили в деревушке у подножия горы. Вместо того чтобы стереть ее с лица земли, РЕНАМО решило установить над ней контроль. Прихрамывая, я побрел за деревенским старостой к бетонному строению возле пыльного, нещадно раскаленного солнцем пустыря за рыночной площадью.

— Что это? — спросил я.

Староста посмотрел на меня, как на идиота.

— Школа, — ответил он и провел внутрь.

В комнате я увидел стол. На нем стояла закрытая коробка.

— Что это? — повторил я вопрос.

Староста пожал плечами. Ему никто ничего не объяснил. Я открыл коробку. Она была доверху набита новенькими учебниками, напечатанными в Мапуту и за немалые деньги переправленными на север страны, в какой-нибудь из здешних поселков вроде Голиаты. Учебники явно были добыты во время одного из разбойничьих набегов боевиков РЕНАМО на коридор Бейры.

Я перелистал их и удивленно повернулся к старосте:

— Вы хотите, чтобы я учил детей по этим книгам?!

Тот равнодушно пожал плечами.

— Это же книги, разве не так?

Разумеется, это были книги. Учебники по истории, отпечатанные в Швеции под редакцией ученого, симпатизирующего делу ФРЕЛИМО и социализма. Целые главы были посвящены Марксу, Ленину, злодеяниям апартеида и борьбе с колониальной системой. Предисловие к учебнику было написано первым президентом ФРЕЛИМО, главным политическим мучеником Мозамбика Жоржи Каталайо.

Я вовремя придержал язык.

Каждый день в течение семи последующих лет люди РЕНАМО посылали своих детей в школу. Те строем приходили ко мне, и я учил их — рассказывал о Марксе, Ленине, злодеяниях апартеида и борьбе с колониальной системой. За все это время никто ни о чем не спросил меня и не остановил. Ни староста. Ни его хозяева. Ни разного рода почетные гости РЕНАМО, время от времени наезжавшие сюда, чтобы своими глазами увидеть, как возрождается образование в этом освобожденном, демократическом, свободно-рыночном уголке капиталистического Мозамбика.

До меня они никогда в жизни не видели учителя. Они полагали, я знаю, что делаю.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE