READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Бремя чисел

ДАР

1

Лето 1939 года

Британское правительство уверено, что начало немецких бомбардировок означает конец цивилизации. Оно уже не раз предсказывало огромные человеческие потери в том случае, если самолеты «люфтваффе» нанесут удар по Лондону. Цифры назывались апокалипсические. Но более всего удручает оценка психологической стойкости англичан. Аналитики полагают, что бомбардировки приведут к тому, что те, кто выживет, просто сойдут с ума.

Из больниц прилегающих к Лондону районов все пациенты, которые не нуждались в экстренной помощи, отправлены домой. Теперь госпитальные койки готовы принять тысячи других — с диагнозом «психическая травма».

Правительство также опасается, что после воздушных налетов уцелевшие не захотят покидать лондонское метро. Эти люди сделают вид, будто их не касается творящееся на лежащей в руинах поверхности. Вместо этого они предпочтут остаться под землей, где начнут плодиться и размножаться, вселяя ужас в тех, кто остался наверху. В Лондоне метро на ночь запирают на замок, чтобы люди не искали в нем спасения от ночных бомбардировок.


Бывшая работница скотобойни, девятнадцатилетняя Кэтлин Хоскин, знает это лучше, чем кто-либо другой. У нее свой и весьма надежный источник информации. Дрожащими пальцами Кэтлин печатала на машинке цифры, которые были пока неизвестны даже кабинету министров. Вместе со специалистом, назначенным все тем же правительством, она работала над проектом, который был призван оценить масштабы воздействия ударной волны на здоровье людей. Кстати, этот специалист был не только человеком великого ума, но и весьма приятным в общении джентльменом, за что коллеги прозвали его Мудрецом.

Мудрец учил Кэтлин, что если смело посмотреть в глаза тому, что вселяет в вас ужас, а вместо страха попытаться ощутить здоровое человеческое любопытство, то этот ужас — Мудрец называл его мандражем — испарится без следа. Именно по этой причине Кэтлин оставила посеревший от дождя Дарлингтон и села в поезд, следовавший в Лондон — город, от которого вскоре теоретически не должно остаться камня на камне. Эта поездка в самое сердце грядущего светопреставления являлась не только необходимостью — девушке нужно было найти работу и крышу над головой. Но это еще и испытание, которое ей предстояло пройти — причем по собственной воле. Кэтлин полагала, что если взглянуть на жизнь спокойно и непредвзято, то ей наверняка удастся выжить, несмотря на ужасы бомбардировок и пожаров.

Мужчины, ехавшие с ней в одном купе — кривозубые улыбки, дешевые сигареты, которыми они пытались ее угощать, — сами по себе представляли предмет для изучения. Под руководством Мудреца Кэтлин успела поднатореть в такой вещи, как правильная методика научного исследования. Главное — подавить в себе эмоции, отстраниться от тех вещей, которые хочешь изучить. К тому же она не курит.

На некоторых мужчинах, едущих в поезде, военная форма. Но большинство в штатском. Это добровольцы, которым еще предстоит, что называется, «понюхать пороху». Между первыми и вторыми успели установиться дружеские отношения, что тотчас бросается в глаза, если посмотреть на нескольких молодых, чисто выбритых пассажиров в их купе, которые явно ехали по каким-то коммерческим делам.

— Садись ко мне поближе, милашка, тут свежий воздух.

— А рядом со мной есть место, где можно вытянуть ноги.

— А я сам родом из Дарлингтона, присаживайся ко мне и давай поболтаем.

Они явно дразнят ее. Кэтлин держится особняком, отлично понимая, что далеко не красавица, да и одежка на ней так себе.

— Ты что, язык проглотила?

— Или твоего парня уже призвали на войну?

— Можно сказать, оторвали от твоей юбки и поставили под ружье?

Взрыв хохота.

Кэтлин устало вздыхает. Надо в срочном порядке проделать какой-нибудь эксперимент. И она улыбается, чтобы расположить их к себе.

Парень с усыпанным прыщами — а заодно и угрями — лицом тотчас расплывается в улыбке. Он явно уже успел хлебнуть сидра, и теперь ему, что называется, море по колено.

— Я же говорил, что ты своя в доску!

Кэтлин тотчас отметила про себя, что рекомендованная Мудрецом стратегия принесла первый успех. Она сумела определить и правильно разрешить проблему человеческих взаимоотношений. Впервые за всю жизнь она не разревелась в присутствии такого количества парней.

Тем не менее, несмотря ни на что, девушка остается сидеть на своем месте — том самом, которое сама же и выбрала, спиной по ходу поезда, лицом на запад. Она в последний раз смотрит на привычные с детства пустоши. А сейчас перед ней открывается широкая картина. Взгляд Кэтлин устремлен вдаль, поверх голых скал и низких каменистых хребтов, выше давно заброшенных кирпичных стен, над зарослями боярышника, искривленного ветром, — туда, где — если постараться — можно разглядеть ряд заброшенных сарайчиков. Рельеф местности таков, что разглядеть их можно, только сидя спиной по ходу поезда.

Кстати, величайшее заблуждение, что эти сарайчики якобы нельзя разглядеть из окна проходящего поезда. Подобную оплошность допустил Мудрец в самом начале работы над проектом, неправильно прочитав топографическую карту. Ошибка обнаружилась, лишь когда он приступил к изучению планов строительства других объектов, но еще до того, как сами сарайчики были построены. Сама по себе ошибка была пустяковой. И Солли Цукерман — коллега Мудреца и главный смотритель засекреченного зверинца — убедил его, что не стоит ничего переделывать.

Кэтлин вспомнилась ее первая поездка в поезде вместе с Мудрецом. Поскольку она надеялась на продолжение сотрудничества, то называла его мистер Арвен. Мудрец же постоянно подначивал ее, то и дело напоминая, что поскольку он профессор, то девушка должна называть его не иначе как «профессор Арвен». Ведь у него как-никак имеется ученая степень, а поскольку сама Кэтлин обожает всякого рода звания, то должна использовать их в своей речи.

Помнится, тогда Арвен внезапно оборвал себя на полуслове и поспешно вынул часы. Несколько мгновений он молчал — похоже, вел отсчет времени, — после чего выглянул из окна. Затем взял ее за руку и потянул вслед за собой на сиденье — то самое, что располагалось спиной по ходу поезда.

— Я привыкла ездить лицом по ходу поезда, иначе мне делается дурно, — запротестовала Кэтлин. Мудрец ничего не ответил, а она подумала про себя: когда же ты опустишь мою руку? Вместо этого Арвен сжал ее запястье еще сильнее, до боли, и указал в окно.

— А теперь посмотри вон туда! Видишь?

И девушка рассмотрела вдали очертания их якобы засекреченной лаборатории.

Но мистер Цукерман — профессор Цукерман — был прав. Едва мелькнув вдали, сарайчики тотчас скрылись из вида. Так что вряд ли их кто-то обнаружит.

— Вот зараза! — воскликнул Мудрец.

Его слова даже сейчас вызвали у девушки улыбку. Прыщавый парень тотчас поднялся со своего места и сел рядом с ней. Судя по всему, он решил, что она отреагировала на его реплику, которую Кэтлин не расслышала.

Залихватским движением парень отправляет в рот сигарету, но слишком долго роется в карманах в поисках зажигалки. Он сжимает сигарету губами, и та повисает, грозя вот-вот упасть.

Угреватая физиономия заливается краской, и парень сует сигаретную пачку Кэтлин прямо под нос.

— Нет-нет, спасибо, — говорит она и поворачивается к окну. — Смотри… Смотри…

Никакой лаборатории там уже нет.

Густое облако табачного дыма прижимает к стеклу свои липкие белесые ладони.


Кэтлин ушла из школы в четырнадцать лет. Работа в качестве помощницы дядюшки в конторе при скотобойне была не слишком утомительной. Когда привозили новую партию скота, то этим занимались специальные работники. Они подсчитывали, каков будет выход мяса, сколько чего пойдет в отходы, как много заработает компания и что причитается рабочим. У дядюшки имелась секретарша, длинноносая тетка, которая вела деловую переписку. От Кэтлин требовалось содержать в порядке папки с документацией. Еще она печатала для дядюшки списки дел, которые ждали своей очереди, выдавала работникам разделочного цеха их жалованье. Иногда девушку отправляли с поручениями в город. И лишь теперь, уйдя со скотобойни, она поняла, что дядя взял ее на работу главным образом потому, что ему хотелось время от времени ее видеть. Пока Кэтлин была маленькой, он не играл особой роли в ее жизни. Поговаривали, что причиной тому была какая-то размолвка между ним и его братом, то есть ее отцом.

Вскоре после того как отец окончательно бросил их с матерью, к ним в дом наведался дядя. Помнится, мать тогда отправила ее наверх, к себе в комнату. Кэтлин легла на пол, прижимаясь ухом к шелке между половицами. Если дядя и сказал тогда что-то такое, что заслуживало бы внимания, она этого не запомнила.

И вот теперь ей ясно одно — она покидает эти края, причем навсегда. Дядюшке нравилось, когда она была рядом. И многие поручения он придумывал специально ради того, чтобы они могли просто посидеть вдвоем — вместо того чтобы вдвоем работать.

Кэтлин вспомнилось, как они с дядюшкой готовили кровяной пудинг.

— Ты представляешь, мы за год теряем сотни галлонов крови. Что, по-твоему, можно с этим поделать? Как превратить убытки в доходы?

Чем бы они ни занимались — разъезжали по соседским фермам, проводили эксперименты на кухне, колесили по всей округе, — дядюшка неизменно умел преподнести это так, будто важнее ничего нет и быть не может.

— Я перепачкаю кровью платье, — робко возразила тогда Кэтлин.

— Чепуха!

Дядюшка насупил брови, изобразив напряженную работу мысли, и причмокнул, будто сосал карамель.

Затем он принес для нее фартук — длинный, почти до самого пола — и помог поднять ведро. Вместе они процедили сквозь кусок холстины свиную кровь в кастрюлю, добавили специй, овсянки и немного жира. Дядюшка показал ей, как наполнять формы, как обвязывать их веревочками. С ним любое дело превращалось в грандиозный спектакль, даже такое прозаическое занятие, как приготовление кровяного пудинга.

— Ну-ка теперь сама попробуй!

Кэтлин боялась испачкать платье и туфли. Что тогда скажет мать? Нет, ничего не выйдет. Дядюшка покачал головой и сделал все сам. Кэтлин не сводила с него глаз. Хотя дело казалось пустяковым, она почему-то почувствовала себя предательницей.

Когда пудинг был готов, дядюшка за веревочку вытащил одну форму из чана с кипятком, поставил на доску и разрезал ножом. Пудинг и впрямь получился нежным и воздушным, как суфле. Дядя на радостях предложил ей поджарить кусок на ужин. Правда, Кэтлин не знала, как это делается. И тогда он показал ей, предварительно растопив жир на раскаленной сковороде.

— Ты что, дома сама не готовишь?

Кэтлин виновато покачала головой. Дядюшка поставил на стол тарелки и предложил ей сесть, галантно, словно в ресторане, пододвинув стул. Она смущенно покраснела.

— А теперь — ешь!

Кэтлин подцепила вилкой кусок и довольно зажмурилась — пудинг буквально таял на языке.

Когда она возвращалась домой на автобусе, братья Бриджмены — Джордж и Роберт, они жили в конце ее улицы и оба работали на бойне подмастерьями, — сели на сиденье у нее за спиной и принялись подтрунивать над девушкой. Один из них даже отпустил какую-то сальную шуточку насчет Кэтлин и дядюшки. Кэтлин растерялась, не зная, как отбрить нахалов. Да и что она скажет — бедная родственница, которая почему-то ходит у их начальника в любимчиках.

Когда автобус, преодолев мост, вкатился в деревню, один из братьев — тот, что выше ростом — достал из кармана брюк небольшой бумажный сверток, весь пропитанный кровью. Развернув его, он бросил Кэтлин на колени свиной глаз. Девушка подпрыгнула как ужаленная. Она побледнела от омерзения, не зная, что сказать. Второй братец едва не свалился на пол от хохота.

— Ну, Джордж, ты даешь! — похвалил он брата и похлопал его по плечу. — Чистая работа!


Мать отчитала ее — как всегда.

— Теперь пятно так и останется, его ни за что не вывести, — сердилась она, пытаясь удалить кровавую метку с платья дочери. — Сколько ни старайся, а вещь загублена.

Кэтлин сослалась на пудинг. Ей меньше всего хотелось рассказывать матери, откуда взялось злополучное пятно. Пусть лучше это будет ее собственная оплошность — подумаешь, случайно капнула на платье. Обхватив себя руками, она принялась объяснять, что и как произошло. Надо заметить, что стоять без платья было довольно зябко.

— Руки по швам! — скомандовала мать.

Кэтлин повиновалась.

— Стой прямо, не горбись!

Это было ее лучшее платье. К тому времени, когда ткань, не выдержав отчаянных усилий по удалению пятна, треснула и расползлась, уже почти стемнело. Мать села за кухонный стол и зарыдала. Слезы текли по ее щекам, а она машинально выдергивала нитки из платья, которое сама только что окончательно загубила.

Кэтлин стояла рядом с ней по стойке «смирно», вытянув руки по швам. Она даже не шелохнулась. Не проронила ни звука.

Покончив с платьем, мать взялась за ежевечернюю уборку кухни — вскипятила кастрюлю воды, добавила в нее мыльной стружки, до блеска отмыла плиту. Затем подмела пол и прошлась по нему щеткой. Вскипятила еще воды — чтобы помыть саму кастрюлю. Зная, что дочь дотрагивалась до крови, щеткой прошлась по ее рукам, едва не содрав с них кожу.

В кухне матери все всегда сверкало чистотой. Кастрюли и тарелки натирались до блеска, прежде чем отправиться на полки. Сами полки также содержались в образцовом порядке. Каждый нож заточен, ни на одном ни единого ржавого пятнышка.

В тот вечер из-за злополучного платья ужина не было.

Правда, к утру настроение матери заметно улучшилось. Видимо, за ночь она пересмотрела свое отношение к событиям вчерашнего дня. В конце концов, виновато само платье, сшитое из дрянной ткани, которую даже чистить нельзя. Да и дядюшка тоже хорош — надо быть осмотрительней.

— Ведь он мог запросто ошпарить тебя кипятком!

Поскольку мать вроде как была на ее стороне, Кэтлин осмелилась попросить у нее второй ломтик хлеба. Мать рассмеялась.

— Ах ты хрюшка! Хрюшка, жадный пятачок!

Что верно, то верно. У Кэтлин от голода вечно урчало в животе.

Но мать вместо того, чтобы дать ей еще кусочек хлеба, налила стакан молока.

— Пей, тебе полезно, — сказала она.

В кухне имелся кран. Мать подставила под него кувшин и разбавила молоко на завтра. Кстати, само молоко в принципе было не таким уж и плохим, но в кувшине оно всегда подкисало.

— Пей быстрее, не то опоздаешь.

Случалось, у них на столе бывал джем. Но горячая пища — никогда.


Обычно Джон Арвен, которого друзья называли Мудрецом, обедал в пабе, примерно в миле от их сарайчиков. Он пил слабый эль, заедая его сандвичами — огромными ломтями белого хлеба, на каждом — не менее толстый кусок ветчины. Один такой кусок свалился на стол.

— Присоединяйся, детка, — сказал Арвен, протягивая сандвич девушке.

Кэтлин почувствовала, что заливается краской.

Профессор производил странное впечатление. Нос его казался своеобразным продолжением лба, свисая вниз наподобие пластины на рыцарских шлемах. Это придавало взгляду известную выразительность. А еще у Арвена имелась роскошная шевелюра — предмет гордости профессора. Кэтлин обладала тонким обонянием и даже со своего места могла уловить запах помады для волос. Одежда мистера Арвена неизменно была мятой, галстука тоже не наблюдалось. Зато он беспрестанно говорил, причем очень громко, словно давая выход широким ланкаширским гласным.

Кэтлин глотала ломтики сочной ветчины. Она заставляла себя есть медленно. Сначала дядюшкин пудинг и вот теперь эта ветчина. Желудок отказывался вместить такое количество пищи.

— Мистер Хоскин говорит, что вы быстро считаете.

Кэтлин сложила на коленях руки и кивнула. Она ожидала похвалы и была к ней готова.

— Вы их видите?

Девушка ответила непонимающим взглядом.

— Я имею в виду числа. Когда человек ловко оперирует числами, то часто бывает так — знаю по собственному опыту, — что он их видит. Совсем как цветные фигуры или что-то в этом роде. Дело не в том, как вы думаете, а в том, как вы смотрите. Своего рода внутреннее зрение. Теперь понятно?

Кэтлин смущенно покачала головой. Удивительно, как профессор догадался? Он видит ее буквально насквозь — вернее, до самых глубин, где затаились эти самые цветные фигуры.

— Нет, — ответила она.


— Занятие довольно кровавое, — предупредил ее Арвен, шагая по тропинке, которая вела к сарайчикам. Удары молотков странными синкопами сотрясали воздух. — Впрочем, думаю, вы скоро к нему привыкнете.

Мимо них прогромыхал фургон. Профессор взял Кэтлин за руку и потянул к обочине. За фургоном тащился крытый прицеп.

Сарайчики имели по три деревянные стены, а четвертая у всех была из разных материалов — кирпича, рифленой жести, мешков с песком, виднелась и каменная кладка. Одни стены были глухими, другие — с окнами, либо открытыми, либо затянутыми каким-нибудь материалом, к примеру — сеткой или суровой холстиной. Были и стекла, кое-где заклеенные крест-накрест полосками бумаги. В некоторых сараях на стенах висели клетки с птицами.

Арвен объяснил Кэтлин, что все сарайчики пронумерованы, стены — тоже, равно как и прикрепленные к ним клетки. Потом показал приготовленные заранее бланки учета.

Откуда-то изнутри фургона профессор извлек несколько клеток с голубями. Птицы были буквально вбиты внутрь тесных помятых контейнеров. Арвен занес голубей в первый сарайчик, потом одного за другим начал доставать их из общей клетки, чтобы пересадить в индивидуальные, все на разной высоте вдоль стены напротив окна.

— Что это вы делаете? — спросила заинтригованная Кэтлин.

Грохот проезжавшего мимо армейского грузовика заглушил ответ.

Шофер и его помощник выволокли из кузова несколько зеленых металлических ящиков и тоже потащили к сараям. Кэтлин, действуя согласно полученным от Арвена инструкциям, отметила расстояния между клетками и сараями. Ей почему-то никак не удавалось сосредоточиться, потому что из фургона для перевозки лошадей доносились какие-то странные звуки.

— Это не лошади, а обезьяны. Приматы, — предупредил ее вопрос профессор.

Кэтлин страшно захотелось взглянуть на них. Ей еще ни разу в жизни не доводилось видеть человекообразных обезьян. Или нет, одну как-то раз все же видела — в зоопарке в Йорке. Но тогда обезьяна спала — этакий огромный ком серовато-черной шерсти.

Интересно, а какие у них глаза, подумала Кэтлин. Или руки. Девушка тотчас представила себе целый батальон горилл — огромных, ростом выше человека: вот они выскакивают из ящика, вот принимаются радостно скакать и играть в догонялки… Но фургон открыли лишь в самый последний момент. Обезьяны сидели по клеткам, а сами клетки оказались гораздо меньших размеров, чем она предполагала, и к тому же затянуты суровой холстиной.

Где-то в четыре часа дня все собрались позади армейского грузовика — два солдата, Арвен, Кэтлин и водитель фургона, веселый курносый парень примерно одного возраста с профессором. Оказалось, что это его коллега и помощник Солли Цукерман.

Один из солдат возился с каким-то ящиком, прижимая его к груди. От ящика тянулись провода. Когда Кэтлин сделала шаг, чтобы лучше рассмотреть, куда же они тянутся, Арвен придержал ее за руку.

Взрывом с сарайчика сорвало крышу и вдребезги разнесло внутреннюю стену. В наступившей вслед за этим тишине отчетливо прозвучал сначала треск обрушивающихся конструкций, а затем откуда-то изнутри разрушенного сарая раздались стоны, очень похожие на плач ребенка. Помощник шофера подошел к месту взрыва — туда, где в воздухе повисли змейки дыма и пара, затем повернулся и взмахнул флажком — мол, все нормально.

Арвен и Цукерман неспешно направились в его сторону. Кэтлин, онемев от ужаса, пошла вслед за ними, но Арвен жестом велел ей оставаться на месте. Девушка нашла плоский камень и села, натренированным ухом прислушиваясь к плачу и стонам. Они скорее походили на человеческие, нежели на визг свиньи или блеянье ягненка. Убедившись, что на нее никто не смотрит, Кэтлин заткнула уши.

Арвен с Цукерманом окинули хмурым взглядом то, что осталось от сарайчика, заглянули внутрь, после чего поманили к себе помощника шофера.

Грохнул пистолетный выстрел.

Кэтлин на платье спланировало серое перышко. Она подпрыгнула как ужаленная и смахнула его в сторону.


В конце концов Арвен и Цукерман уяснили для себя нечто, что было полной противоположностью впечатлению, которое произвел на них кровавый эксперимент. Вернувшись на скотобойню, Цукерман проводил долгие часы в специальном помещении (которое ему как ученому-зоологу любезно уступил мистер Хоскин), изучая по большей части живых и здоровых животных, нежели мертвых или раненых.

Арвен тем временем ходил от сарайчика к сарайчику, отмечая, насколько пострадала от взрыва стена, выполненная из того или иного материала, — именно тут и были нужны листы учета, которые вела Кэтлин. Профессор зачитывал цифры, а девушка вносила их в соответствующие графы и клетки.

Когда они вернулись в кабинет ее дяди, Арвен показал Кэтлин, как переносить цифры в другие графы, меняя тем самым их значение. Она внимательно выслушала объяснения и постаралась сделать то, чему он ее пытался научить.

Профессор в упор посмотрел на девушку.

Кэтлин перехватила его взгляд.

— В чем дело? Я что-то сделала не так?

Вместо ответа Арвен только рассмеялся и покачал головой. Затем придвинул ее стул поближе к себе и принялся объяснять, как можно из чисел делать новые числа, чтобы они расцветали подобно цветам.

После этого профессор пригласил Кэтлин поехать вместе с ним на поезде в Дарлингтон — чтобы, как он выразился, «отпраздновать такое дело».

— Мама будет волноваться, — запротестовала девушка.

Она продолжала стоять на своем, поэтому, когда они добрались до гостиницы, Арвен позвонил ее дяде, чтобы тот успокоил мать Кэтлин и убедил ее, что с дочерью все в порядке.

Девушка понимала, что неприятностей дома не избежать, но, проработав несколько месяцев вместе с Арвеном и Цукерманом над столь важным военным проектом, ощущала такую радость, что не сомневалась: она еще не раз воспользуется этим предлогом — мол, они загнаны в рамки безумно сжатых сроков, тем более что на следующий день оба исследователя уезжали. Цукерман в Оксфорд, Арвен — в Лондон.

До этого Кэтлин еще ни разу не доводилось ужинать в ресторане. Они оказались единственными посетителями в старомодном зальчике, украшенном картинами со сценами охоты и строгими портретами всяких знаменитостей из числа тори.

— Как-нибудь переживем, — заверил ее Арвен. Он пребывал в состоянии странного возбуждения. Глаза его блестели. — Воздушные налеты. Цифры, которые не давали нам спать по ночам. Правительство исходит в своих расчетах из того, что каждая крупица вражеской взрывчатки, сброшенная на наши головы, найдет свою цель. А это не так. Взрывная волна распространяется по совершенно определенным правилам. — Профессор набросал на салфетке какую-то схему и показал ее Кэтлин. — И не важно, как много бомб эти варвары сбросят на нас. Лишь малая их часть нанесет сколько-нибудь существенный ущерб.

На мгновение Арвен задумался.

— Куда большую угрозу представляют пожары. Но лучше уж, как говорится, знакомый черт. С ними мы по крайней мере знаем, как бороться.

Пока они ели, он рассказывал, как надо вести себя, чтобы остаться в живых во время воздушного налета.

— Перед тем как выйти из дома, завернись в старое одеяло. Оно смягчит удар взрывной волны и защитит от удара легкие. Если бомбы продолжают падать, ложись в канаву лицом вниз. Канавы — отличное бомбоубежище. Осколки перелетят выше, не причинив вреда. И еще повесь на шею предупреждение, да покрупнее, чтобы сразу бросалось в глаза.

— Это еще зачем? — удивилась Кэтлин.

— На тот случай, если тебя ранит. Взрывная волна сжимает легкие. Представь себе — но только не подумай, что я об этом мечтаю! — какой-нибудь верзила-спасатель найдет тебя и решит прямо на месте сделать искусственное дыхание…

Кэтлин покраснела.

— А что? Разве не так? — усмехнулся профессор. — И вот тогда ему в глаза бросится предостережение «Слабые легкие. Катись подальше». Ну или что-то в этом роде.

Девушка от удивления даже разинула рот.

— Это правда? Надо вешать на шею такие предостережения? Вы всем рекомендуете так сделать?

Арвен рассмеялся.

— Что-то мне еще не попадались люди, которые разгуливают по улицам, завернувшись в старое одеяло. Может, ты видела?

Кэтлин сдержанно улыбнулась. Впрочем, как жаль, что окружающие обычно не прислушиваются к дельным советам. Привычка и глупые условности оказываются даже сильнее, чем стремление выжить.

Профессор пожал плечами.

— Самое главное — помни про канаву. Это вещь надежная. К тому же не придется беспокоиться по поводу того, как ты смотришься со стороны, — произнес он и отхлебнул пива. — Правда, я не думаю, что немцам взбредет в голову бомбить это захолустье.

Потом разговор перешел на другие темы.

— Я знаю, ты видишь числа… — сказал профессор.

И вновь Кэтлин залилась краской.

В ту ночь Джон Арвен должен был ночевать в Дарлингтоне, однако настоял на том, что проводит девушку до дома.

— Я еще успею вернуться. Поезда ходят до одиннадцати, — произнес он, когда Кэтлин начала было возражать. — Или ты, или местные красотки. Я уже сделал свой выбор.

— Войну не выиграть при помощи бомб или пуль, — говорил он, когда они сели в поезд. — Да ты сама это видела. От взрыва мало толку, если бомба сброшена наобум. Впрочем, зачем мне это рассказывать, ты все понимаешь не хуже меня… Тебе только кажется, что ты ничего не знаешь. Вернее, пока что не знаешь — повторяю, пока… Мне уже ясно, что ты видишь, причем без особого труда. Я имею в виду цифры… — Тут профессор на мгновение умолк. — Для большинства людей числа — это нечто такое, чему надо учиться. Но только не для тебя. Я прав?

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — сказала Кэтлин не очень убедительно.

Арвен прищурился.

— Повторяю, сегодня нельзя победить, если надеяться только на летчиков, генералов и прочих героев — они тут ни при чем. Эту войну можно выиграть лишь благодаря числам. Числам — и тем людям, которые умеют с ними обращаться. Теперь понятно?

Девушка покачала головой.

Они вышли из здания станции.

— Я не могу тебе предложить многого, — сказал профессор. — Потому что лично у меня почти ничего нет. По крайней мере ничего материального… Разве что работу в правительстве или в адмиралтействе. Что-то вроде того.

Несмотря на сгустившиеся сумерки, он разглядел выражение лица Кэтлин.

— Не смотри на меня так! Ведь это никакой не секрет. Кроме того, я мог бы многому тебя научить. Как только освоишь азы, никому не будет дела до того, что ты — обычная девчонка из провинции. С такой головой будешь сама диктовать правила игры.

Тон Арвена задел Кэтлин. Интересно, что я должна на это ответить, подумала она. Ее мать наверняка что-нибудь сказала бы. Но вот что?

И тогда Кэтлин решительно произнесла:

— Цвета… — но тотчас осеклась.

— Они самые, — кивнул Арвен.

— Это значит, что я дурочка…

— Боже, какой идиот сказал такое? — пожал плечами профессор.

— То есть я не дурочка? — дрожащим голосом переспросила Кэтлин.

Арвен мягко взял ее под руку.

— Ну, если ты дурочка, то я — законченный идиот и совсем круглый дурак. А в правительстве — сплошь и рядом тупицы.

Кэтлин вздрогнула. Это было сродни тому, как если бы она узнала о существовании неведомого доселе брата. Да нет же, целой большой семьи!

Когда они подошли к ее дому, Арвен поцеловал девушку.

— Кэтлин, обещай мне. Нам нужны такие люди, как ты. Те, кто умеет работать.

Мать наверняка все видела в окно, потому что, как только они с ней остались вдвоем в тесной кухоньке, она залепила Кэтлин звонкую пощечину. Уж этот удар в отличие от воздушных налетов был спланирован точно, и вся его сила пришлась в самую цель. Девушка потеряла равновесие и больно стукнулась головой об угол стола.

* * *

Кэтлин лежала на полу. Где-то поблизости слышалось дыхание матери. Девушка попробовала сфокусировать взгляд. Рядом валяется хлебная корка. Мать наклоняется и, наверное, сейчас попытается помочь подняться дочери на ноги. Нет, ее внимание привлекла корка… Подняв кусок черствого хлеба с пола, она отнесла ее в мусорное ведро и лишь потом вернулась к Кэтлин.

Затем мать приготовила чай, плеснула в него синеватого молока, усадила дочь за стол и извинилась перед ней на свой странный манер.

— Ты только посмотри, до чего ты меня довела! — зарыдала она.

Кэтлин мелкими глотками пила чай, не зная, что сказать.

— Нет, ты посмотри только, до чего ты меня довела!..

Кэтлин молча наблюдала, как мать, все еще плача, взяла ведро и понесла его к черному ходу. Девушка заглянула в ведро. Оно сияло чистотой. В нем не было ничего, кроме злосчастной хлебной корки.

Кэтлин пила чай, прислушиваясь к удаляющимся шагам матери — та явно шла по садовой тропинке в сторону компостной кучи. Вскоре она вернулась и ополоснула ведро. Затем наполнила кастрюльку водой и поставила на плиту, а сама села за стол, обхватив руками заварочный чайник. Но просидела недолго — снова поднялась и вылила в ведро старую заварку, взяла его и зашагала в сад. Пока мать выносила ведро, вода в кастрюльке закипела.

От Джона Арвена Кэтлин Хоскин узнала следующую истину: если вы чего-то боитесь, то посмотрите этой вещи в глаза, но не со страхом, а со здоровым человеческим любопытством.

Она уезжает, потому что поняла, отчего дядя так ценит ее общество; почему его так заботила ее судьба; почему, когда к нему обратился депутат парламента от местного округа с просьбой оказать кое-какую услугу двум парням из Уайтхолла, он решил приобщить к этому делу и племянницу.

Она уезжает, потому что поняла, отчего мать позволила ей пойти к нему в помощницы, хотя в душе презирала брата. Понимает, почему он нежеланный гость в их доме. Почему от них ушел отец.

Джон Арвен сказал бы по этому поводу так: хорошие мозги способны найти решение проблемы.

Мать вернулась в дом и вновь ополоснула мусорное ведро. Кэтлин потерла ушибленную голову. Мысленно девушка уже была готова подвести к своей жизни бикфордов шнур и поджечь его.

— Ты вышла замуж не за того человека, — сказала она.

2

Был октябрь, время какой-то ненастоящей, странной войны. Теплые осенние дни в лондонских парках, фальшивая весна в Хайгете и Хэмпстеде, идеальная погода для прогулок вдоль Темзы по дорожкам ботанического сада. И на фоне всего этого — тревожные сводки с далеких полей сражений.

Пыльные улицы были пропитаны светом. Идеальные конусы песка переливались и пускали солнечные зайчики. Солнечные лучи играли на начищенных пуговицах военных. На их напомаженных волосах. На пряжках ремней. Кэтлин гуляла по паркам незнакомого города. Она ходила по набережным, вытягивала шею, рассматривая статуи. Девушка словно сомнамбула бродила по Челси и Ричмонду, дремала с открытыми глазами на скамейках в Баттерси. На зеленом берегу Темзы рядом с Парламентом она легла и уснула, и солнечные лучи пробивались красным светом сквозь ее закрытые веки, а осенняя трава почему-то пахла весной. Солнце напоминало газовую горелку — оно нагревало лишь то, что было непосредственно на его пути, но стоило отступить в тень, как тотчас становилось по-осеннему зябко. Кэтлин предпочитала греться на солнышке.

Она поступила так, как учил ее Джон Арвен, — посмотрела на вещи с отстраненным любопытством. Кэтлин не делала никаких выводов. Она отключила почти все чувства, вся превратившись в зрение, во всем следуя данному ей совету… или почти во всем. Хотя девушка не бродила по городу, завернувшись в старое одеяло, не вешала на шею табличек с предупредительными надписями, но все же была готова, как только до ее слуха донесется свист падающей бомбы, броситься в ближайшую канаву.

Бродя по незнакомым улицам в толпе чужих людей, она жила как могла. Покупала себе хлеб и молоко. Девушка не умела готовить — мать так и не научила ее. Однажды Кэтлин попробовала выпить молока прямо из банки. Оно было густым и пенистым, и ее замутило. Тогда она добавила в него воды. Если хлеб черствел, Кэтлин отрезала ломтик и держала его под краном в общей ванной, после чего выжимала из куска воду, и он вновь становился съедобным. Иногда она покупала джем.


А потом упали первые бомбы.

Но народ воспринял их спокойно. Ни шума, ни возмущения.

В ресторанчике, где Кэтлин подрабатывала помощницей официантки, кочегар, который вел их за собой в подвал, в бомбоубежище, философски произнес:

— Ребята лишь выполняют приказ.

В тот же самый вечер прямо под окном ее чердака по улице протопали два подвыпивших солдата сил противовоздушной обороны. Посмотрев на гудящие в небе немецкие бомбардировщики, они помахали им вслед.

— Спокойной ночи, фрицы! — хохотали солдаты. — Спокойной ночи! Спите без просыпу!

Кэтлин отпрянула от окна. Им ведь ничего не стоило заметить девушку и догадаться по ее лицу, розовому в свете всполохов далеких пожаров, что она не соблюдает светомаскировку.

В самую первую ночь, когда Кэтлин только-только поселилась в гостинице, она придвинула кровать к окну, чтобы всю ночь напролет любоваться городом. Кое-где над крышами можно было увидеть звезды. Иногда девушке мерещилось, что они подмигивают ей, а когда она присмотрелась внимательнее, оказалось, что эти звезды действительно то гаснут, то загораются вновь. Затем Кэтлин рассмотрела в небе силуэты аэростатов.

Вместо того чтобы занавешивать окно, она просто никогда не включала свет, хотя точно знала, что сделают с ней солдаты сил противовоздушной обороны, если заметят непорядок. Самое странное, что в воображении Кэтлин солдаты указывали и кричали не на нее. В мыслях девушки они улыбались и говорили: «Спи без просыпу».

Послышался стук в дверь.

— Эй, есть тут кто? — спросил женский голос.

Кто бы это ни был, она никуда не пойдет.

Девушка приоткрыла дверь.

— Здравствуйте.

— Извините, — проговорила Кэтлин.

— Ты о чем?

— Я…

— Да будет тебе, милая, пусти меня, на улице жуткий холод.

Кэтлин открыла дверь шире.

Незнакомка, стоявшая в коридоре, казалась пухлой и низенькой. У нее было грушеобразное лицо и искусственная завивка. Она тотчас прошмыгнула в комнату. Кэтлин пришлось шагнуть в сторону, чтобы уступить дорогу. Незваная гостья пошарила по стене рукой в поисках выключателя. Вспыхнул свет, однако, заметив незанавешенное окно, незнакомка вопросительно посмотрела на Кэтлин и вновь щелкнула выключателем.

— Ну ты даешь, — прошептала она.

Кэтлин помогла ей прикрепить к стеклу листы картона, заменявшие настоящие ставни. Затем они вновь зажгли свет. Теперь комната выглядела просто омерзительно: ярко освещенная каморка, самая что ни на есть конура. Кэтлин села, подсунув под себя руки, чтобы они не дрожали.

— Надо разжечь камин, — сказала гостья. Ее звали Маргарет. — В чем дело, милая? Хочешь домой? Соскучилась? Вот черт! — воскликнула она и обхватила себя руками. — Тут до смерти замерзнуть недолго!

Она зажгла газовую горелку и села рядом с Кэтлин на кровать, положив ей на плечо руку.

— Черт возьми, милашка, посмотри на себя! Кожа да кости. Больная, что ли?

Маргарет — старшая в семье, где, кроме нее, было еще пятеро детей, так что опыта в подобных вещах девушке не занимать. В последующие недели она взяла заботу о Кэтлин в свои руки.

— У тебя здесь совсем никого? Ни единой живой души?

Кэтлин покачала головой. Она написала профессору Арвену письмо, в котором просила о встрече, предлагала свои услуги в любом деле, где может быть ему полезна. Девушка тщательно подбирала слова, чтобы не дай бог не произвести впечатления наивной простушки, строго следовала правилам составления деловой корреспонденции: вверху письма — адрес, никаких намеков на обстоятельства их первой встречи или на предыдущее сотрудничество. Вероятно, письмо получилось слишком обтекаемым. Возможно, ей не нашлось места в памяти профессора. Так или иначе, ответа она так и не получила.

А вот у Маргарет было пять братьев, и письма от них приходили каждую неделю — если их пропускал армейский цензор. И тогда она читала их Кэтлин, ожидая, что та будет делать то же самое.

— Как, у тебя нет ни сестер, ни братьев? — Маргарет отказывалась верить своим ушам. — А двоюродных? Тоже нет? Ну хотя бы мать?

Новая подруга Кэтлин была общительна до невозможности и совала свой нос буквально во все.

— А какой у тебя размер обуви? — интересовалась она.

Или:

— У тебя на чулке кривой шов. Давай поправлю.

Не терпя никаких возражений, девушка принималась поправлять на Кэтлин чулок, не замечая, что больно щиплет ей ногу.

Кэтлин вскоре научилась, покачиваясь на чужих каблуках, проверять в зеркале швы на чулках — для этого надо было изловчиться и через плечо посмотреть на ноги. Всякий раз она отмечала про себя, что смотрится довольно соблазнительно.

— Где ты достаешь эти чулки? — как-то поинтересовалась она у своей новой знакомой.

— Не твоего ума дело. Вот посмотри, к чулкам полагается комбинация…

Маргарет кормила ее, одевала и обувала. Кэтлин стала для нее чем-то вроде не то куклы, не то домашнего животного.

Но чем отплатить Маргарет за ее доброту? Чем Кэтлин может порадовать подругу? Какие развлечения предложить? Постепенно девушке стало ясно, что отстраненное любопытство, которому ее учил Джон Арвен, тоже имеет свои пределы. Увы, холодная рассудочность годится не для любой ситуации.

И тогда до Кэтлин дошло, как мало знает она о том, что такое жизнь.


Затем наступил неприятный момент, когда Кэтлин осознала, кто она такая. Игрушка, которую Маргарет нашла себе, пока не подвернется что-то поинтереснее. Потому что в глубине души ее новая подруга тосковала по мужчинам.

Когда Маргарет встречалась с мужчиной, Кэтлин порой не видела ее день, а то и два.

Для Маргарет время, проведенное в мужском обществе, было вехами биографии: вечер в кино или в пабе, шепот на лестнице, ночи, когда она вообще не приходила домой. Когда же солдатский отпуск подходил к концу, наступал момент расставания, и носильщик был вынужден отрывать ее руку от поручня набиравшего скорость поезда. Дым, клубы пара, сажа. Но все это лишь подстегивало ее аппетит. Стоило тоске слегка приутихнуть, как через неделю-другую уже подворачивался кто-то другой, И снова вечер в кино, и вновь мужская рука на талии.

Она стоит столько, сколько стоит, как говаривала когда-то мать Кэтлин. Маргарет была, что называется, товаром б/у, но даже если взять на вооружение метод отстраненного наблюдения, это мало что давало в плане познания жизни.

— Не хочешь пойти со мной в «Четыре перышка»? — как-то раз спросила Маргарет.

— Почему бы нет? — откликнулась Кэтлин, понимая, что совершает опрометчивый поступок.

И они принялись прихорашиваться. Маргарет помогла подруге накраситься. Она густо обвела свои собственные глаза углем и наложила на ресницы тушь — наверное, чтобы это отвлекало внимание потенциального хахаля от ее желтых зубов. Тот же самый прием она применила и в отношении Кэтлин.

— Просто прелесть, — сказала та, словно завороженная глядя в зеркало на египетскую принцессу, представшую ее взору.

— Ничего хорошего, — возразила Маргарет и, открутив крышку с баночки с кольдкремом, велела стереть с глаз обводку. — Давай-ка попробуем что-то другое.

«Четыре перышка» — низкопробное, обшарпанное питейное заведение. Повсюду валяются объедки, пол засыпан опилками, черными и липкими, от чего подошвы и каблуки вечно в какой-то дряни. Народу в тот вечер было полно, буквально не протолкнуться. Маргарет вела Кэтлин за собой — опустив голову, выставив локти, этакий живой таран. Увы, встречный людской поток разлучил их. Кэтлин попыталась окликнуть подругу. Но Маргарет, которой не терпелось добраться до стойки, ее не услышала, и тогда Кэтлин решила, что будет ждать, стоя на одном месте. Однако толпа увлекла ее — словно речное течение сломанную тростинку — дальше, в другую часть заведения. Неожиданно людской поток изменил свой курс и вынес девушку прямо к стойке.

— Как тебя зовут, милашка?

Голос показался составной частью стоявшего в баре гула.

И тогда в руку Кэтлин уперся чей-то палец.

— Привет, как тебя звать?

Девушка обернулась.

Дома голос ее звучал так, как надо. Здесь же она неожиданно для себя оказалась из разряда, как принято говорить, «ниже не бывает». Ее акцент, такой естественный и певучий в Дареме, здесь напоминал скрип ржавых дверных петель — резкий, пронзительный, немелодичный. Кэтлин уже давно усвоила для себя простую истину: никогда не заговаривать первой, а уж если говорить, то тихо.

— Кэтлин, — произнесла она еле слышно. Ответом стала широкая улыбка — так ей никто не улыбался за всю жизнь.

— Кэтрин?..

Девушка кивнула и рискнула посмотреть незнакомцу в глаза, однако взгляд остановился на подбородке — гладком и розовом.

Подбородок поинтересовался, не хочется ли «милашке» чего-нибудь выпить. Она попросила розового джина — единственный напиток, чье называние было ей известно. Накануне они с Маргарет ходили в кино, и Кэтлин запомнилось, что в фильме героиня в платье из крошечных зеркальных осколков заказывала себе в шикарном баре именно розовый джин.

Мужчина протянул девушке стакан, и их взгляды встретились. В глазах незнакомца плясали огоньки. Кэтлин это понравилось. Затем он улыбнулся, и ее взгляд тотчас переместился ниже, на его подбородок. Что ни говори, это был мужественный подбородок — гладкий, с ямочкой посередине.

Она отвернулась, чувствуя, что краснеет — как будто увидела нечто непристойное. Затем сделала глоток и едва не поперхнулась. Напиток оказался на вкус горьким, как кора дерева.

— И кто же ты такая? Чем занимаешься?

В то время Кэтлин еще не рассталась с надеждой стать той, кем ее видел Джон Арвен. Кто знает, вдруг он еще откликнется на письмо?

— Я счетная машина, — сказала она.

— Вот как?

— Можете спросить меня что угодно, — улыбнулась девушка, и это было не ложью, а простой констатацией факта. Действительно, почему бы нет?

Ее собеседник усмехнулся.

— Квадратный корень из ста сорока четырех.

— Двенадцать.

— Отлично. — Он даже рассмеялся.

Кэтлин же сморщила нос и попыталась сделать очередной глоток розового джина. Тотчас обожгло горло, но она досчитала про себя до пяти и рискнула сделать очередной вдох.

— Можете спросить что-нибудь еще.

— Хорошо, а квадратный корень из ста сорока пяти? — спросил незнакомец с таким видом, будто ничего проще в мире не существует.

Впрочем, для нее так оно и было.

— Двенадцать целых, ноль-четыре-один-пять-девять-четыре-пять-семь-восемь-восемь… в чем дело?

Улыбка ее собеседника пропала напрочь. Он нахмурился и сложил на груди руки.

— Ты все придумала.

— Откуда тебе знать? — Этот вопрос задала Маргарет. Она выросла словно из-под земли и быстро протиснулась между ними.

— Все понятно, — произнес мужчина ледяным тоном. Судя по всему, он знал Маргарет. — Как я понимаю, это твоя подруга.

С этими словами незнакомец взял свой стакан и стал двигаться прочь от них вдоль стойки.

Кэтлин печально проводила его взглядом.

Маргарет схватила ее за руку и потащила вслед за собой к другому концу стойки, где прошипела ей прямо в ухо:

— Не видишь, что перед тобой легавый?

Кэтлин попыталась опять встретиться взглядом с новым знакомым, но он сидел к ней спиной, глядя в стакан. Ей ничего не оставалось, кроме как поверить Маргарет на слово, что это полицейский. Впрочем, мужчина мог быть кем угодно. Солдатом. Пожарным.

— Легавый! — не унималась Маргарет. — Это ж надо! Любезничать с легавым!..

Она уселась рядом с Кэтлин на мягкий пуф — в углу, почти рядом с туалетом. К подругам тотчас подвалили два матроса и спросили, чего они желают выпить.

— Так что вам принести? — поинтересовался тот, что постарше. У него была красная физиономия, от чего казалось, будто стоит до нее дотронуться, как тотчас начнет сочиться кровь.

— Мне светлый эль, — сказала Маргарет. — Спасибо, котик.

Она повернулась к подруге. При одной только мысли о розовом джине Кэтлин стало тошно, но никаких других напитков она не знала.

— Два светлых эля, — ответила за нее Маргарет.

Матросик помоложе тотчас помчался выполнять заказ. Он был на редкость долговязым, со светлыми волосами, которые, несмотря на устав, торчали во все стороны. В переполненном баре парень производил впечатление юного симпатичного пугала.

Каким-то судорожным движением — будто закрылся складной нож — матрос постарше наклонился вперед, а затем вновь откинулся на спинку стула.

— Уф-ф! — произнес он. Это был невысокий, приземистый человек, чье тело уже давно утратило юношескую гибкость. Устроившись на стуле, он таким же судорожным движением нашел удобное положение для рук. Кстати, руки у него тоже были красные.

Звали его Дик. Дик Джинкс. Довольно странное имечко для матроса.

— А вы что будете пить? — поинтересовалась Кэтлин. Надо было ведь как-то поддержать разговор.

— Пойло, — осклабился Дик, и его опухшее лицо собралось складками, от чего почудилось, что оно вот-вот лопнет. Он имел в виду разливное пиво. — Потому что пойло на то и пойло, чтобы его пить.

Джинкс расхохотался, обнажив крупные неровные зубы. Весь вечер он развлекал Кэтлин своими прибаутками и сам же смеялся над ними, как будто шутку отпустил кто-то другой.

Как оказалось, матросы познакомились во время эвакуации из Дюнкерка. Можно сказать, судьба свела их вместе всего пару дней назад. У каждого имелась своя история про Дюнкерк. Молодой моряк — кстати, его знали Дональдом — начал первым. Похоже, он еще не привык к шумным компаниям, был каким-то нервным и дерганым, постоянно приглаживал свои непокорные волосы, но те упорно отказывались слушаться и продолжали торчать во все стороны. Начало его рассказа звучало почти героически. Во время эвакуации Дональд еще ходил в штатском, потому что был яхтсменом и присоединился к флотилии исключительно из чувства патриотизма. Накануне он попросил у отца его яхту. Кэтлин представила, как отец машет ему на прощание с причала рукой. Матросик говорил гладко. Почти как диктор Би-би-си. Интересно, каким образом на нем оказалась форма рядового матроса?

— Вы слышали про остров Хэйлинг? — поинтересовался Дональд.

— «Вы слышали про остров Хэйлинг»! — передразнил его Дик, и все покатились со смеху — на них даже стали оглядываться. Дональд залился краской. Он действительно был почти мальчишка. Маргарет положила ему руку на плечо.

— Продолжай, котик.

Но Дик уже давно дожидался своей очереди.

— Да они там просто обмочили себе портки!

Вот ему, в сущности, рассказывать было почти нечего, зато сам рассказ получился очень даже эмоциональным и ярким.

— Обмочили портки! — не унимался Джинкс, громко хохоча. Кэтлин могла заглянуть ему едва ли не в самое горло.

Дик с Дональдом проводили их до дома. На улице была жуткая темень. Кэтлин то и дело спотыкалась — да и как не спотыкаться, если идешь в чужих туфлях. Джинкс предложил ей свою руку. Девушка с благодарностью ухватилась за нее, буквально повиснув на локте у матроса. Неожиданно она с удивлением для себя обнаружила, что Дик невысок ростом. Едва-едва выше ее самой. Дональд шел медленно — или же Маргарет не давала ему уйти далеко вперед. Похоже, у подруги тоже проблемы с каблуками.

Кэтлин и Дик подошли к двери гостиницы первыми. Джинкс снял фуражку, словно приготовился к смотру своей персоны.

— Можно я как-нибудь зайду за тобой? Сходим куда-нибудь выпить, — предложил он.

— Как-нибудь — можно, — кивнула Кэтлин.

— Ты теперь знаешь, что я пью, — произнес он и вновь рассмеялся своим громоподобным смехом.

Даже глаза у него были красными.

— Пойло, — ответила она.

— Попала в самую точку, — усмехнулся Джинкс и шагнул к ней, словно она произнесла пароль. Затем взял руку Кэтлин в свою, и на лице у него появилось странное выражение — одновременно и какое-то пустое, и напряженное. Никто еще не смотрел на нее таким жадным взглядом. Интересно, чего он хочет, подумала девушка.

— Поцелуй меня, милашка. Всего разок. Один-единственный поцелуй.

Происходящее показалось Кэтлин настолько невероятным, что она хихикнула. Дик тотчас отпустил ее. Очевидно, он ожидал чего угодно, но только не такой реакции. Кэтлин притворилась, будто закашлялась.

— Мне что-то попало в горло, — сказала она. — Наверное, лягушка.

Ее шутка была ничем не хуже моряцких острот Дика, но Джинкс даже не улыбнулся. И тогда Кэтлин — скорее эксперимента ради — легонько прикоснулась губами к уголку его рта, тотчас ощутив запах пива и табака. Дик положил ей руку на талию, а сам чмокнул девушку в щеку. На какое-то мгновение Кэтлин почувствовала омерзение, представив его налитое кровью лицо и неестественно красные губы — словно боялась, что они оставят на ней несмываемое пятно. Но едва моряк отпустил ее, она тотчас захотела вновь испытать пережитое.

— Ну, тогда доброй ночи, — произнес Джинкс.

Вот и все.

Она шагнула внутрь и какое-то время ждала Маргарет. В холле никого не было. Кэтлин сбросила туфли — они были ей велики, да и каблук высоковат.

Устав ждать, она в одних чулках поднялась к себе наверх, неся туфли в руках. Затем сняла с себя комбинацию — тоже не ее, а Маргарет, — после чего отстегнула чулки, опять-таки не свои, и аккуратно сняла, чтобы не сделать затяжек.

Маргарет задерживалась. Кэтлин ничего не оставалось, как лечь спать. Она лежала в постели и ломала голову над тем, что могло задержать ее подругу. Что есть такого, чего она еще не знает?

А вот Маргарет наверняка знала, только не хотела рассказывать. В общем, она в очередной раз исчезла.


Миновала неделя, а Маргарет так и не вернулась.

Впрочем, Кэтлин не особенно переживала по этому поводу. Она уже успела привыкнуть к подобным исчезновениям своей товарки. Мужчины лишь на какое-то время вторгались в их девичью дружбу. Вот и на этот раз, ожидая, когда очередной ухажер подруги отбудет на фронт, Кэтлин пыталась стряхнуть с себя чувство одиночества. Она даже рискнула спуститься вниз, в холл.

В их гостинице обитали стенографистки, телеграфистки и такие же, как и она сама, начинающие официантки из пабов на Стрэнде и Оксфорд-стрит. Эти рослые, мужеподобные девицы вселяли в Кэтлин ужас. Правда, теперь девушка знала, когда нужно улыбнуться, что сказать, входя в гостиную, понимала, какие жесты здесь приняты. Она обожала слушать их разговоры. Здесь разговаривали совсем на другом языке — примерно на том же, что и Маргарет.

— И тут я ей говорю…

— А он мне говорит…

По ночам обрывки их странных бесед кружились над Кэтлин, вторгались в ее сны подобно словесной шрапнели — яркие, резкие и нереальные. Билли сбрасывает на Берлин листовки, Бекки крутит любовь с пожарными, причем сразу с двумя. Дэвид хочет, чтобы я ему дала. Джеймс купил мне кольцо…

Каждый вечер, собираясь кто в кино, кто на танцы, кто на свидание то с одним парнем, то с другим, они обычно слушали по радио сводку новостей. И тогда наименования городов, павших под натиском фашистов, звучали почти как сценические монологи. Капитулировала Норвегия. В Датском королевстве тоже не все ладно. Вылетая из приемника, названия стран взрывались невероятными фантазиями, а сам приемник — огромный ящик красного дерева — гордо красовался на самом видном месте.

Однажды ранним вечером Кэтлин сидела в гостиной, слушая радио и вдыхая пары ацетона, пока другие девушки красили лаком ногти. Неожиданно в дверь постучали.

Как оказалось, пришли к ней.

— Помнишь меня? — прогремел мужской голос, за которым последовал взрыв хохота.

На пороге стоял Дик Джинкс — мощный, приземистый, краснолицый матрос намного старше ее годами. Тот самый, что пару недель назад провожал Кэтлин до дому.

Девушка растерянно заморгала. Она уже давно решила, что Дик сейчас бороздит просторы Атлантики, сопровождая военные конвои или что-то в этом роде.

— Ну как, не ожидала меня увидеть?

Голос Джинкса, такой нахальный и самоуверенный, никак не гармонировал с волнением в его глазах. Он протянул руку — то ли для рукопожатия, то ли для того, чтобы сделать приветственный жест, однако замер, не доведя намерение до конца. Кэтлин показалось, что он просто не знает, как себя вести. Кстати, рука дрожала.

— Хо-хо! — хохотнул Джинкс. — Ты у меня как тихая гавань во время шторма!


Лондонские закаты были просто чудесны, особенно после того, как немцы начали бомбить столицу Британии по-настоящему. Город в клубах дыма, прощающийся с городом в камне.

— Дик?

— Хо-хо-хо! — пропел он.

— А где твой приятель?

Красная физиономия Дика потемнела. В сумерках она казалась куском полированного красного дерева.

— Этот педик? Этот голубой? Да черт с ним, с этим педрилой! — воскликнул он и вновь добавил неизменный смешок, не иначе как для того, чтобы смягчить впечатление от своих слов.

— Дик?..

— Как ты смотришь на то, чтобы прошвырнуться со мной? — Собственные слова явно рассмешили Джинкса. — Прошвырнуться! Это надо же!

— Дик?

— Ну так как? Я бы тебе чего-нибудь купил промочить горло. — Моряк подмигнул Кэтлин. — Ну что, согласна?

Девушка пристально посмотрела на него. Дик был готов к тому, чтобы прошвырнуться по городу, в ничуть не большей степени, нежели она сама. Матросская форма заношена до такой степени, что скорее напоминала лохмотья поденщика. С рукавов свисают обрывки позумента, из-под которых выглядывают выцветшие полоски ткани. Клеши, невыглаженные и бесформенные, подметают пол.

Кэтлин повела его за собой внутрь гостиницы, но он обогнал ее и вразвалочку зашагал первым. Девушка уловила его запах — это был запах чистоты, но какой-то отталкивающий: кажется, так пахнет карболка.

Кэтлин оставила моряка в холле, а сама побежала наверх переодеться. Она нервничала и потому торопилась. Неизвестно, что в ее отсутствие Дик наговорит другим девушкам. Время от времени у нее под ногами сотрясались доски — не иначе тому причиной его вечное «хо-хо!». Он словно находился прямо под ней, звал ее, присосавшись кроваво-красными губами к потолку наподобие огромной резиновой присоски.

Когда Кэтлин спустилась вниз, Дик сидел в кресле у радиоприемника. На его лице застыла омерзительная улыбка, губы — мертвенно-белые, костяшки пальцев — такого же цвета.

— Дик?.. — проговорила девушка испуганно.

Джинкс повернулся к ней, и его улыбка сделалась еще более отталкивающей.

— А! Ха-ха!..

Это был даже не хохот. Такое впечатление, будто ему не хватало воздуха. В следующее мгновение Дик, словно перочинный нож, резко разогнулся в талии, выпрямил спину и, слегка качнувшись на толстых подметках, направился к выходу. Кэтлин засеменила следом.

Мимо них прошуршало колесами такси. Дик остановил его.

— Ну как, дадим стране жару?..

Сидя в такси, Джинкс попытался немного расслабиться.

— Ух! — выдохнул он.

— Ах! — вздохнула она.

— И чем ты без меня занималась, киска? — поинтересовался Дик.

— У нас на прошлой неделе бомбой пробило крышу, — сказала Кэтлин. — Плиты вышли из строя на целый день.

— Ха! — отозвался он.

В прошлый раз, провожая ее из паба, Джинкс поинтересовался, чем она зарабатывает на жизнь. Кэтлин поначалу было стыдно признаться, что она, по сути дела, никто — девушка еще не оставила надежды стать той, кого в ней разглядел Мудрец, — но потом она решила, что разумней всего сказать правду. Да, она учится на официантку.

— Сначала пришел пожарный, чтобы ее обезвредить, а после него — солдат…

— Хо! — прокомментировал Дик. Он приоткрыл рот, чтобы вновь хохотнуть, но тот сегодня был каким-то бесформенным, словно рваная рана.

— Повсюду валялась осыпавшаяся штукатурка, — продолжала тем временем Кэтлин. — Но мы не закрывались, даже подавали суп…

Джинкс что-то промычал себе под нос. Девушка оборвала свой рассказ на полуслове.

— Так что там?

— Ты о чем?

Он решительно тряхнул головой и сказал:

— Ничего особенного. Продолжай. Значит, суп. Это надо же.

Кэтлин для смелости набрала полную грудь воздуха.

— Все обойдется, — произнес Джинкс.

— Что — все?

Он непонимающе посмотрел на девушку.

— Все. Я, например. Мы. — Дик попытался изобразить улыбку. Впрочем, улыбка получилась и не улыбка вовсе. — Ха! — Кажется, к нему вернулась прежняя игривость. — Пройдемся и обойдемся.

Они свернули на Сент-Джайлз-стрит.

— Приехали, — сказал Джинкс таксисту.

В восточном направлении было страшно смотреть — куда ни глянь, сплошные развалины. Вдоль улицы к собору Святого Павла тянулись ряды одинаковых кирпичных домов, белесых от обвалившейся штукатурки. Дик и Кэтлин старались не ступать на тротуар. Кое-где полуразрушенные стены еще не успели снести, и они стояли, покосившись и грозя обрушиться в любую минуту. Иногда вдали, в конце очередной унылой улочки, маячил сам собор. Кэтлин понятия не имела, куда ее вел моряк. Понемногу ей стало страшно.

Что касается самого Джинкса, то, похоже, запах влажной штукатурки вселял в него бодрость. Он на ходу энергично размахивал ее рукой, словно они с Кэтлин прогуливались где-нибудь в парке.

— Дик!

Моряк отпустил ее руку, довольно улыбнулся и устремился куда-то вперед.

— Дик!..

Он вприпрыжку припустил вдоль темной улицы.

— Дик, куда мы идем?

Кэтлин уже успела натереть себе пятку. Отправляясь на свидание, девушка не стала надевать башмаки на низком каблуке, и теперь у нее ныли ноги.

— Дик! — крикнула она ему вслед. — Дик!..

На ее руку легла мужская ладонь. Кэтлин испуганно вздрогнула и попыталась высвободиться. Слава богу, это был Дик.

— Не заходись, — заворковал моряк. — Спокойней! Торопиться некуда.

Словно это она убежала от него, а не он от нее.

Дик и Кэтлин свернули в северном направлении, затем снова на восток и снова на север — впрочем, на север ли? В принципе они могли идти куда угодно.

— Дик, где мы?

— Какая разница! Спокойней! — усмехнулся Джинкс. Словечко, которым он хотел развеять ее тревогу, прицепилось к нему словно репей. У него никак не получалось избавиться от него. — Спокойней. Главное, не бери в голову.

Он рассмеялся и обхватил девушку.

Кэтлин повисла в его объятиях, трясясь от страха. Ночь выдалась лунной, но голова Дика загораживала полнеба.

— Ну-ну, детка, только не плачь. Слышишь?

Джинкс отпустил девушку, так и не поцеловав. Вместо этого он взял ее за руку и бросил взгляд вдоль улицы.

— Дик, — прошептала она еле слышно. — Мы оттуда пришли…

Но он пожал плечами и потянул ее за собой — туда, где они только что шли, и вскоре — судя по всему, наугад, — свернул налево.

И тогда Кэтлин поняла — они с ним никуда не шли, ни в бар, ни в кино.

Фасады зданий на одной стороне улицы были снесены полностью, от чего сами дома теперь ужасно напоминали кукольные домики. В лунном свете внутри призрачно белели обои.

Дик еще сильнее сжал руку девушки.

— Уже лучше, — произнес он. — Главное, идти вперед. Потому что после ни согнуться, ни разогнуться. Понимаешь, о чем я? Если хочешь, можешь попробовать.

Неожиданно он остановился, схватил ее ладонь и прижал к своей руке выше локтя — туда, где буграми выпирали мышцы. Кэтлин почувствовала, как по коже пробежала дрожь.

У нее под каблуком хрустнул кусок обвалившейся штукатурки.

— После чего? — спросила она.

— После того, как меня тряханет, — ответил моряк. — После того, как он устроит мне трясучку. Мой приятель фокусник. Мой приятель, ха-ха!..

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Это кое-что новое.

По пятке стекает что-то мокрое и холодное. Не иначе, как она стерла до крови ногу. А еще Кэтлин никак не могла понять, что Дик хочет ей сказать.

— Закладывает! — крикнул он. — Закладывает уши!

В конце концов до нее дошло, что моряк сменил тему разговора. Он имел в виду что-то еще. Нечто такое, от чего можно избавиться, только если тебя «тряханет».

С ним явно случилось нечто ужасное.

Слова давались Джинксу с трудом, будто он пытался выцарапать их ногтем на школьной доске. С ним в море произошел какой-то кошмарный случай. Взрыв. Судно разломилось пополам. Дик шел ко дну. Он и один юнга оказались пойманы, словно в западне, глубоко в брюхе несчастного судна. И они шли ко дну вместе с кораблем. Джинкс рассказывал свою историю, и Кэтлин чувствовала, как у нее самой закладывает уши, как ледяная вода обволакивает ноги — сначала икры, потом колени. Она была вместе с ним там, в трюме. Ей не хватало воздуха.

На какую глубину успел погрузиться корабль к тому моменту, когда Дику все-таки удалось вырваться из западни? Юнга запаниковал. Набросился на него, впился ногтями. На какой глубине был Дик, когда он в последний раз вогнал голову юнги в перегородку трюма? На какой глубине он был, когда, набрав полную грудь воздуха, нырнул, на ощупь прополз вперед и, чувствуя, как грудь пылает огнем, высвободился из тонущего корабля?

— Глубоко, глубоко, — вздохнул Джинкс.

Главное — кричать, пояснил он. По мере того как поднимаешься вверх в толще воды, воздух в легких начинает расширяться. Приходится кричать, иначе легкие лопнут.

Они стояли совершенно одни посреди пустынной улицы. Вокруг ничего не различить, кроме серо-черного мрака.

— Вот так, — сказал Джинкс, отпуская руку девушки.

— Дик?

Казалось, моряк забыл о ее присутствии.

— Вот так, — повторил он.

Кэтлин потянулась к нему. Он был почти неразличим в темноте. Она дотронулась до его лица — и, к своему удивлению, обнаружила слезы.

— А-а-а-а-а-а!

Девушка отпрянула, хватая ртом воздух, и заткнула уши.

Дик пошел дальше, не оглядываясь. Она бросилась следом. Наверное, он забыл про нее. Через какое-то время Дик заговорил снова.

— На какой глубине? — Этот вопрос, казалось, не давал ему покоя. — Там, где все черно. Все — черно.

Он имел в виду воду.

— Мы пошли ко дну днем. Но опустились слишком глубоко. Когда я освободился, кругом была кромешная тьма.

Джинкс вновь остановился. Они вышли на площадь. Бомба попала в самую ее середину, и теперь по всей улице валялись комья земли. А еще листья. Ими были забиты канавы. В лунном свете деревья казались белесыми скелетами. Их ветви выглядели голыми, словно здесь уже наступила середина зимы.

— Там, в море, плавал всякий хлам. Обломки, вещи. С нашего судна. Какие-то медленно шли ко дну, другие плавали на поверхности. Свитер, библия, зубной протез, плюшевый мишка. Все какое-то бесцветное. Точь-в-точь как здесь. Как сейчас.

Джинкс остановился посреди улицы и стал оглядываться.

Он был прав — казалось, все вокруг утратило цвет. Ни единого яркого пятнышка. Ни огней светофора, ни луча фонарика. Они с ним словно попали в мир черно-белого кино.

Среди ветвей одного из деревьев повисла парковая скамейка. Причем совершенно целехонькая. Медная табличка на спинке подмигивала белым светом.

Где-то далеко впереди Кэтлин разглядела очертания вокзала Сент-Панкрас. Ага, вот куда их занесло.

— Дик! Дик? Куда мы идем?

Его взгляд был отсутствующим, словно он не понял вопроса. Девушка попыталась взять его за руку, но Джинкс сжал пальцы в кулак. Тогда она взяла его за локоть.

— Дик!

Он никак не отреагировал.

Значит, это все, удивилась про себя Кэтлин. Значит, им действительно некуда пойти…

— Дик! — прошептала она упавшим голосом. — Ты меня так и не поцелуешь?

Ей вспомнился его рот, кроваво-красный, как рваная рана.

— Дик, скажи, ответь мне, Дик! — Кэтлин прижалась к нему и провела рукой вверх по его рукаву.

Ее пальцы нащупали оторванный кусок позумента. Она сняла его с рукава — на ощупь похоже на металлическую фольгу.

Она отпустила его руку. Судя по всему, это действительно фольга — в такую заворачивают шоколадки.

Фольга, которую он прилепил к рукаву при помощи чего-то липкого. Если присмотреться, на китель там и здесь налипли мелкие обрезки.

Значит, вот как.

Кэтлин отпустила его руку. На душе сразу стало спокойно.

— Дик? Откуда ты?

Ей очень хотелось услышать ответ на этот вопрос.

Он назвал ей адрес в Фицровии. Переулок рядом с Гоуэр-стрит. Можно сказать, уже почти пришли. Возможно, они с самого начала направлялись именно в это место.

— И ты меня туда ведешь? — поинтересовалась Кэтлин.

Джинкс посмотрел ей в глаза.

— Ты хочешь, чтобы я пошла вместе с тобой?

К нему вернулся прежний похотливый вид.

— Дик, ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?

Она попыталась мысленно представить, где он может жить. Убогая меблированная комнатушка с картонными стенами.

Кэтлин посмотрела моряку в глаза — спокойно, без какой-либо страсти. С холодным рассудочным любопытством.

— Впрочем, какая разница, Дик, — сказала она. — Я иду с тобой.

Девушка представила себе его напряженные мышцы, пробегающую по коже дрожь, а также природу эксперимента, которому приготовилась себя подвергнуть.

Хромая, она повела его через Саутгемптон-роуд, а потом вокруг Блумсбери-сквер. Калитки, ведущие в частные садики, были все как одна на замке. Они свернули на Гоуэр-стрит. Кэтлин не обращала внимания на жилые дома, выискивая взглядом пансион.

— Вот мы и пришли, — произнес Джинкс.

Оказалось, это было совсем не то, что она думала. Никакой не пансион. Вполне приличного вида дом в георгианском стиле. Рядом с дверью — табличка с названием респектабельного философского общества.

Дик стоял рядом с Кэтлин на полированных мраморных ступенях, переминаясь с ноги на ногу. Что это было? Смущение? Предвкушение?

— Ты уверен, что это и есть то самое место? — уточнила она.

— Оно самое, — произнес Джинкс и подмигнул так, словно весь вечер был сплошной затянувшейся шуткой.

— Мы сейчас зайдем в дом?

Вопрос немного отрезвил его.

— Дик, в чем дело?

Его глаза расширились от желания.

— Поцелуй меня, детка, хотя бы разок.

Он что, не понял ее?

— Пойдем в дом, — повторила Кэтлин, взяв его за руку. — Пусти меня к себе.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась молодая женщина с сигаретой в зубах.

— Слушаю вас.

Кэтлин поспешно отступила.

— Что вам угодно?

Женщина оказалась высокого роста и вся какая-то нескладная. На ней была белая блузка с темной отделкой, а сама она производила впечатление особы с образованием, от чего Кэтлин стало немного не по себе. Дым от ее сигареты добрался до лица девушки. Запах был сильный и какой-то терпкий, от чего у Кэтлин моментально зачесались глаза.

Дик уставился вниз и переминался с ноги на ногу, словно нашкодивший школьник.

— Заходите внутрь, мистер Джинкс, — произнесла женщина, ничуть не удивившись его появлению. Потом раздавила окурок.

Дик шагнул в прихожую.

Кэтлин протянула руку, чтобы удержать его.

— Дик, ты куда?

Но он даже не заметил ее. Взгляд моряка был по-прежнему направлен вниз.

— Добрый вечер, Мириам.

Судя по всему, этой особе не понравилось, что к ней обращаются по имени. Она тотчас ощетинилась.

— Проходите же, мистер Джинкс, — сухо повторила она.

Неожиданно Кэтлин стало страшно.

— Дик! — выкрикнула она в надежде на то, что он одумается. — Дик, зачем тебе…

— Прекратите! — оборвала ее женщина по имени Мириам.

Кэтлин бросила взгляд внутрь помещения, надеясь увидеть Дика.

Но увидела не его, а шикарный вестибюль: люстра, красная ковровая дорожка на ступеньках лестницы в самом конце коридора; ряд закрытых дверей, крашенных белой краской. Подставка для зонтиков, вешалка с мужскими плащами.

Дик куда-то исчез.

Мириам стояла, положив руку на дверную ручку и наклонив голову, ожидая, когда же Кэтлин наконец удовлетворится увиденным и уйдет. Кэтлин, в свою очередь, пыталась рассмотреть ее лицо, но свет падал из-за спины Мириам, от чего в дверном проеме виднелся только ее силуэт.

— В таком случае доброй ночи! — Мириам приготовилась захлопнуть дверь.

— Подождите! — крикнула Кэтлин. — Скажите, он кто, матрос? То есть я хочу сказать, это правда, ведь по его словам… я имею в виду его форму. Он ведь все равно может быть матросом… скажите, мне надо это знать!

Но дверь захлопнулась прямо перед ее лицом. Постепенно огни в доме погасли один за другим.


Кэтлин пыталась смотреть на жизнь объективно. Таким манером она оберегала себя — даже от бомб и пожаров.

Другое дело, что в своих экспериментах девушка зашла слишком далеко, они стали выходить из-под ее контроля, а их результаты либо оказывались бессмысленными, либо могли означать все, что угодно. Более того, они то и дело противоречили друг другу. Незнакомые вещи опадали подобно листьям и уносились прочь — словно чувства, которые исчезали, стоит только перестать думать о них.

На следующий вечер после неудачного свидания с Диком Кэтлин отправилась вместе с другими постоялицами их пансиона в Королевскую оперу. Там регулярно устраивались танцы. Обыкновенные продавщицы и официантки вальсируют среди позолоты и шикарной, обитой красным бархатом мебели под небесно-голубым, как яйцо дрозда, куполом.

Вон, например, Маргарет — в красном ситцевом платье танцует с полицейским из паба. Проносясь в вальсе мимо Кэтлин, она одаряет подругу улыбкой от уха до уха. Вот только взгляд ее при этом остается ледяным.

Кэтлин сидит в дальнем углу зала, сложив руки на коленях, а тем временем где-то глубоко у нее внутри взрываются и исчезают незнакомые чувства. И дело не в том, что девушке понравился полицейский. И даже не в том, что она не переставала думать о нем с того самого вечера в «Четырех перышках». И Маргарет в принципе не сделала ничего дурного, когда увела ее, свою подругу, подальше от потенциального кавалера. Не очень даже важен обман Маргарет. Невелика беда. В общем, для переживаний нет особого повода. Просто сталкиваются и крушат друг друга последствия экспериментов — экспериментов в области мужчин, поступков в сфере дружбы. Кэтлин не давал покоя вопрос: а какие выводы надо сделать из всего этого?..

Рядом с собой она заметила Хэзел, соседку по пансиону. Желтое платье придавало коже этой девицы нездоровый оттенок, который так не любят мужчины. Мимо вновь пронеслась Маргарет — лица ее было почти не видно за массивным подбородком полицейского. Хэзел зевнула.

— Кэт, ты только посмотри на эту стерву!

Ага! Вот оно что! Выходит, Хэзел в курсе, что Маргарет отбила у нее полицейского? Интересно, что ее соседка скажет, если спросить открытым текстом, на что она намекает?

И так далее, и так далее. Все вокруг рушится, как костяшки домино. И чем больше экспериментов, тем хуже понимаешь, что к чему. Странно, ведь она все время пыталась смотреть миру в глаза холодно и бесстрастно, словно жизнь — это череда несложных задачек. Ряд вопросов, на которые всегда имеется ответ. И девушка ждала ответов на свои вопросы. Чувства же здесь ни при чем.

Кэтлин рассказала Хэзел о вечере, проведенном с Диком.

— О господи! — воскликнула та. — И тебе не было страшно?

Кэтлин покачала головой.

— Я бы позвала полицейского, — сказала Хэзел.

У нее на все был один ответ: «Я сейчас позову полицейского!»

Сначала люди приходили в замешательство от такой угрозы: кондукторы в автобусе, медлительные официантки, мужчины, которые на свою беду ненароком задели ее на улице. Однако вскоре всем становилось понятно, что перед ними просто круглая дура.


Блицкриг в самом разгаре. Бомбежки косят ряды лондонцев. Силы народа на исходе. И в то же время страх почти не ощущается. Детально разработанные планы по поддержанию общественного порядка оказались сущей ерундой: в них не было никакой надобности. Тысячи больничных коек в госпиталях от Кройдона до Мидлсекса как стояли, так и стоят пустые. Стоит только завыть сирене, как лондонцы устремляются в метро, а после отбоя вновь спокойно выходят на свет божий — причем по собственному желанию. Опасения, что бомбежки превратят народ в некое подобие троглодитов-морлоков из романа Уэллса, оказались досужей выдумкой.

Театры и кинозалы закрываются, как только с небес начинают падать бомбы, но затем тотчас открываются вновь. На чердаках Пламстеда и Элстри сценаристы-дебютанты, отупев от бомбежек, продираются сквозь тернии самовыражения, а ножницы цензора превращают плоды их трудов в стандартный набор типажей. Сломленный духом летчик; неунывающая продавщица; хладнокровный герой, ожидающий своего часа; стервозная нью-йоркская журналистка на высоченных шпильках, высказывающая высокомерные суждения; надежный, хоть и в вечном подпитии, работяга. Любой, кто прошел сквозь узкую калитку цензуры, превращается в человека с улицы, в символ толпы, а значит, утрачивает человеческие черты.

Каждый вечер после работы Кэтлин смотрит фильм, который неотличим от того, что она видела вчера. Может показаться, что это вообще одна и та же картина: серия вежливых диалогов, которые происходят в одинаковых белых интерьерах. Каждая комната обставлена со вкусом. Там всегда есть высокое, во всю стену зеркало, пачка сигарет на кофейном столике, а у окна курят, о чем-то беседуя, мужчина и женщина.

Эта красивая пара явно достигла некоего эмоционального кризиса. Мужчина говорит:

— Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что это значит?

Хотя люди на экране черно-белые, рот у мужчины кроваво-красный.

— Меня запросто могли убить!

Кэтлин просыпается и пытается вскрикнуть.


— Мне, пожалуйста, отбивную, — произносит бесцветный молодой человек, одиноко сидящий за столиком.

Карандаш в ее руке — сложный хирургический инструмент. И она понятия не имеет, как им пользоваться. Сами по себе, словно по волшебству, в блокноте возникают буквы…

Кэтлин удивленно моргает, глядя, как цвета вокруг нее превращаются в черно-белую гамму. Она на работе, стоит возле столика номер три. Девушка произносит машинально:

— Вы будете что-нибудь пить?

— Да-да. Мне чашку чая, пожалуйста.

Кэтлин выводит букву «Ч».

На протяжении всего дня она то и дело погружается в сон. Такое случается со всеми официантками — причем довольно часто. Практически любой разговор рано или поздно переходит на тему сна. Сколько часов полагается спать, какой сон полезней всего, где и когда лучше спится. Дженни — она работает на кухне — утверждает, что нет лучшего снотворного, чем чистка овощей в обеденный перерыв, когда бар заполняется народом. По ее словам, это дает возможность основательно вздремнуть минут пятнадцать — и «никаких снов».

Кэтлин ей завидует. Потому что, даже когда она не спит, ее жизнь полна сновидений — стоит просто закрыть глаза. Иногда невозможно толком понять, сон это или явь. Уже несколько раз с ней бывало так, что она завтракала, умывалась, одевалась, садилась в метро, спешила на работу — но потом неожиданно просыпалась дома, в постели, плохо понимая, где находится, — и, самое главное, совершенно деморализованная мыслью о том, что сквозь всю эту утреннюю рутину придется пройти снова и снова.

А недавно Кэтлин обнаружила, что теперь ее сны начали прятаться внутри других снов, и когда она просыпается, то просто оказывается в ином сновидении. Опять и опять, и каждая новая греза неприятнее, чем предыдущая, — жестче и реалистичнее. И кто скажет, где кончается эта череда видений и где начинается реальность?

Кэтлин не забыла, как Джон Арвен учил ее смотреть страху в глаза, ждать, когда тот отступит, а на его место придет рассудочное любопытство. Так ей говорил профессор. Девушка старалась прилежно следовать совету, однако прошлым вечером она увидела нечто такое, что подорвало в ней слепую уверенность в его правоте. Это был киноролик, в котором показывали мучения молодого дирижера — он руководил оркестром, состоявшим из беженцев.

Молодая женщина в меховом манто и в туфлях на высоких каблуках шагает по улицам лежащего в руинах города. Что это за город? Однозначно сказать невозможно. Нет никаких примет. Заголовки на обрывках газет, что летят вслед за ней вдоль по улице, путаясь под ногами, слишком неразборчивы. Ясно лишь одно — это современный город, совсем недавно разрушенный бомбардировками с воздуха.

Элегантная женщина придерживает воротник своего манто и с какой-то поразительной, невероятной легкостью шагает по улице, напоминающей русло реки, берега которой — груды обрушившейся штукатурки и битого кирпича. Она идет, и шпильки ее туфелек пускают по экрану солнечных зайчиков.

В конце концов, это — лишь кадры из кинокартины. Но даже они вынудили Кэтлин взглянуть на вещи по-новому. Нарочито плавные, подчеркнуто спокойные движения женщины из фильма свидетельствовали о том, что героиня полностью отрешилась от реальности, предпочитая жить в мире воспоминаний, жить — пусть даже мысленно — в городе, каким тот был до войны. Но с другой стороны, эта сцена могла значить нечто совершенно противоположное: психологически эта женщина полностью адаптировалась к бомбежкам.

Полное отрицание или полная покорность неизбежному? Куда бы Кэтлин ни направила свои стопы, жители Лондона повсюду живут словно во сне. Они не собираются смотреть войне в глаза. Они свыклись с бомбежками, приспособились и делают вид, будто ничего не замечают. Вернее, они сделали их частью своей жизни. На каждом шагу в окнах магазинов можно увидеть объявление «Работаем как обычно». Полный триумф бредовой реальности.

Город почти сровняли с землей, удивляется про себя Кэтлин, а мы продолжаем притворяться. Мы живы потому, что притворяемся.


Работать официанткой в баре «Лайонс» — это вам не что-нибудь. На такую работу не берут, что называется, с улицы. Кэтлин училась своему ремеслу. В помещении на верхнем этаже ей показывали, как сервировать обеденный стол. Самое главное: он должен выглядеть точно так же, как и все другие столы его размера, причем не только в этом заведении, а во всех ресторанах фирмы «Лайонс». Кэтлин уже умела сервировать стол на две, на четыре и даже на восемь персон. Она запомнила место каждого бокала, каждой рюмки, тарелки, вилки, каждого ножа, каждой ложки и каждой подставки. Главное в этом деле — точность. А Кэтлин любит все точное. Аккуратные складки, яркие блики, отбрасываемые начищенными до блеска бокалами, бутылками, тарелками и чашками, математически правильные складки на скатерти — во всем этом было нечто ностальгическое. В душе у девушки тотчас оживали воспоминания о кухне в родном доме, где все блестело и знало свое место, воспоминания о матери.

Смысл всей этой точности заключался в том, чтобы посетитель, сидя за столиком, скажем, на Пиккадилли, мог с тем же успехом находиться в заведении в Холборне; предполагалось, что обедающий клиент должен забыть, в какой части Лондона он находится. В идеале все рестораны фирмы «Лайонс» должны были слиться в его сознании в один ресторан, который существует в каком-то своем измерении. За привычными вещами — по крайней мере так предполагалось — скрывался совершенно иной мир, мир «Лайонс».

Сегодня вечером, у себя дома, в темноте, при свете далеких огней порта, она пишет письмо Мудрецу, Джону Арвену, или как его там.

Мы выживаем, потому что притворяемся. Жизнь — слишком сложная штука, слишком непредсказуемая. Жизнь противится всякому методу. Ее не подвергнешь анализу. Ее нельзя взять и положить под увеличительное стекло.

В этот момент Кэтлин просыпается. Прекрасные строки письма тают в воздухе.

Мрачная и исполненная решимости, она встает, включает свет, проверяет светомаскировку и садится писать письмо, на сей раз настоящее.

Уважаемый профессор Арвен, я так и не получила ответа на свое письмо от третьего числа…


На следующий вечер после работы Кэтлин делает для себя одно малоприятное открытие — автобусы ходят плохо. Сегодня у нее нет денег на кино, и она решает пойти домой пешком. Девушка идет вдоль разрушенных улиц, мимо искореженных велосипедов и зиккуратов из битого кирпича, мимо заграждений, возведенных из мешков с песком, мимо окон, на которые крест-накрест наклеены полоски бумаги. Воздух, хотя и сухой, пахнет сыростью — во всем виновата пыль от осыпавшейся штукатурки; она висит в воздухе, и хотя еще не поздно, небо уже приобрело красный оттенок. Кэтлин шагает по улице, а вокруг нее тем временем набирает силу потрясающий закат — наверное, чтобы немного порадовать лондонцев. Каких оттенков здесь только нет: зеленый, розовый, индиго, малиновый, лимонный. Башни и площади, туманные мосты и пыльные улицы. Несгибаемый город повис над городом каменным.

Кэтлин минует библиотеку и видит, что в нее попала бомба.

Крышу снесло взрывом, словно крышку с кастрюли, верхние этажи провалились в нижние. Фасад отсутствует. Потолочные балки торчат у стен подобно карандашам в банке, отчего некогда строгая геометрия залов становится почти неузнаваемой. Вдоль стен выстроились ряды книг. Они совсем не пострадали от бомбежки, даже несмотря на то, что верхний этаж, обрушившись, похоронил под собой центральные стеллажи.

К своему удивлению, Кэтлин замечает внутри разрушенной библиотеки шестерых или семерых мужчин. Они такие же, как она, — обычные люди, возвращаются с работы. На них пальто и шляпы. В руках — сумки или кожаные портфели. Люди двигаются друг мимо друга, погрузившись в собственные мысли, сосредоточенно разглядывая книжные корешки. Работаем как обычно.

Невысокий, неряшливого вида старик, одетый в нечто вроде стеганого халата — такие вышли из моды задолго до того, как она сама появилась на свет, — открывает сумку, достает оттуда книгу и обводит взглядом полки. Находит нужное место и ставит книгу туда, где ей полагается стоять.

— Мы выживаем, потому что притворяемся, — произносит Кэтлин.

Девушка идет к этим людям. Она теперь тоже в библиотеке — в тусклом вечернем свете осматривает полки, читает названия на корешках, склонив набок голову. Кэтлин прокладывает себе путь среди грозящих вот-вот обвалиться досок, бочком пробираясь мимо незнакомых ей мужчин, то и дело негромко бормоча «спасибо» или «извините». Она давит ногами обвалившуюся штукатурку. Каталожные карточки хлопают ее по лодыжкам словно крылья раненой птицы, пока она медленно и осторожно пробирается вдоль полок. Кэтлин окружают высокие, уставленные рядами книг стены, они заслоняют ее от реальной жизни, что течет снаружи. Постепенно ею овладевают фантазии, это вечное книжное «понарошку».

Она читает:

Если не считать стартовой установки, конструкция космического корабля не представляет особой трудности, поскольку возникают проблемы того же самого порядка, что и в случае подводной лодки. Естественно, что первые космические корабли будут чрезвычайно тесными и неудобными для проживания, однако ведь работать на них станут исключительно энтузиасты.

Это статья из философской энциклопедии, посвященная биологу Дж. Б. С. Холдейну. Сама энциклопедия настолько велика, что уместилась не в одном толстенном томе, а в двух — первый от «А» до «К», и второй — от «Л» до «Я». Кэтлин смотрит на страницу с выходными данными и вздрагивает от неожиданности. Там напечатаны имена редакторов. Первым значится Дж. Б. Пристли, вторым — его имя напечатано ниже и более мелким шрифтом — Дж. Д. Арвен.

Кэтлин чувствует, как ей на спину ложится чья-то рука. Девушка делает короткий шаг вперед, чтобы тот, кто стоит позади нее, смог пройти мимо, и ощущение прикосновения пропадает. Однако сам человек никуда не уходит. Кэтлин ощущает его присутствие. Он стоит чуть левее и ничего не читает, а рассматривает девушку. Свет постепенно меркнет. Буквы все труднее разобрать — они кажутся головастиками, кишащими в сером пруду страницы.

Один за другим посетители постепенно покидают библиотеку. Кэтлин прислушивается к их шагам: подметки шуршат по камню, полы пальто задевают доски; что-то сдвинулось с места; помещение наполнено непонятными звуками. Они доносятся из вигвама сломанных потолочных балок; их издает обугленный линолеум на полу и осыпавшаяся побелка.

И вновь ей на спину ложится чужая рука. Сердце бешено колотится в груди. Кэтлин замирает.

От мужчины исходит приятный аромат. Запах дегтярного мыла и лосьона после бритья плюс шерри, выпитый после обеда. Запах взрослого мужчины. Точно так же пахло от ее дяди, который был столь любезен с ней, потому что он — Кэтлин почти уверена в этом — и есть ее настоящий отец.

Рука опускается по ее спине все ниже, по ягодицам к разрезу в пальто. Затем скользит внутрь разреза и вновь оказывается снаружи.

Помнится, она тогда сказала матери: «Ты вышла замуж не за того человека». После этих слов уже не было дороги назад. Мать даже не пришла, чтобы проводить ее на поезд. Что ж, еще одно подтверждение тому, что Кэтлин права.

И вот теперь она стоит и ждет, когда ей вновь, уже в третий раз, на спину ляжет чужая рука. Неподалеку замешкались двое каких-то мужчин; они разглядывают полки у противоположной стены, там, где свет еще позволяет прочесть названия на корешках. Незнакомец — ее «дядя», ее настоящий отец, ее фантазия, что пустила росток посреди высоких, уставленных книгами стен, — ждет. Он не прикасается к ней, а просто стоит рядом — так близко, что девушка чувствует его запах. Это запах сигар, которые ее дядя курил, сидя за рулем автомобиля. Их знаменитые «деловые поездки», как обычно донельзя срочные, донельзя важные, заканчивались пикником в каком-нибудь милом местечке. Он неизменно бывал добр с ней, шутил, улыбался. Кэтлин впитывала все, что было вокруг, с каждой минутой влюбляясь в него все больше и больше.

«Дорогой отец», — написала она ему, но так и не отправила письмо.

«Дорогой дядя», — этот листок тоже перекочевал в корзину для бумаг.

Интересно, понимает ли он, что дочь выяснила, кто он такой? Любопытно, а сам он это знает? Может, мать рассказала все, как есть. Или же отец догадался обо всем сам — после того как Кэтлин в один прекрасный день не явилась на работу?

И вот теперь он пришел за ней.

Неужели это он?..

В тени полуразрушенных стен ее фантазии расцветают пышным цветом.

Они оба ждут, когда останутся одни. Мужчина нагибается вперед и берет с полки книгу. Кэтлин не хочется видеть его лицо. Ей не хочется знать, кто он такой на самом деле — государственный служащий, какой-нибудь клерк, инспектор сточных канав. Она не желает знать о нем правду. Ей нужна ее мечта.

Между прочим, незнакомец берет в руки второй том энциклопедии — от «Л» до «Я».

Он становится почти вплотную к ней и водит краем книги по первому тому, который у нее в руках. Туда-сюда. Кэтлин разглядывает его большой палец. Ей виден крепкий, аккуратно подстриженный ноготь. Над косточкой фаланги небольшой шрам. Эта рука вполне может принадлежать ее дяде.

И тогда она делает для себя вывод: это действительно его рука.

Уже слишком темно, так что больше ничего не прочтешь. Ее дядя оборачивается, дабы убедиться, что они одни.

Да, они одни.

Он закрывает том от «Л» до «Я», делает шаг вперед и возвращает книгу на прежнее место. Кэтлин роняет свой том, от «А» до «К», и он падает на кучу мусора у ее ног. Какая разница, где ему быть.

Мужчина вздыхает и наклоняется поднять книгу.

Она не может удержаться и украдкой смотрит на «дядю». Увидев, что тот в шляпе, Кэтлин облегченно вздыхает. Да, он вполне может быть ее дядей. Девушка не разглядела его лица, но он все равно может быть тем, кем она хотела бы его видеть.

Подняв том, он ставит его на место рядом с его близнецом, а сам оборачивается к ней.

Она тотчас отворачивается.

Он берет ее за руку и разворачивает к себе лицом.

Она вырывается, стараясь не смотреть на него.

Он вновь хватает ее за руку.

И снова она отстраняется.

Кэтлин ощущает его дыхание — оно холодным облаком обволакивает ей затылок. Он вновь поймал ее — но на этот раз не за руку, а за плечо. Его рука давит, потому что теперь знает, чего ей хочется. Мужчина ведет Кэтлин вперед, через кучи обвалившейся штукатурки, к проему в стене.

Еще совсем недавно здесь был вход в читальный зал. Но читального зала здесь больше нет. По ту сторону дверного проема — нагромождение руин, лабиринт из обвалившихся кирпичей и обугленного дерева. Мужчина продолжает толкать Кэтлин вперед. Она спотыкается. Подворачивается нога. Девушка теряет равновесие и падает на колени. Ей больно, но она пытается превозмочь боль и встать. Колени разбиты в кровь. Чулки порваны. На одной ноге нет туфли.

Он протягивает к Кэтлин руки и стаскивает пальто с ее плеч. Ее руки безвольно повисают вдоль тела. Девушку бьет дрожь. Она ждет. Запустив одну руку ей за шею, другую за спину, мужчина валит ее на спину… Несмотря на боль в разбитых коленках, она сжимает ноги. Он запускает руку ей под платье и пытается стащить трусы.

Как он ни старается, трусы упорно отказываются стягиваться вниз. Выругавшись, мужчина отпускает ее. Кэтлин встает.

На этом все может закончиться. Как это ужасно. Как унизительно. Неужели она упустила свой шанс? Она задирает юбку в надежде удержать его. Одним быстрым движением стаскивает трусы. Сбрасывает с ноги оставшуюся туфлю. Она ждет.

Мужчина задирает на ней платье, все выше и выше, до самой талии, закидывая подол ей на грудь. Он скользит пальцами по ее спине, затем по ягодицам и наконец проникает между ягодицами.

Удивленная Кэтлин делает шаг прочь от него. Перед ней кусок стены. Кирпичная кладка, на которой виднеются остатки какой-то надписи — наверное, рекламного объявления. Она прислоняется к ней. Стена угрожающе качнулась, и Кэтлин становится страшно. Она слегка отстраняется от стены, оставив прижатыми только ладони, и расставляет пошире ноги.

Его пальцы скользят у нее между ягодиц все ниже и дальше. Мужчина берется одной рукой за ее лобок, а другой гладит по спине.

Он раскрывает половые губы Кэтлин, уже увлажненные. Проводит пальцем между ними, нащупывает самое чувствительное место и нажимает. Она всхлипывает. Он движется дальше. Полы его пальто щекочут ей икры.

Незнакомец стремительно проникает в Кэтлин — такое впечатление, что он загасил внутри нее сигару. Она вскрикивает. Он склоняется над ней и свободной рукой зажимает девушке рот. Она ощущает запах шерри, сигар и мыла, потом, закрыв глаза, лижет чужую ладонь. Мужчина рывком притягивает к себе ее голову.

Кэтлин представляет себе, как то же самое делает ее мать. Как выгибается, ища удовлетворения. Она дает фантазиям увлечь себя, но бесполезно. Та мать, которую она знает, — это женщина, которая привыкла смотреть бесстрастно в лицо жизненным радостям. Женщина, которая за каждой мечтой привыкла видеть неизбежную грязь. Под кожей ей всегда видится череп. Под платьем — рубище.

Именно поэтому, решает про себя Кэтлин, пока рот ее беззвучно стонет под чужой рукой, предложенный Мудрецом метод недостаточен. Нет, нельзя сказать, будто он неверен, но одного его мало. Потому что помимо всего прочего существует такая вещь, как физическое влечение. Оно не вписывается ни в какие методики.

— Ты только посмотри, что ты со мной сделала! — обычно говорила ей мать. Наверное, когда он кончил, она сказала ему то же самое — ее настоящему отцу.

— Ты только посмотри, что ты со мной сделал!

Картина получилась просто смехотворная, и Кэтлин не может сдержать смешок.

И тут же просыпается.

Мужская рука, что только что затыкала ей рот, исчезла.

Интересно, сколько времени она потеряла?

Она почти забыла о своей цели. И уже почти обернулась.

Его рука настигает ее в самый последний момент. Она сжимает ягодицы Кэтлин, не давая забыть, зачем она здесь. Этот ее сон, ее заветная фантазия — ощутить дядю внутри себя. Тем временем его пальцы изучают соседнее отверстие.

Послюнив большой палец, мужчина проникает ей между ягодиц и слегка надавливает, совершает круговые движения. Дыхание его учащается. Он выскальзывает из ее влагалища, подтягивает к себе бедра, принимает удобную позу, прижимает набухший член к ее анусу, издает стон. Из его члена сочится влага. Он все сильнее прижимается к Кэтлин и постепенно проникает в нее. Его движениям недостает ритма. И вновь девушку словно пронзает молния, и тело отказывается принять его, отказывается принять его… и наконец — уже неподвластное ее воле — покоряется, и он входит в Кэтлин по самую рукоять.

Мужчина не отпускает ее, пока она не перестает рыдать. Она чувствует его внутри себя. Она сжимает его своим телом. Постепенно, наслаждаясь каждым мгновением, она выталкивает его из себя, словно какашку.

Кэтлин выпрямляется и пытается отыскать туфли. Рука мужчины сжимает ее предплечье.

Охваченная омерзением, она отстраняется.

— Все нормально? — спрашивает он.

Это ее фантазия, а не его. Она ему ничего не скажет.

— Может, сходим куда-нибудь выпить чаю? — предлагает мужчина.

Надо, чтобы он заткнулся. Надо срочно от него избавиться. Как можно скорее. Как жаль, что у нее на шее не висит табличка с предупреждением «Не подходить близко». Придется что-то ему сказать. Да, но вот что?

Ей тотчас вспомнился моряк по имени Дик Джинкс. Что он там говорил про своего приятеля Дональда?

— Педик! — говорит она.

Ей слышно, что незнакомец екает, словно ему дали под дых.

— Голубой!

Напряжение между ними растет с каждой секундой. Внутренним взором Кэтлин уже видит, как сжимаются его кулаки, как белеют костяшки пальцев.

— Гомосек!

Она зажмуривает глаза, ожидая, что в любое мгновение он врежет ей по лицу. Ей страшно. А если дело не ограничится одними кулаками? Что, если он поднимет с пола кирпич? Но, увы, уже слишком поздно…

— Пошел в жопу! — кричит Кэтлин и считает до десяти, после чего открывает глаза.

И шестым чувством ощущает, что его рядом нет.

Пальто валяется у ее ног. Кэтлин поднимает его и набрасывает на плечи.

А вот и туфли. Слава богу, нашлись. Она надевает их.

Девушка еще не пришла в себя и все равно моментально узнает завывание сирен. Сколько времени прошло? Где она? Она одна или рядом кто-то есть?

Кэтлин оборачивается и… видит бомбу. Да-да, она видит, как та летит в воздухе, всей своей чудовищной массой устремляясь вниз, словно чудом сорвавшись с небес. Вот уж чего никто не желал бы увидеть в своей жизни. Нос бомбы поблескивает в лунном свете, а сама она с жутким свистом устремляется сквозь ветви дерева и вспарывает землю.

Кэтлин поднимается и — не торопясь, брассом — плывет по воздуху. Ее сверху обдает — нет, не штукатуркой, как она ожидала, а листьями. Птички с ярким оперением испуганно кружатся рядом с голым деревом. Почему перья такие яркие? Их крылья в огне.

Кэтлин ложится на спину и наблюдает за пылающими птицами.

И тут девушка просыпается.

Она одна. Улица дымится и трещит от языков пламени.

Кэтлин поднимается и садится. Прямо перед ней зияет огромная воронка. Кэтлин переводит взгляд на себя — оказывается, она вся перепачкана землей. Девушка встает, и комья земли падают с нее, а над головой пылающие птицы с криком устремляются в небеса, ближе к луне, и вскоре сливаются с ее сиянием. А внизу, где-то в глубине ее чрева, чужой сперматозоид, одинокий хвостатый бродяга, находит свою цель.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE