READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Бремя чисел

БАНЬШИ

Бейра, Мозамбик

Ноябрь 1992 года

В 1992 году жесточайшая засуха — другой такой местные жители не помнили — положила конец семнадцатилетней гражданской войне. В продовольственной помощи нуждалась даже плодородная провинция Горонгоза, что во внутренней части страны. С поездов, идущих на запад по железнодорожной ветке Бейра—Машипанда (контроль над ней переходил то к одной противоборствующей группировке, то к другой), — вооруженные люди сбрасывают под откос мешки с зерном. Мешки лопаются по швам. Спустя много дней после того, как прошел состав, мои подопечные, мальчишки из моего класса, еще ползали по обе стороны железнодорожного полотна, просеивая пригоршни гравия в поисках зерен.

В нашем районе царил такой хаос, что я без особых раздумий бросил работу и вернулся на побережье, обосновавшись в Бейре, втором по величине городе страны.

Бейра — портовый город. Его благосостояние зависит от западных соседей Мозамбика, не имеющих выхода к морю, и от оживленного сухопутного коридора, по которому те осуществляют торговлю с другими странами. Нападения на этот коридор со стороны вооруженных группировок РЕНАМО привели к тому, что Бейра осталась не у дел. Правительственная программа помощи голодающим, на которую возлагались такие надежды, себя не оправдала. Былое благополучие в город не вернулось. В результате улицы приобрели не слишком романтический облик безвременья. В Бейре не было ни света, ни воды, ни еды, ни канализации. Там остались одни лишь люди.

Крыша над головой — роскошь. В моем доме лестничные колодцы населяли целые семьи. Лифты не работали из-за отсутствия электричества, а потому самые дешевые квартиры в городе располагались на верхних этажах высотных зданий. По западным стандартам их нельзя было считать высотными, но из моей квартирки на десятом этаже открывался вид на весь город.

Впрочем, снять эту квартирку меня соблазнил не вид, а обыкновенное пианино, напомнившее о далеких днях детства. Антикварный музыкальный инструмент, когда-то привезенный из Португалии и брошенный колонистами при бегстве. Его крышка была закрыта, так что я не мог проверить звук. Но как только мне сказали, что квартира сдается вместе с пианино, я тотчас согласился, несмотря на кругленькую сумму, которую с меня содрали.

Большую часть дня я сидел на крошечном балконе, наблюдая за тем, как город сам себя пожирает. Поскольку найти дрова не представлялось возможным, а большинство городских окон не имели стекол и были затянуты лишь противомоскитной сеткой, жители Бейры решили, что в качестве топлива сгодятся оконные рамы. Когда и этот ресурс исчерпался, народ взялся за мебель. Потом те, у кого мебель закончилась, принялись снимать с петель двери. Вечером, когда дым десяти тысяч импровизированных очагов разъедал мне глаза, я уходил с балкона и ложился спать. На радиоприемник рассчитывать не приходилось: отыскать в разоренном городе батарейки было практически невозможно.

С пианино случилась целая история. Едва заселившись в квартиру, я первым делом взломал замок и, сняв с клавиш крышку, попытался что-нибудь сыграть. Инструмент издал жутковатые мертвые звуки, даже отдаленно не напоминавшие музыку. Тогда я приподнял верхнюю крышку и заглянул внутрь.

Струны были перерезаны.

К пианино прилагался стул. Сняв сиденье, я обнаружил, что внутри он битком набит нотами. Среди них нашелся «Хорошо темперированный клавир» Баха. Мне удалось, приложив невероятные усилия, выволочь пианино на балкон, где я и принялся играть: хлоп-хлоп-бум. Неделя шла за неделей, и моя исполнительская техника улучшилась настолько, что я стал улавливать подобие мелодии. Наконец-то пианинные молоточки начали попадать в цель, тишайшим образом ударяя по струнам моего воображения.

Я прекратил играть и посмотрел на дальнюю окраину, где вдоль кромки воды протянулась старая туристическая зона. Пляжные домики приспособили под жилье заполонившие побережье беженцы, которые толпами устремились к морю из растерзанной войной внутренней части страны. Я ужасом ждал, когда население Бейры вот-вот достигнет критической отметки. Казалось, город вопреки логике отчаянно стремился увеличить количество своих жителей. За двадцать лет скудного существования он научился обеспечивать свои нужды за счет собственных отбросов. Я представил себе, как это явление цепной реакцией распространяется по всему миру: иллюзорное, убого-самодостаточное существование.


На городской транспорт нельзя полагаться. Город пришел в упадок настолько, что давно привык обходиться без окружающего мира. Развлечения более чем скромны. На побережье всего несколько крошечных магазинчиков-баров, разместившихся в глинобитных хижинах. Время от времени — чаще всего ближе к вечеру — я отправлялся наугад в одно из таких заведений, порой даже ехал на своем пикапе, если удавалось раздобыть бензин.

Поскольку с транспортом дела обстояли скверно, любая машина превращалась в автобус. Ехать, не взяв пассажиров, означало привлечь к себе внимание полиции. Однажды, когда я отправился на машине к морю, один человек которого я подобрал, постучал по крыше кабины и показал неизвестную мне ранее дорогу к побережью. Еще несколько пассажиров, судя по всему, тоже знали эти места. Высадив попутчиков, я вскоре выехал к пляжу. Новый бар был огражден с трех сторон плетнем из тростника. Местечко, как мне показалось, было не лишено некоторой амбициозности. Бетонные столы и скамьи украшала мозаика из осколков керамики и зеркал. Зайдя под навес веранды, я увидел на стенах яркие росписи.

Стоявший у стойки белый парень с ярко выраженным австрийским акцентом явно «доставал» юную барменшу.

— Я знаю хозяев таких баров на всем побережье, — произнес он на жуткой мешанине немецкого и ломаного португальского.

Девушка бесстрастно покачала головой.

— Сука гребаная!

Откуда-то из внутреннего помещения появился белый мужчина — по виду профессиональный боксер — и встал рядом с девушкой.

— Вон отсюда! — рявкнул он, даже не глянув на наглого посетителя. Они с этим австрияком, видимо, уже раньше встречались, потому что парень поспешил отойти от стойки и направился к выходу.

— Тебе кранты, козел! — крикнул он. — Ты теперь оглядывайся на улице! Я тут кое-кого знаю!

Бармен моргнул. Это был крупный, рослый, хорошо сложенный мужчина, чисто выбритый, с короткой стрижкой. Близко посаженные глаза, колючий взгляд. Подкачали рот — маленький, с поджатыми губами — и слабовольный подбородок.

— Что за херню порол тут этот недоделок? — спросил он по-английски, ни к кому конкретно не обращаясь, когда австриец ушел. Я с удивлением уловил норфолкский акцент — с первого взгляда я принял бармена за южноафриканца, бура.

Я тут же вступил в разговор и перевел то, что сказал по-немецки этот юный наглец.

— Понятно.

— Примерно что-то в этом роде, — добавил я.

Подобными заведениями в здешних краях обычно владели местные, и мне не терпелось узнать, каким ветром занесло сюда европейца, что заставило его заниматься этим не слишком прибыльным делом. Из напитков в баре оказалось традиционное трио — «фанта», пиво «Карлсберг» с зеленой этикеткой и чибуку, отвратительное пойло местного производства, к которому я так и не привык. Подумалось, что бармен, как и я, должно быть, идеологический сторонник ФРЕЛИМО, социалистического правительства Мозамбика. Что иначе могло привести англичанина в эту нищую страну? Опять-таки, как и я, этот человек был среднего возраста и, судя по всему, принадлежал к породе людей, склонных к частой перемене мест. Для подобных ему типов дом давно превратился в далекое смутное воспоминание.

Бармен явно обрадовался возможности пообщаться с соотечественником, особенно после того как я предложил угостить его пивом. Он снял с полки бутылку «Карлсберга», мы вышли из бара и сели за столик под открытым небом.

Ник Дженкинс, представился он. Я немного рассказал о себе, упомянул о Горонгозе, с удивлением поймав себя на том, с каким удовольствием вспоминаю те времена, пусть даже просто чтобы как-то поддержать ни к чему не обязывающий разговор.

Мы заговорили о войне. Когда я поведал ему, как, несмотря на убеждения, стал работать учителем в центральной части страны, где при поддержке ЮАР хозяйничали боевики из РЕНАМО — и как прямо под носом у них я пропагандировал среди моих семи-восьмилетних подопечных марксизм, — Дженкинс усмехнулся.

Моя собственная жизнь, на взгляд стороннего наблюдателя насыщенная событиями, зависела от причудливых поворотов политической ситуации. А вот Ник Дженкинс, подобно всем истинным авантюристам, неким образом умел дистанцироваться от великих событий современности. В Мозамбике он уже второй раз. В первый раз его занесло сюда в конце шестидесятых, когда он работал на морских торговых линиях, связывавших внешний мир с Мапуту. Тогда этот город был старой колониальной столицей и назывался Лоренсу-Маркиш. Оттуда Дженкинс отправился на Карибы, где основал небольшую экспортно-импортную фирму.

— Меня занесло туда во второй раз, — усмехнулся он. — Меня вечно куда-то заносит.

Я быстро прикинул кое-что в уме.

— Должно быть, вы были тогда совсем молодым человеком. В первую вашу поездку на Карибы. Когда это было? В начале шестидесятых?

— Ну да, — кивнул Дженкинс. — Можно сказать, совсем сопляк.

Когда же он рассказал мне про Кубу, я усомнился в правдивости его истории.

— Шесть батальонов, — вздохнул он, вспоминая далекие годы. — Полторы тысячи человек. Это надо же!

— Так вы участвовали в высадке в Заливе Свиней?

— Не в самой высадке. Мы тогда стояли в Пуэрто-Кабесас, занимались там ремонтом. Корабль зафрахтовали. И нас вместе с ним. Мы были палубными матросами, а не десантниками.

Эта история, искусно слепленная из намеков, недомолвок и редких модных словечек, заворожила меня. Подумать только, семнадцатилетний паренек из английского захолустья оказался в 1961 году на гаванских пляжах! Такое просто не укладывалось в голове.

Но и это было еще не все. Как Дженкинс сообщил мне чуть позже, спустя пару лет (точнее, октябрьской ночью 1963 года), он мыл посуду в том самом ночном клубе, в который зашел Юрий Гагарин, Герой Советского Союза, первый человек, слетавший в космос. Космонавта Номер Один занесло в Гавану во время очередного всемирного турне дружбы. Ник Дженкинс оказался непревзойденным рассказчиком. Он ехидно расписал разношерстную свиту Гагарина — что ни пиджак, то поставщик оружия или партийный чин. Но самые едкие слова Дженкинс приберег для их жен: по его словам, это были жуткого вида тетки, одержимые переводами Неруды и Борхеса с испанского на русский. Он даже помнил, что Плайя-Хирон — бухта, где колонию кораллов якобы перепутали с водорослями, — дала название национальной награде Кубы, которой во время этого визита доброй воли Фидель Кастро удостоил первого космонавта планеты.

— Он показал мне ее прямо в баре. Юрий. Свою медаль. А я показал ему свой шрам. И Юрий рассмеялся и сказал мне: «Это тебе тоже награда за Плайя-Хирон!»

Меня так и подмывало спросить, на каком языке они общались. Нет, мне действительно было интересно, как мог Дженкинс свободно говорить с советским космонавтом по-русски. Если же учесть высоколобые литературные реминисценции и аллюзии, все эти перевранные имена и названия (вроде «Джорджи Боркисс» вместо Хорхе Борхеса), рассказ нового знакомого убедил меня: передо мной — непревзойденный авантюрист.

Когда мы собрались расходиться, было уже поздно. Наступила ночь. Керосин в лампе почти весь выгорел. Я подождал, пока Дженкинс закроет заведение, и вышел вместе с ним к тому месту, где были припаркованы наши машины. Мое затянувшееся молчание, видимо, подсказало ему, что пора закругляться, однако Дженкинс счел нужным завершить свою историю мощным финальным аккордом.

— Водоросли, это ж надо! — рассмеялся он. — Засранцы из американской разведки приняли кораллы за водоросли. Причем какие-то особенно гребаные кораллы. Я сразу почувствовал, как нас качнуло, и, не раздумывая, сиганул за борт. Просто чудо, что не напоролся на риф. — Дженкинс на мгновение задумался и добавил: — Но кое-кому не повезло.

«Лендровер» Дженкинса был припаркован всего в нескольких футах от моей «тойоты». Из-за облаков появилась луна, и я увидел, что машина моего нового знакомого, как будто пьяная, накренилась вправо. Прежде чем я догадался остановить Дженкинса, тот шагнул вперед, чтобы посмотреть, что случилось с его автомобилем. Он скрылся в темноте, продолжая бубнить:

— Я слышал, как они кричали в ночи. Я чувствовал запах крови…

В следующий миг раздался звук, напоминающей удар крикетной клюшкой по кочану капусты. Потом я услышал, как кто-то грузно повалился на песок. Дженкинс смолк на полуслове. Я, как идиот, бросился в его сторону.

Разглядеть что-либо в темноте было невозможно. Я вытянул вперед руки в надежде, что смогу дать отпор обидчику Дженкинса. Мне повезло — я споткнулся и полетел на землю, и тут же что-то, просвистев мимо моего правого уха, с размаху взрезалось в песок. Я мгновенно вцепился в этот предмет. Оказалось, что это палка. Мне удалось подняться. Я не рискнул вслепую размахивать доставшейся мне дубинкой, а вот обезоруженный враг осмелился выскочить из тени на освещенное светом луны пространство. Конечно же, это оказался юный австрияк. Я бросился на него с дубинкой наперевес. Оружие не слишком изящное — впрочем, наверное, за то время, пока мы с Дженкинсом выпивали в баре, парень лучше не нашел. Мне не оставалось ничего другого, как ткнуть его концом палки прямо в солнечное сплетение. Австрияк полетел на землю и рухнул в паре шагов от меня. Дженкинс уже успел вскочить на ноги. В следующий миг он набросился на поверженного врага и несколько раз как-то странно взмахнул рукой над его физиономией, которую тут же залило кровью.

— Боже!.. — вырвалось у меня.

Дженкинс отпустил парня и зашагал к бару. Избитый австриец заковылял в противоположном направлении, прижимая к лицу руки.

Я последовал за Дженкинсом. Ночь была прекрасна, темное небо казалось белесым от высыпавших на нем звезд. Накатывавшие на берег волны мерцали слабым зеленоватым светом. Дженкинс опустился на колени и принялся смывать кровь с ножа, после чего аккуратно вытер лезвие о рубашку.

— Всегда доводишь дело до конца? — спросил я.

Он ничего не ответил и, набрав пригоршню воды, принялся смывать кровь со ссадины на голове.

Закончив с этой процедурой, Дженкинс опустился на песок.

— Нам не на что было надеяться, — сказал он, и его лицо приняло бесстрастное выражение. Я так и не понял, что имел в виду бармен — сегодняшнюю драку или далекий день 16 апреля 1961 года. Впрочем, какая разница. Годы войны закалили меня, жестокость Дженкинса не была мне в новинку, но это еще не значит, что я ее одобрял.

Я помог ему встать и отвел к тому месту, где стояли машины. Австриец снова куда-то исчез. Я посадил Дженкинса на пассажирское сиденье моей «тойоты», врубил свет и осмотрел полученную им рану. За ухом у него, капая на воротничок рубашки, все еще сочилась кровь, однако сама ссадина, к счастью, оказалась пустяковой. Морская вода приостановила кровотечение. Я проверил зрачки Дженкинса и попросил вытянуть вперед руки. Насколько я мог судить, никаких признаков сотрясения мозга не было.

— Посиди тихо, — посоветовал я ему, взял фонарик и отправился посмотреть, что там такого успел натворить с «лендровером» этот сопляк-австриец.

Никакого другого ущерба, кроме пары пропоротых шин, я не обнаружил. Когда я вернулся к пикапу, Дженкинса там не оказалось. Я позвал его, но он так и не откликнулся. Инстинкт подсказывал мне, что самое лучшее в данной ситуации — как можно скорее слинять.

Но тут до меня донесся голос нового знакомого.

— Какой тогда в этом смысл, на хрен?! — орал Ник на плохом португальском. Даже на расстоянии я понял, что он кого-то отчитывает. — Будь я на месте грабителя, ты бы уже подох!

Эти слова Дженкинс уже не произнес, а прорычал. Я включил фонарик и направил его луч на бар. Ник Дженкинс, по всей видимости, находился где-то поблизости.

— Что? Где они? — ответил бармену незнакомый мне голос. — Да ведь у меня есть дубинка. Вот она, смотри!

Я подумал, что моему новому знакомому угрожают второй раз за вечер, и с тяжелым сердцем направился к задней двери бара. Дженкинс возвышался над каким-то человечком, стоявшим возле сторожевой будки, которая размером была едва ли больше собачьей конуры.

— Какого хера ты не стал зажигать свет?! — кричал бармен. — Надо было выйти ко входу!

Сторож, сраженный абсурдностью этой мысли, рассмеялся в ответ.

— Чтобы осветить дорогу грабителям? В темноте им хотя бы ничего не видно.

— А как бы их тогда увидел ты сам? Стал бы ждать, пока они все вынесут? Пойми, идиот, тут только что был один подонок. Он бродит где-то рядом. И что ты с ним будешь делать?

— Вот здесь моя хижина. Вот мое ружье. Я никогда не сплю, я все время слушаю…

— Давай ступай вперед! Он тебе ничего не сделает. А не то я сам сейчас возьмусь за твою работу! Найди его и скажи, чтобы поскорее убрался отсюда!

Дженкинс увидел меня и неожиданно утратил интерес к сторожу.

— Ладно, оставайся на месте! Пусть тебе глотку перережут, мне-то какая забота?

Осторожно проведя рукой по голове, Дженкинс подошел ко мне, и мы вместе вернулись к моему пикапу.

Я сказал ему, что у его автомобиля лишь проколоты шины, и, если не ошибаюсь, Ник воспринял это как хорошую новость.

— Сейчас такая темень, что мы все равно ничего не увидели бы, — пробурчал он. Я полез в карман за ключами, а Дженкинс продолжил свой рассказ, как будто за последние несколько минут с ним ничего не случилось. — Мы натыкались друг на друга. Ударялись лбами. Все что-то кричали. Большинство из нас не умели плавать…

После того, что произошло этой ночью, я начал терять терпение.

— Если ты попал в плен после неудачи в Заливе Свиней как враг Кубы, то как тебе удалось всего через пару лет устроиться на работу в гаванский ночной клуб?

— А мне дали всего два года, — произнес Ник с таким удивлением, будто я и сам должен знать ответ на вопрос. — Двадцать два месяца заключения в Ла-Кабанье. Я ведь был еще совершенным сопляком, и все это видели.

Он подался вперед и пригнулся, чтобы я посмотрел на его коротко стриженную голову и убедился в правдивости излагаемой им истории.

— Вот, — сказал бармен, тыча пальцем куда-то ниже раны, нанесенной австрийцем.

Там вроде бы имелся шрам, полученный, по его словам, в результате сильного удара двадцать шесть лет назад. В тот день, когда в Заливе Свиней провалилась организованная при поддержке ЦРУ вылазка кубинских контрас, разъяренный кубинский рыбак со всей дури огрел его веслом по башке.

— Старый засранец, вот он кто. Увидел, что я прячусь в его лодке. — Дженкинс рассмеялся, не поднимая головы. — Тонущий корабль. Ночь. Коралловый риф. Темнотища хоть глаз коли. Рядом рвутся снаряды, свистят пули. Бог знает, что творится. А я отделался одним лишь этим боевым шрамом.

После сегодняшней потасовки ему следовало бы наложить пару швов. Разглядеть старый боевой шрам мне так и не удалось.

Дженкинс выпрямился — явно слишком быстро, потому что тут же застонал и схватился за голову.

— Этот говнюк, кажется, саданул меня по тому же самому месту. Да, похоже, что так…

В следующее мгновение я включил передние фары. На некотором расстоянии от нас стоял заляпанный кровью австриец.

Я подъехал к нему. От болевого шока парень явно плохо соображал: он даже не подумал отступить в сторону.

— Что будем делать? — спросил я.

— Разберемся. Помоги мне.

Мы вылезли из машины и подошли к незадачливому забияке. Дженкинс взял его за руки, я — за ноги. Не обращая внимания на протесты австрийца, мы погрузили его на заднее сиденье «тойоты». Где-то на въезде в город недавно открылось несколько неправительственных организаций, и если мы вывалим парня перед нужными воротами, какой-нибудь добросердечный врач-швед вскоре осмотрит его и окажет необходимую помощь.


Лондон — Йоханнесбург

Сентябрь 1998 года

Аэропорт Хитроу. Авиалайнер тяжело разворачивается и запускает двигатели. Актрису кино и телевидения Стейси Чавес рывком отбрасывает на спинку кресла.

Ускорение неожиданно оказывается даже приятным — чехол кресла надежным коконом обволакивает ее тощее, высохшее тело, защищая от повреждений. Увы, как только самолет отрывается от земли, это ощущение исчезает, и Стейси понимает, что совершила ужасную ошибку.

«Все время думаю о том, как ты поживаешь, — написал ей недавно отец с опозданием как минимум в четверть века. Интересно, откуда у него адрес ее электронной почты? — В клинике мне не сказали ничего вразумительного. Просто переслали счета за твое лечение».

Ее отец, Мозес Чавес — человек, которого разыскивает полиция.

Стейси летит в Мозамбик, чтобы сняться в коротком документальном фильме про обезвреживание противопехотных мин. Три года назад в земле этой страны сидело примерно три миллиона этих смертоносных штуковин. До сих пор неизвестно, сколько еще мин оторвут гениталии крестьянам или головы любопытным детишкам, которые только что научились ходить. Ее продюсер Оуэн брал интервью у представителей почти десятка организаций, занимающихся разминированием, и ему сказали, что решить эту проблему окончательно не удастся никогда.

Самолет проваливается то в одну воздушную яму, то в другую, и Стейси судорожно хватается за подлокотники кресла. Ей страшно, но она боится не самого полета, а этих бросков вверх и вниз. После нескольких лет болезни они напоминают ей трепетание собственного заморенного голодом сердца.

Примерно через двадцать четыре часа Стейси будет стоять перед видеокамерой, защищенная от палящих лучей кевларовой накидкой и пластмассовым козырьком — в прошлом году в Анголе в таком наряде выступала принцесса Диана. Ничего хорошего ждать не приходится. Нетрудно представить, как таблоиды станут смаковать тему сходства ее похожей на вешалку фигуры с жертвами голода в Африке (знания Стейси о Черном континенте ограничиваются просмотром записи благотворительного концерта «Лайв эйд». Она убеждена, что все до единого африканцы по-прежнему страдают от хронического недоедания). Стейси ничего не стоит мысленно прокрутить в голове уродливые сравнения — задолго до того, как те будут опубликованы, — между ней и святой Дианой. «Кем она себя возомнила?» — зададут вопрос газетчики, и люди захихикают, прочитав это.

«Я видел твое имя в журналах, но не верил тому, что там пишут, просто рассматривал фотоснимки. Похоже, ты чувствуешь себя сейчас гораздо лучше, это так?»

Да, после десяти лет добровольного отказа от пищи здоровье Стейси вряд ли полностью восстановится. Если она будет осторожна, то сердце не подведет. Но оно все-таки подведет. В этом заключается редкостная ирония: в то самое мгновение, когда ты решаешь, что хочешь жить, тебе напоминают, сколько лет ты добровольно сокращал собственную жизнь. Верно, Стейси совершила ужасную ошибку, и даже знаки внимания, которые ей оказывает Юэн Макгрегор, не заставят ее забыть об этом.

Он прикасается к ее запястью и одаривает улыбкой, в которой читается вопрос: «Как ты себя чувствуешь?» Его красивая, здоровая внешность унижает Стейси. Своим прикосновением он напоминает ей о ее собственной руке, а это неприятно. Кисть женщины, что впивается ногтями в синтетическую обивку кресла, эта скрюченная птичья лапка, которая прикреплена к иссушенному телу, целиком и полностью на ее совести. Стейси отнимает руку от кресла и рассматривает этот непривычный инструмент. Макгрегор, принимая движение за приглашение, берет ее ладонь в свою.

Макгрегор, звезда фильма «На игле», который собирается сняться в роли Оби Вана Кеноби в новых сериях Лукасовских «Звездных войн», летит вместе со Стейси до Йоханнесбурга. Стейси Чавес предстоит там трехчасовая передышка, после чего — на сей раз самолетом южноафриканской авиакомпании — она отправится в столицу Мозамбика, Мапуту. В течение последующей пары месяцев в разные места Африки прилетят еще девять других знаменитостей. Их смелые и неизменно позитивные по настрою документальные фильмы призваны поддержать ежегодную кампанию на телевидении.

На прошлой неделе Оуэн, продюсер Стейси, отправил ей для показа первые отснятые эпизоды. Материал оказался даже хуже, чем она предполагала. Что это за создание с мертвыми глазами, обесцвеченными волосами и неестественным химическим загаром? Неужели это она? Неужели это ее собственные мысли? Каждая фраза щедро приправлена словами-паразитами вроде «эксклюзив» и «брэнд».

Стиль работы Оуэна безжалостно эффективен. Сидя в баре «Блэкс» на Дин-стрит и попивая джин с тоником, Оуэн и Бенджамен, оператор, обстоятельно обсудили кадр за кадром. Любой оттенок чувств, любая реакция должны вписываться в заранее составленный сценарий. Такая методика позволяет сэкономить драгоценное время, но все эти торопливые репетиции напоминают Стейси — и в этом тоже есть ирония судьбы — «Грейндж-хилл», сериал из жизни школьников, благодаря которому она когда-то и стала звездой телеэкрана. А ведь ждала чего-то совершенно иного…

Из-за международной программы по обезвреживанию мин местечко, где будет сниматься фильм — оно называется Манхиса, — полно иностранцев. Оказавшись среди толп голландцев, англичан и американцев, Бенджамен после второго джина с тоником громогласно заявляет, что вырежет их к чертовой бабушке из отснятого материала, чтобы не мелькали в кадре.

Стейси тогда возмутилась — она не привыкла к документальным съемкам и плохо представляла себе, что это такое, — и выразила вслух свое несогласие. Действительно, какая разница?

— Одна белая рожа в кадре, и все летит псу под хвост! — заявил Оуэн, передавая официантке кредитную карточку.

Телевизор приковывает вас к дивану независимо оттого, что вы по нему смотрите. Такова реальность. Экзотику необходимо всячески подчеркивать, преувеличивать, гипертрофировать, раздувать, даже создавать, иначе своеобразие снимаемого места — столь очевидное для них, киношников, — просто не будет переведено на язык экрана. Ни Оуэн, ни Бенджамен ни разу не заикнулись о способности кинокамеры говорить правду.

Рядом катят сервировочный столик с напитками. Макгрегор заставляет ее распить с ним одну из мини-бутылочек шампанского, и, разговорившись, неосторожно соскальзывает на профессиональные темы.

— Ты снималась у Амиеля? — спрашивает он.

Джон Амиель — режиссер, создавший в восьмидесятые годы длиннющую сагу «Поющий детектив». Если повнимательнее присмотреться к третьей серии, то можно узнать среди прочих персонажей Стейси, стремительно покинувшую «Грейндж-хилл», сериал, который шел целых пять лет. Там она разгуливает в медсестринском халатике и белых ажурных чулочках, сияя ослепительной улыбкой. В настоящее время Амиель заново находит себя в Голливуде на новом поприще — в качестве постановщика боевиков. В его «Западне» Стейси должна была сыграть ту самую роль, которую впоследствии перехватила у нее Кэтрин Зета-Джонс.

— Что-то помешало, — говорит Макгрегору Стейси, глядя на него огромными, лукавыми, хотя и сильно ввалившимися глазищами, все еще не утратившими своего неповторимого блеска.

То, что она согласилась приехать сюда, то, что будет делать здесь, — ужасная ошибка. Положение усугубляется тем, что даже своего агента Стейси не может ни в чем обвинить. Разве не она сама стала ломиться в кабинеты кинопродюсеров едва ли не на следующий день по возвращении из Лос-Анджелеса, где лечилась от анорексии? Разве не она требовала работы, внимания прессы и киношного начальства? Разве не умоляла дать, ей шанс проявить себя в той самой иллюзорной жизни, которая столь безжалостно ее сломала?

Оглядываясь на свое ой какое многообещающее прошлое, Стейси ощущает его стерильность. Еще до того, как она попала в Голливуд, ей удалось низвести все свои страсти до уровня амбиций, а все амбиции — до некоего плана построения будущей карьеры. К тому времени, когда Стейси сдалась, она уже раскурочила свою жизнь, разобрала ее по винтикам, от чего казалось, будто все, что с ней происходит, случается в сотый или даже тысячный раз. Неудивительно, что смерть стала выглядеть чем-то вроде приятного разнообразия: согласитесь, в таком состоянии ума ничто (и менее всего успех) не способно разжечь интерес к жизни.

«Я хочу стать для тебя чем-то особым. Раньше дела у тебя шли хорошо, я же был скорее помехой. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я. Надеюсь, что в данный момент все обстоит иначе».

Стейси нужно найти что-то такое, что придаст смысл ее жизни. Что-то более серьезное.

— Кто заказывал специальное блюдо?

Вопрос стюардессы спасает ситуацию. Иначе страшно представить, что сказал бы Макгрегор в ответ на ее: «Что-то помешало!» Он наверняка в курсе. Ведь бульварные газетенки самых разных мастей разложили историю ее падения, что называется, по полочкам. Стейси Чавес, одаренный ребенок, красотка в гимнастическом купальнике с плаката, голливудская старлетка. Ее крушение. Полминуты клинической смерти на больничной каталке.

— Специальное? Это мне.

Что спасло ее? Знай Стейси точно, возможно, и слово «поправка» наполнилось бы для нее большим смыслом. «Пойти на поправку» — все равно что «заново обрести веру». Правда, ей ничего не известно ни о каком обретении веры.

Просто однажды утром она проснулась, поняла, что находится в больнице, и решила, что все-таки боится смерти. Все прочее — то, что у нее восстановился вес, стабилизировалось кровяное давление, из мочи исчезли кетоны — вполне логично проистекало из этого пробудившегося страха.

Что же случилось? Вряд ли это «победа над болезнью». Скорее Стейси поменяла свою любовь к смерти — такую всеобъемлющую, такую романтическую — на заурядный животный страх.

Чувство, что все позади — неотъемлемая часть ее нынешней жизни: необходимое последствие перехода к нормальному существованию. Однако как постыдно, как грустно осознавать, что все это время она зависала не на алкоголе, не на наркотиках или сексе, а всего лишь упивалась собственным бзиком. Умереть, чтобы ублажить себя, любимую… такое дано лишь избранным. Оказывается, куда сложнее уживаться с самой собой, хотя и не столь эффектно.

«Разумеется, я слышал о Деборе. Мне искренне жаль. Не было дня, когда бы я не думал о ней и о тебе». Мозес Чавес, беглый муж, беглый отец, пытается наверстать потерянные годы. «Надеюсь, твоей матери был обеспечен самый лучший уход. А тебе я могу чем-то помочь?» Хотя Мозеса разыскивает полиция трех континентов, он все же умудряется оплачивать медицинские счета своих ближайших родственников.

— Ну и как, оно сильно специальное? — спрашивает Макгрегор. Он не оставляет попыток втянуть ее в разговор.

— Что?

— Это специальное блюдо?

— Ну…

Стейси не знает, как ответить. Она разглядывает поднос-тарелку с несколькими отделениями для гарнира и лихорадочно думает, что сказать. Что-то такое, чтобы смутить собеседника или поставить его в неловкое положение. Например, что еда в самолетах напоминает ей больничную: там тоже каждый кусочек тщательно завернут в фольгу и уложен в пластиковый контейнер, будто донорский орган для трансплантации.

— Да, — отвечает она и пытается рассмеяться.

Ее специальное блюдо. Кровообращение Стейси напрямую зависит от скудных желаний ее тела, которое весит всего пять стоунов.[1] Программа восстановления веса, даже самая щадящая, предполагает дополнительную нагрузку на ослабленные внутренние органы. Она должна есть все, что перед ней поставят. Таково условие. Стейси не имеет права прятать пищу или пытаться делать вид, будто хоть немного поела. Правда, маловероятно — ведь курс лечения только-только закончился, — что она вновь поддастся своим старым обсессивно-компульсивным привычкам.

«Позвони мне. Пожалуйста».

Зато куда более вероятно, что на данном этапе реабилитации не выдержит ее бедное сердце.


Глазго, Великобритания

Пятница, 12 марта 1999 года

На человеке, стоявшем за стойкой в холле отеля, огненно-рыжий парик и дикий галстук-пропеллер. Для полного счастья он нацепил красный клоунский нос. Когда я появился на пороге, портье надавил на этот самый нос, и тот негромко пискнул.

— У вас заказан номер, — сообщил я ему. — Меня зовут Саул Коган.

Я вновь стал пользоваться своим настоящим именем. К чему мне какие-то там псевдонимы.

— Боюсь, ваш номер еще не вполне готов, сэр, — покачал головой портье, потом снова собрался ухватить себя за клоунский нос, но все же передумал.

— Это отель при аэропорте? — произнес я спокойно.

— Весьма сожалею, сэр…

— Вы представляете себе, сколько времени я не спал?

— Ваш номер, сэр, скоро будет готов, просто персонал сегодня утром работает чуть медленнее обычного.

— Попробую догадаться почему, — сказал я. — Ваши горничные расхаживают в гигантских башмаках.

— Угадали, сэр, — расплылся в улыбке портье. — Если пожелаете надеть такой же нос, сэр, — тут он указал на картонную коробку, в которой были грудой навалены клоунские причиндалы, — то мы сделаем так, что пять процентов вашего счета…

— Посмотрите на мое лицо.

— Это займет еще пару минут, сэр. Бар, в котором подают завтрак, уже открыт.

Я почти год проработал в местах, где единственной едой была нсима, разновидность каши… временами — лапша быстрого приготовления «Магги». Я почти двадцать часов питался тем, что предлагала мне авиакомпания, лишь бы только утолить мучивший меня голод. Жрать хотелось страшно. Я съедал все, что ставила передо мной стюардесса, насухо вылизывал пластиковую упаковку с маслом — мне не хватало крошечной порции. Как только я вошел в бар и увидел столы, которые ломились от свежих фруктов, чуть ли не десятка сортов мюслей, чаш с черносливом, сушеным инжиром, банановой стружкой, ореховой смесью, блюд с копченостями, сырами, от подносов с йогуртами — фруктовым, простым, греческим, — то понял, что непременно попробую все. Ну, хотя бы всего понемножку.

После этого не было смысла пытаться заснуть, и я стал оглядываться по сторонам в поисках развлечений. В отеле имелся бассейн; я с удовольствием подумал о том, как это приятно — окунуться в теплую воду, чувствуя, как тело теряет вес. Можно было бы отправиться прямо к себе в номер, но я побоялся уснуть сразу, как только коснусь простынь. Я представил себе, как захлебываюсь собственной слюной.

У входа в бассейн располагался фитнес-зал. Хотя сегодня персонал отеля был вынужден обрядиться в идиотские клоунские костюмы, девушка, которая тут командовала, явно оставила свой дома. У нее нашлись лишь плавки — гигантского размера и к тому же кричаще розового цвета.

— Боже, — пробормотал я, передавая девице кредитную карточку.

Бассейн был накрыт стеклянным куполом, стеклянные панели которого крепились друг к другу сложной сетью из металлической паутины, выкрашенной белой краской. Сам бассейн имел форму амебы, от чего его было невозможно переплыть по прямой: зато это делало ненужной демонстрацию физической формы. Остальное пространство заполняли белые пластиковые шезлонги и пальмы в горшках. Я заметил лишь одного посетителя — точнее, посетительницу. Какая-то женщина забралась с ногами на шезлонг в дальнем конце зала, закутавшись до самого подбородка в белый махровый гостиничный халат. Время от времени она одной рукой постукивала по клавишам черного ноутбука.

Я взял простыню из стопки на столике у входа и бросил на шезлонг, подальше от того места, где находилась незнакомка. Потом, отыскав относительно глубокое место, нырнул в воду. Плитки под ногами были пупырчатыми, специально, чтобы купальщики не поскользнулись, и пупырышки довольно больно впивались в ступни. Подводная подсветка отражалась от моих плавок, придавая воде приятный розоватый оттенок.

Вода оказалась горячей — едва ли не кипяток, — и я, сделав пару-тройку ленивых гребков, поспешил из нее выбраться. Выпрямившись, я почувствовал на себе взгляд женщины с компьютером. Ее какая-то смущенная поза — она по-прежнему прижимала к горлу махровый халат — резко контрастировала с уверенной улыбкой.

— Хочу сразу объяснить: это единственные плавки, которые тут можно приобрести, — сообщил я.

Какое-то мгновение незнакомка изучала мои розовые трусы.

— Вы хотите сказать, они не отражают вашего истинного вкуса?

— Совершенно верно.

— Тогда я могу быть спокойна.

— Мне бы не хотелось, чтобы эти плавки каким-то образом характеризовали меня.

Тем временем за окном полил дождь. Дождинки барабанили по стеклянным многогранникам купола, отчего те еле слышно звенели. Создатели этой конструкции наверняка не предусматривали подобного эффекта.

— Я хочу позвонить обслуге, чтобы принесли чего-нибудь выпить. Составите компанию?

Женщина отрицательно покачала головой.

Когда мне принесли джин с тоником, она удивленно подняла брови.

— Вам утро, может быть, и удалось, а вот мне — нет, — пояснил я, придвигая к ней шезлонг. Судя по морщинкам у глаз, незнакомке было далеко за сорок, но фигура ее сохранилась превосходно: так бывает только у никогда не рожавших женщин.

Она поправила полу халата и убрала руку от шеи. Поставив стакан с джином на столик, я увидел, что между ключиц у женщины начинается глубокий и аккуратный шрам.

Она сделала вид, будто о чем-то задумалась.

— Над чем вы работаете? За пределами очевидного, разумеется.

— Можно подумать, я падка на дешевые шутки.

— И все же.

— Над ноутбуком.

— Ну вот, а еще говорили!

— Не устояла перед искушением.

Женщина поставила свой компьютер рядом с моим бокалом, сбросила халат и повернулась — и все это одним плавным движением, — потом направилась к бассейну и прыгнула с бортика в воду. Я даже испугался — не дай бог, разобьет голову о дно. Плавала она превосходно, двигаясь красиво и экономно. Вернувшись к краю бассейна, незнакомка ловко подтянулась и, держась за поручни, выскочила из воды. У нее было стройное мускулистое тело, какое бывает у тех, кто занимается физическими упражнениями в закрытом помещении. Она вернулась к своему шезлонгу. Теперь я разглядел ее ближе. Шрам уходил вниз, под сплошной купальник. Судя по всему, рубец был давним. Мне захотелось проверить, как далеко он тянется.

Женщина вытерлась полотенцем, надела халат и подпоясалась.

— Можно мне мой компьютер?

Я поклацал по клавиатуре, просматривая то; над чем она работала.

— Подождите, еще не до конца разобрался.

— Вот как?

— Хотел понять, в чем здесь суть.

— Верните его мне.

Я передал ей ноутбук.

Она выключила компьютер и захлопнула крышку.

Я допил свой бокал и сообщил:

— Мой номер уже наверняка убрали.

— Это следует расценивать как приглашение?

— Мне импонирует ваша аура спокойной уверенности в себе, — ответил я. — А еще понравилось, как вы двигаетесь в воде.

— Хотите узнать меня ближе?

— Не смею предложить вам выпить со мной, сейчас всего десять утра. В любом случае через несколько часов вы отсюда уедете, — произнес я и указал на ноутбук у нее на коленях. — Это ясно из ваших записей.

Мы удалились в раздевалки, я в мужскую, она — в женскую. После этого я взял у портье электронный ключ и пошел в свой номер, где сразу обнаружил мини-стереосистему, однако из дисков там оказался лишь сборник Фила Коллинза. Покрутив ручку радиоприемника, я попытался найти какую-нибудь станцию — увы, без особых успехов, — потом включил телевизор. На экране мелькнуло приветствие Саулу Когану — интересно, кто бы это мог быть? И тут раздался стук в дверь. Сказать честно, я даже не надеялся.

— Вы забыли свой ноутбук, — произнес я, увидев незнакомку на пороге своей комнаты.

— Подумала, что он будет вас отвлекать.

Судя по одежде, она была готова к отъезду. Незнакомка призналась, что оставила багаж у портье. Что ж, очевидно, эта женщина имеет больше опыта в делах подобного рода, чем я.

Она поинтересовалась, чем я занимаюсь. Я рассказал ей, с некоторыми вынужденными недомолвками, о том, что делал в прошлом году. О лагере Эль-Гахаин в Йемене. О сомалийских беженцах, с которыми познакомился, об их страданиях. На каком-то этапе повествования ее рука, скользнув от моего колена в направлении паха, неожиданно застыла на месте. Кажется, незнакомка чего-то не поняла.

— В мой спортивный центр беженцев пускают бесплатно. — Женщина явно пыталась найти точку взаимопонимания.

— Но таким людям не позволяют работать, — осторожно заметил я.

— Совершенно верно, — согласилась она.

Решив перевести разговор в безопасное русло, я сказал:

— Ваш ноутбук.

Пока она рассказывала, я освободил ее от одежды.

— Он ползет от одного соединения к другому, — говорила незнакомка. — Соединяет вещи между собой.

Компьютер узнает, кто ты такой, сказала она, он внутренним чутьем чувствует то, чего ты страстно желаешь. Какую бутылку вина купить. Какую книгу. Куда поехать в отпуск. С кем познакомиться.

Я снял с незнакомки лифчик и принялся языком и губами обрабатывать ее соски.

Этот ноутбук — поисковая машина. Это и есть ее работа, смысл ее существования. Венец славы для того, кто занимается проектным менеджментом. Женщина упомянула название проекта, но оно мне так больше и не встретилось. Думаю, что и проект, и сама незнакомка спустя всего пару-тройку месяцев стали жертвами финансового краха, постигшего ее отрасль.

Я положил незнакомку спиной на кровать и поднял ей руки, чтобы получше рассмотреть шрам. Он начинался от горла и почти по диагонали тянулся до того места, где заканчивается грудная клетка. Она рассказала мне, что в детстве ей вскрыли грудь, чтобы залатать дыру в сердце.

Разрез сросся превосходно: точно и красиво, будто портной мелком рассек тело пополам. Я опустился на колени, чтобы попробовать женщину на вкус, и когда она испытала оргазм, шрам внезапно сделался красным, как будто у нее под кожей проскочила молния.

Я осторожно прикоснулся к шраму и сказал:

— Это сигнал сердца.

— Мне не дано притворяться, — улыбнулась она.

— Послание сердца, — произнес я. Это был мой миг.

Женщина рассказала, что многие мужчины не осмеливались целовать шрам, а те, кто целовал, делали вид, будто не замечали его. Некоторые притворялись, будто шрама вообще нет. Я понял, почему они так поступали, сразу, едва увидел, как незнакомка запахнула под горлом банный халат. Этот жест был призван привлечь мое внимание.

Я признался, что мне жутко хочется развернуть края шрама. Заглянуть, что у нее там внутри.

Очевидно, подобное она слышала не раз.

Мы поиграли друг с другом — как с некими механизмами, касаясь руками здесь, губами там, практически не проявляя никакой страсти. Она оттянула мою крайнюю плоть и увлажнила головку ртом. Водя по члену круговыми движениями ладони, женщина рассказала о своей работе и жизненной философии. (Ей, видите ли, очень хотелось, чтобы я узнал о ее работе и жизненной философии.) О сетях и матрицах. О том, как тесно связаны друг с другом люди и вещи. О том, что желание и удовлетворение его отделены лишь тенью. О том, что эту тень можно изгнать благодаря мощи и блеску современных информационных технологий.

— А теперь я хочу трахнуть тебя.

— В самом деле? — удивилась она.

Я потянулся к прикроватному столику и выудил из пачки презерватив. Затем попросил:

— Увлажни меня еще раз.

Пока она выполняла просьбу, я прижимал ладонь к ее затылку, после чего натянул резинку и лег на женщину сверху. Мне вновь захотелось, чтобы ее белесый шрам сделался красным. Захотелось увидеть этот тонкий подземный взрыв вдоль старой линии сброса, увидеть, как разделятся половинки ее страсти.

Я быстро скользнул в нее.

Неожиданно дверь номера открылась, и на пороге возникла горничная в жутком зеленом парике и с красным клоунским носом. Еще на ней были полосатые панталоны и огромные, чуть ли не в метр длиной, башмаки.

— Какого черта! — вырвалось у меня.

Горничная, запинаясь, пробормотала что-то по поводу того, что дверь якобы была не заперта, и поспешила удалиться. Увы, башмаки не давали ей возможности быстро развернуться. В результате, сгорая от стыда, она была вынуждена ретироваться боком.

Дурацкое вмешательство лишило меня всяких шансов увидеть во второй раз вспышку молнии вдоль линии шрама. Немного погладив друг друга, мы отказались от дальнейших попыток возобновить сексуальный контакт.

— Мне нужно освежиться, — сообщил я и заперся в ванной, надеясь, что, когда выйду, женщина уже будет одета.

Незнакомка оказалась проворнее меня: когда я вышел, комната оказалась пуста. Я вернулся в постель. Специально для меня она даже расправила одеяло. Это показалось мне настолько бессмысленным, что в конечном итоге я сбросил злосчастное одеяло на пол и лег прямо на простыню, лишь бы только прекратить размышлять над тем, что означает ее поступок.

Достав мобильник, я положил его на подушку. Ник Джинкс или Ник Дженкинс — как он мне представился в первый раз — так и не позвонил. На шестой месяц нашего странного, но взаимовыгодного сотрудничества мой партнер открыл по пьянке свое настоящее имя, не объяснив, однако, почему он его сменил. В этом он признался позднее. Я же до тех пор пребывал в уверенности, что держать в секрете фамилию Джинкс его заставляет суеверие, присущее морякам.

Я посмотрел на часы. Стоит ли беспокоиться? Слишком рано, паром еще не успел причалить. Закрыл глаза и попытался выполнить серию дыхательных упражнений для расслабления. Эту технику я освоил благодаря кассете, которую крутили в салоне во время долгого авиаперелета.

Незнакомка сказала мне, что весь мир — некое архитектурное сооружение.

Люди, по ее словам, что-то вроде кирпичиков мироздания.

Люди — это ритмы движения всеобъемлющей мировой паутины.

Я представил себя частью этой сети глобальных связей и вскоре заснул.


Портсмут, Великобритания

Тот же день

Пятидесятисемилетний Ник Джинкс, бывший моряк торгового флота, выкатывает с парома на своем многотонном грузовике и выезжает на шаткий мост — асфальт положен прямо на сталь, все сооружение дрожит, — ведущий к таможенному управлению гавани Портсмута. Чтобы не вызвать подозрений у таможенников, он отключает вентиляцию, предъявляет документы и ждет.

Ник исколесил практически весь мир. В Гаване он на скверном испанском обменивался шутками с Юрием Гагариным. Когда в джазовом баре в доках Порт-о-Пренса Ник в одиночку праздновал свой двадцать первый день рождения, человек, который назвался настоящим убийцей Джона Кеннеди, поставил перед ним бокал с мохито, щедро приправленный кокаином. В декабре 1972 года он был в Порт-Канаверале, где, завершив сделку с кубинцем-беженцем по поводу рыбацкой шхуны, стал свидетелем запуска при помощи ракетоносителя «Сатурн V» корабля «Аполлон-17», последнего пилотируемого аппарата, отправившегося на Луну. В 1985 году Ник с банкой пива в руке прогуливался вдоль верфи Марсден-Уорф в порту Окленда в ту самую ночь, когда французские спецслужбы взорвали гринписовский корабль «Радужный воин». Он то и дело оказывался втянутым в исторические события. В этом плане его можно считать счастливчиком. Увы, Ник Джинкс так и не приобрел способности к личному обогащению. Он тратил все заработанное до последнего пенса.

Теперь, когда Нику давно перевалило за пятьдесят, хотелось бы положить конец кочевой жизни. Он устал от тяжелой работы и сложных обстоятельств, устал от безликих портов, от лживости продажных женщин. Его раздражает нахальная молодежь, что так и норовит поскорей пролезть вверх по карьерной лестнице в сфере морской торговли. Лично ему всегда было наплевать на подобные потуги. Ник хочет, чтобы неизбывное мальчишество оставило его, прежде чем станет слишком поздно. Хватит, сколько можно скитаться по свету. Ему нужна жена. И ребенок, пусть даже рожденный от другого мужчины. Ему хочется домой.

Саул Коган, его давний деловой партнер, позаботился о том, чтобы Джинкс смог вернуться, не опасаясь ареста. Он даже добился того, что Ник теперь может въезжать в Великобританию под собственным именем.

Документы не вызвали никаких вопросов, так что путь свободен. Ник задумывается над тем, куда, собственно, он сейчас поедет. Последний раз он побывал в Соединенном Королевстве сорок лет назад. Четыре десятилетия, прожитые под вымышленными именами — Дженкинс, Дженнингс, Джиггинс, Дживс, Джессап. Пора привыкать к собственному.

Не торопясь Ник проехал во взятом напрокат автомобиле по местам, где прошло его детство, мимо родительского дома. Гаража и магазинчика, в котором торговали чаем, он не нашел, они куда-то исчезли, зато на их месте теперь возвышался супермаркет «Теско». Изменилась и сама дорога: ровная, гладкая, хорошо освещенная, снабженная соответствующей разметкой и указателями, идеально, с математической точностью искривленная — подобно трассе автомобильных гонок из какой-нибудь компьютерной игры.

Ник въехал на автостоянку супермаркета и попытался сориентироваться.

Зараза настигает лишь того, кто излишне чувствителен к ней. Стерильную чистоту бакалейного отдела «Теско» не осмелятся осквернить ни омерзительные толстые мухи, ни осы, ни крысы, ни загадочные белые чайки, доставлявшие когда-то столько неприятностей им с отцом. Это был совершенно другой мир.

Ближе к вечеру Ник Джинкс въехал на своем стальном многотонном монстре на стоянку станции техобслуживания близ Карлайла. Зад его грузовика украшали три магические буквы — T.I.R. Transport International Routier, международные торговые перевозки. В соответствии с международными договоренностями, транспортные средства с сертификатами T.I.R. на границах между государствами освобождаются от таможенного досмотра. Согласитесь, какой смысл охлаждать дорогостоящие пищевые продукты до температуры минус пять градусов, если какой-нибудь чиновник-буквоед с блокнотом в руках потребует открыть грузовой отсек, и все испортится к чертовой матери в пыльной жаре где-нибудь на испано-португальской границе. T.I.R. — фаворит тех, кто занимается контрабандными перевозками. Неудобно, зато эффективно.

Джинкс приобрел достаточно опыта в своем деле и знает, что нельзя оставлять грузовик без присмотра. Наскоро умывшись и перекусив, он покидает станцию техобслуживания, минует стоянку и снова забирается в кабину своего железного исполина. По правде говоря, невелика трудность — провести ночь в машине. Водительская кабина сконструирована так, что ночевать в грузовике можно вполне комфортабельно. Джинкс врубает на полную мощность обогреватель, закрывает шторками заляпанные трупиками насекомых стекла и включает маленький цветной телевизор, прикрепленный в углу под самой крышей кабины. Качество изображения оказывается на удивление хорошим. Приличные телепрограммы пока не начались. Все еще идет «Вечерний Лондон». Ник слишком устал, чтобы взяться за книгу (у него с собой «Педро Парамо» Хуана Рульфо, но испанский он порядком подзабыл, поскольку давно им не пользовался), а заняться больше нечем.

Вечерние программы предлагают обычный набор леденящих душу криминальных новостей, обзор местных событий и всякую гламурную дребедень. Примерно в половине восьмого все сменяется шутовскими телесюжетами по случаю Дня Красного Носа. Услышав обещание «раздеть догола сто одного парня и девушку на виду у всей страны». Ник быстро переключается на Би-би-си-1. Тут Джинксу приходится выдержать натиск попурри из песен Ричарда Уилсона и Кейт Буш. Это не страшно — в Уганде ему доводилось слушать, как завывают Стивен Фрай и Джерри Холливелл. После песни «Когда жить становится трудно, надо потрудиться» в исполнении группы «Бой-зоун» он протягивает руку и выключает телевизор, однако тотчас включает его снова. Экран оживает, и перед взором Ника предстает хорошо известное ему место: Манхиса, это к северу от Мапуту. После фиаско 1969 года он какое-то время, совсем недолго, там прятался. Похоже, в Манхисе практически ничего не изменилось, за исключением того, что какая-то еще более костлявая, чем обычно, знаменитость прокладывает себе путь по пыльным улочкам и засиженному мухами рынку.

Значит, пора спать.

Ник Джинкс выключает телевизор, на одно деление уменьшает мощность обогревателя, раздевается, вырубает свет и неуклюже устраивается на откидном сиденье. Закрывает глаза.

Неудача.

Он открывает глаза.

Его тело по-прежнему напряжено до предела.

В этом нет ничего нового. Без женщины ему еще ни разу не удавалось уснуть вот так, сразу. Во всяком случае, после того, как Джинкс получил удар веслом по голове. Это произошло в тот день, когда он, семнадцатилетний парень, выбрался на берег в местечке под названием Плайя-Хирон. С усталой покорностью Ник запускает руку в штаны. Он вспоминает Манхису и тамошних девушек, вспоминает себя в те дни, когда его мускулы еще не успели заплыть жирком. Это было еще до того, как страх подцепить дурную болезнь не заставил Джинкса раз и навсегда застегнуть на брюках молнию. До того, как он облысел, до того, как сотрудничество с Саулом разрослось до нынешних масштабов. Ник вспоминает девичьи груди, кончает и закрывает глаза.

Ничего не происходит. Сон не идет.

Это от усталости, решает он. Долгий день, трудный переезд, оживленное дорожное движение. Завтра все будет гораздо проще.

Он крепко зажмуривается.

В кабине раздается какой-то звук.

Какое-то движение. Будто пробежал мелкий зверек.

Ник приподнимается на локте и вслушивается.

Ничего.

Он снова откидывается на спину.

Звук больше не повторяется.

Ему по-прежнему не удается уснуть. Рука снова тянется вниз. Член влажен и неприятен на ощупь. Однако Джинкс как-то справляется с задачей и ложится на спину, ожидая, когда вторая жидкая волна эндорфинов погрузит его в блаженный сон.

Ничего не происходит.

Позднее Ник не мог вспомнить, когда все-таки окончательно уснул. Он пробуждается от тревожных сновидений. На подушке видны следы пролитого оранжада. В кабине по-прежнему темно. Сколько сейчас времени? Неужели он все это время спал?

Ухо улавливает какой-то звук. Легкое царапанье. За ним следует глухой удар. Затем снова царапанье.

Теперь Ник знает, что именно его разбудило.

Знакомый звук возвращает его в детство, в родительский дом, к отцу, старому морскому волку по имени Дик Джинкс. К тому трагическому дню, когда он убил человека, что и вынудило его впервые пуститься в бега.

Это и есть то самое проклятие.

Хотя прошло уже много лет, проклятие живо. Все эти долгие годы, пока Ника носило по свету, оно терпеливо его дожидалось.

Джинкс нехотя одевается, поднимает шторки и садится за руль. Затем поворачивает ключ в замке. Несколько мучительных секунд приходится ждать, когда прогреется свеча накаливания дизельного двигателя. Ему кажется, что его голову разрывает пронзительный крик. Он затыкает уши пальцами. Свет на приборной доске гаснет. Ник поворачивает ключ, и машина оживает, заглушая крысиный писк его неизбывного проклятия. Крепко сжимая руль, Ник Джинкс выводит железного монстра на шоссе А74. Сколько же ехать до Форт-Уильяма? Миль восемьдесят, самое большее — сто. Остановок он больше делать не будет.

Ник крепко нажимает ногой на педаль газа, хотя ему уже должно быть известно, что от судьбы не убежать.


Чикаго, штат Иллинойс

11 марта 2000 года, суббота, 14:30

Тысяча девятьсот девяносто девятый принес одни неприятности. В марте куда-то сгинул Джинкс, и я был вынужден ликвидировать британское направление моего проекта. Как вы понимаете, это предполагало оказание ответных любезностей кое-каким людям. Переместившись в Штаты, я понадеялся на то, что смогу реанимировать мое пришедшее в упадок агентство по трудоустройству. Однако конкуренция в этой сфере была очень жесткой, и о моих проблемах в США узнали раньше, чем я ступил на американскую землю.

Блессинг и Фами, мои «смотрящие» на севере Штатов, в начале марта 2000 года попались на крючок иммиграционной службы США, и у меня так и не получилось подобрать им замену. Я подумывал над тем, не привезти ли из Лондона Чисуло и Хэппинесс, но им надо было присматривать за дочерью, а я и без того требовал от них слишком много.

До того как мне удалось обзавестись новыми помощниками, я был вынужден сам встречать свежеприбывших — тех, кого мы уже оформили этой весной. Вроде Феликса Мутанги — именно его я и приехал встречать. Дело крайне рискованное, однако будет куда более опасно, если этот сын африканской земли начнет разгуливать в одиночку по уставленной капканами чащобе современного капиталистического Запада. Меня очень обрадовало, что документы, которыми его снабдили, не вызвали никаких подозрений. Когда я вез Мутанту в мотель, в приготовленный для него номер, то помимо радости испытал еще и облегчение, потому что, открой Феликс рот и не закрывай его пару-тройку часов, лететь ему первым же рейсом к себе на родину.

Когда я накануне оставил его в номере, Мутанга производил впечатление парня вполне здорового, однако на следующее утро, когда я заехал за ним и мы сели в машину, он расчихался. Поначалу я не придал этому значения, посчитав, что виной тому долгий и утомительный перелет. Однако чихание не прекращалось. Феликсу было лет двадцать пять; согласно медицинской карте, которую я заказал для него, здоровье у Мутанги было отменным. Но в данных обстоятельствах даже банальная простуда могла серьезно осложнить задуманное дело.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался я.

— Прекрасно. Просто отлично, — улыбнулся он. И, вытащив пачку «555», предложил мне закурить.

— Не знал, что ты куришь, — заметил я, отказываясь от сигареты. Впрочем, покажите мне парня его возраста, который не курит. Но мне хотелось, чтобы он задумался о нашем общем деле, а еще о том, чем все это может для него обернуться. — Вряд ли в больнице одобрят твое курение.

Улыбка Феликса была неотразимой. Он опустил стекло, чтобы сигаретный дым выходил наружу. На улице было очень холодно: если верить температурному датчику на приборной доске — почти минус восемнадцать градусов по Цельсию. Мой спутник снова чихнул, сплюнул и шумно вдохнул бензиновые пары земли обетованной. Анализы мочи и крови назначены на полдвенадцатого утра. Если те, кто составлял медицинскую справку о состоянии здоровья Феликса, отразили истинное положение вещей, то операция состоится ночью, и в понедельник самолет уже унесет его на далекую родину.

Увы, хайвэй подложил нам подлянку: после получаса езды, в тот момент, когда мы проезжали под эстакадой Джилберт-роуд, все остановилось. Я отказывался верить в постигшую нас неудачу. Перед нами, оседлав автостраду, вдаль уходило платное шоссе трех штатов — Иллинойса, Висконсина и Индианы. В этом месте клубок дорожных развязок напоминал некую скульптурную композицию. Мы не могли приблизиться к нему. От поворота на нужную дорогу нас отделяло не более полумили. С тем же успехом этот поворот мог находиться по другую сторону озера Мичиган.

Мы застряли надолго и от нечего делать начали вслушиваться в радиосообщения о многокилометровой дорожной пробке позади нас, которая растянулась вдоль всего канала. День был ясный и жутко холодный. По радио что-то сказали о том, что из какой-то машины на дорогу вывалился груз.

Пара пожарных автомобилей с включенными фарами, но без сирен, спокойно проскальзывают мимо нас по твердой обочине. Я вылезаю из тачки. Беру с заднего сиденья парку, натягиваю ее на себя и застегиваю молнию. Затем задираю голову в надежде увидеть вертолеты телевизионщиков. Увы, мы были слишком близко к центру Чикаго: над нами с ревом проносились лишь самолеты местных авиалиний. Телевизионщики наверняка решили, что новость не стоит того, чтобы ради нее рисковать в столь оживленном воздушном пространстве.

— Эй!

Голос, похоже, прозвучал откуда-то сверху. Я обернулся. Возле моей взятой напрокат тачки стоял фургон — нет, не пикап и не микроавтобус, а, честное слово, настоящий фургон с поцарапанными синими бортами и выцветшим стикером «Выберем Джона Гридли в Сенат США!». В этом заключалась некая ирония, особенно если учесть, что адвокат этого самого Гридли в данный момент находился в больнице, оплачивая наличными операцию по спасению нами жизни сенатора.

Сидевшая на пассажирском сиденье женщина высунулась в окно, явно собираясь заговорить со мной. У нее были взъерошенные, коротко стриженные белые волосы и странное лицо с запавшими глазами и щеками. Сначала она показалась мне молодой — лет двадцать пять, максимум тридцать, — но потом я понял: женщина гораздо старше.

— У вас не найдется сигаретки?

Я наклонился к окну своей машины и попросил Феликса дать мне пачку его сигарет.

— Что это? — спросила незнакомка.

Впрочем, хотя марка оказалась ей незнакома, она все-таки согласилась взять сигарету.

В полупустой пачке оказалась и зажигалка: я прикурил, прикрыв огонек от ветра, а затем передал сигарету женщине. Та взяла ее и затянулась. Я обратил внимание, что запястье, торчащее из рукава пуховика, было тонким, почти детским. Незнакомка не закашлялась от затяжки, но заметно побледнела.

— Боже! — тихо произнесла она и выбралась из машины наружу.

Я понял, почему мне не удалось определить ее возраст. Ярко-желтый пуховик висел на ней, как на вешалке. Женщина была худющая как скелет. Это точно какая-то болезнь. Я посмотрел через лобовое стекло на водителя фургона. За рулем сидела похожая на свинью особа с двойным подбородком и лесбиянской стрижкой. У меня тотчас возникла ассоциация: Лорел и Харди.

— По радио сказали, будто что-то вывалилось на дорогу, — сообщила худышка.

— Верно, — подтвердил я, стуча зубами, и зажег сигарету для себя, нарушив данное двадцать лет назад обещание не курить.

Феликс выбрался из машины и, широко улыбаясь, стал обходить ее.

Это было совершенно ни к чему: случайное знакомство могло привести к самым непредсказуемым последствиям. Я попытался отогнать прочь тревожные мысли и посмотрел на часы. Четверть двенадцатого.

— Вы англичанин, — произнесла женщина утвердительно.

У нее самой акцент был, как мне показалось, среднеатлантический, хотя конкретный штат я так и не угадал.

Похоже, мое британское происхождение впечатлило незнакомку, однако я так и не понял почему. Бедняга Феликс не удостоился даже беглого взгляда. Женщине явно хотелось, чтобы я ответил взаимностью на ее интерес, и поскольку это показалось мне неплохим способом ничего не говорить о себе и моем пассажире, пришлось поинтересоваться, куда она направляется. Судя по всему, незнакомка ждала именно этого вопроса, потому что вновь нырнула в свой фургон и вылезла из него с двумя флаерами в руке.

— У меня сегодня вернисаж, — сообщила она, — приглашаю вас. Если вы соизволите, блин, прийти.

Интересно, она всегда так выражается или специально ради меня?

Только когда женщина снова залезла в свою машину, до меня дошло: где-то я ее уже видел.

На флаере красовалась странная аббревиатура: СЧЖК-2. Чуть ниже имелся снимок капли, в котором мне почудилось нечто необычное. Развернув листок, я обнаружил остальную часть фотографии. На ней была изображена рука, сжимающая пластиковую чашку, из которой выливалась цепочка бесформенных, повисших в воздухе капель.

Фотоснимок был сделан в космосе.


Я отправился на ее шоу. Фильмы, которые мне хотелось бы посмотреть, в кино не шли. Джонни Лэнг был распродан на Риальто-сквер еще несколько недель назад. Я не знал, как мне убить свободное время. Феликс был в надежных руках, и я собирался увидеться с ним завтра утром.

Если бы шоу СЧЖК-2 происходило в каком-нибудь левом клубе, я бы туда ни за что не пошел. Однако вернувшись в отель и внимательно изучив текст на флаере, я узнал, что вернисаж состоится в Музее современного искусства, прямо напротив «Алисы» Яна Шванкмайера. И я подумал: что ж, если представление не понравится, у меня будет время развлечься как-то иначе и даже найти приличное местечко, где пообедать.

Оказалось, мою новую знакомую зовут Стейси Чавес. Теперь понятно, почему мое британское происхождение заинтриговало ее. Прочитав краткую биографию этой женщины, я узнал, что когда-то она была звездой британского телевидения. Уловив мой акцент, Стейси решила, что я непременно ее узнаю.

Возможно, это было самонадеянностью со стороны бывшей звезды, а может, и нет: в конце концов, она показалась мне смутно знакомой, хотя время ее активной работы на ТВ совпадало с годами моего пребывания в Мозамбике. Я никогда не видел «Поющего детектива». Никогда не видел «Мотылька». Не имел ни малейшего представления — за исключением отдельных намеков, таившихся в СЧЖК-2, — о том, почему популярная некогда актриса занялась перфомансом — искусством изощренным, сложным для понимания, малопривлекательным (особенно в сравнении с ценой входного билета) — и стала устраивать хэппенинги в помещении Чикагского музея.

Исходная посылка было абсолютно незамысловатой: в космосе все парит в воздухе, там очень трудно есть и пить. Впоследствии я так и не смог сказать, было ли выступление Стейси — странный сплав пантомимы и танца — выше моего понимания, или же то, что я увидел, не несло в себе никакого скрытого смысла: стерильно-белые декорации — интерьер не то больницы, не то космического корабля. Тарелки, выскальзывающие из рук. Предметы, повисавшие над головой — так, что до них невозможно дотянуться. Розовая «космическая» пища, которую она выдавливала себе в рот из подвешенной к потолку пластиковой бутылки.

За один вечер я досыта наелся современным искусством, поэтому вместо того чтобы направить стопы в переполненный музейный бар, бросил вызов сильному снегопаду и прошел пару кварталов до ближайшей забегаловки.

По телевизору, висевшему (опять!) под самым потолком, показывали старый сериал под названием «Выше нос!», который, будто в насмешку, подчеркивал всю убогость этого заведения: невнятное пиво, безликие стены «под дерево»… обслуживающий персонал, словно только-только сдавший экзамены на право обслуживать клиентов — широкие улыбки, буравящие взгляды. Создавалось впечатление, будто здесь все нарочно устроено так, чтобы убедить вас: ничего дурного в этих стенах не произойдет, да и произойти не может. Стоит ли удивляться, что люди вокруг практически ничего не пили.

Дверь распахнулась, и в помещение ворвался поток холодного воздуха. Я оглянулся через плечо и увидел Стейси Чавес.

Когда она подошла к стойке, я указал на экран телевизора — спарринг Келси Граммер и Реи Перлман — и произнес, обращаясь к ней:

— Кстати, в Рио в магазинчиках, торгующих купальниками, крутят запись «Девушки из Ипанемы». Причем без перерыва.

Ей потребовалось лишь пару секунд, чтобы вспомнить меня.

— Вы видели мое шоу? — спросила она.

— Я видел ваше шоу.

— Вам оно не понравилось.

Я удивленно пожал плечами:

— А оно должно было мне понравиться?

Стейси Чавес шутливо замахнулась на меня.

Я уже почти привык к ее худобе, все спокойно воспринимая и мысленно добавляя то, чего недоставало взгляду. Лицо, а не обтянутый кожей череп. Мне тотчас показалось, что я его уже где-то видел. Лицо с крупными чертами, придававшими ей сходство с хищной птицей, скорее поражающее взгляд, чем красивое. Не из тех, которые хочется поцеловать. Типично телевизионное лицо — в меру выразительное, чтобы оживить сплющивающий эффект телеобъектива, в меру симметричное, чтобы не вызывать отвращения.

— Я гуляла, шла от Саутгемптон-роуд к Блумсбери. Вы вообще-то знаете Лондон? — поинтересовалась Стейси. — Я прошла мимо одного из тамошних заведений — «Вирджиния Вульф: гамбургеры, кебабы, гриль».

— А где ваш водитель? — вопросом на вопрос ответил я.

— В отеле. Мы с ней не любовницы.

— А что, у кого-то появляется такое впечатление?

— У людей порой возникают дурные мысли.

Я прихватил с собой пачку оставшихся от Феликса сигарет — думается, у него немалый их запас — и предложил ей закурить.

— Помню эти сигареты, — говорит она. — Африканские?

— Они самые.

— Я когда-то пробовала курить такие в Мозамбике.

Может, я когда-то встречал ее именно в Мозамбике? Нет, если бы встречал, то наверняка запомнил бы. Истина оказалась куда банальнее. Она рассказала, что участвовала в съемках документального фильма, посвященного проблеме противопехотных мин. И тут я вспомнил, что видел Стейси по телевизору ровно год назад, когда валялся на кровати в своем гостиничном номере в Глазго, опустошая мини-бар в ожидании звонка Ника Джинкса. Этот вечер точно не из тех, о которых хочется вспоминать с особой нежностью. Хотя, возможно, именно поэтому ее образ запечатлелся в моей памяти.

Мы немного поговорили о Чикаго. Стейси рассказала мне, что спланировала свое турне таким образом, чтобы выкроить время для юридических тяжб по поводу оставшегося после матери наследства.

— Маме было всего сорок шесть, — пояснила она. Судя по всему, ей надо было с кем-то поделиться наболевшим.

Я слушал ее — или, вернее, делал вид, что слушал, потому как в эти минуты меня одолевали собственные проблемы, — и чуть позже был вознагражден приглашением на обед в ресторан, о котором Стейси узнала через интернет.

Приглашение показалось мне неуместным. Во-первых, разница в возрасте: как-никак мне уже под шестьдесят. Во-вторых, меня смущала взаимосвязь двух несовместимых вещей: Стейси и пищи. Ее пальцы, сжимавшие рюмку с виски, были серыми и узловатыми в суставах. Руки — тощие как спички, рукава вязаной кофты болтались на них, как на проволоке. Зато она постаралась расписать заведение так, чтобы я не мог устоять.

— Там подают «Комету Галлея».

— «Комету Галлея»?

— Джин с мартини. Но лично я предпочитаю «Сверхновую».

— А это что такое?

— Водка с мартини. Только у них оливку начиняют сыром с плесенью.

— Боже!

Короче, она меня уломала. Тем же вечером, мы — бывшая старлетка и ее немолодой кавалер — вошли в ловелловский ресторан в Лейк-Форест по покрытой ковровой дорожкой лестнице.

У нижней ступеньки лестницы нас радушно приветствовал невысокого роста, но атлетически сложенный человек. Желание поиздеваться над памятной космической дребеденью и новомодной винной картой испарилось само собой. Передо мной стоял живой Джеймс Ловелл, ветеран легендарного полета «Аполлона-8» и бесславного — «Аполлона-13».

Несколько лет назад на экраны вышел фильм Рона Ховарда с Томом Хэнксом в роли Ловелла. Я смотрел его во время одного из моих долгих перелетов, правда, точно не помню, когда именно. По словам Стейси, местный люд валом валит сюда не столько ради того, чтобы отведать современной американской кухни, которой их потчует Джей, сын космонавта, сколько в надежде встретить здесь его прославленного отца. Ловелл, со своей стороны, пару раз в неделю показывается в заведении, дабы не разочаровывать поклонников.

Когда мы со Стейси вошли в бар, Джим Ловелл усаживал какую-то семью, похожую на персонажей Гари Ларсона, за кофейный столик, выполненный в виде рельефной карты посадочной площадки «Аполлона». Что это для него — вынужденная работа или удовольствие? Я услышал, как Ловелл рассмеялся, и его смех прозвучал гораздо громче, чем я себе представлял. Я бы даже сказал, заразительнее. Правда, если хотите, чтобы дела ваши шли успешно, одной улыбки мало: эти люди все-таки профессионалы.

Джим Ловелл — это тот, кто чудом выжил после взрыва на «Аполлоне-13» и чуть не задохнулся от нехватки кислорода. Тот самый человек, которому светила мучительная, одинокая смерть в глубинах космоса; кто остался жив, но так и не ступил на поверхность Луны. По словам Стейси, он все еще сильно переживает по этому поводу, хотя прошло уже столько лет. (Готовясь к своему шоу, она помимо прочих книг прочитала и книгу Ловелла. Слушая Стейси, можно было подумать, будто она его знает едва ли не лично.)

Я наблюдал за Ловеллом, как он переходил от столика к столику, и сопоставлял его образ со словами Стейси. Похоже, в них имелась доля истины. Это был человек, готовый признать свое единственное, но судьбоносное поражение. Не знаю, почему она пришла к такому умозаключению и насколько подобная мысль верна. Однако в целом данный подход я одобрял. Бессмысленно, если не смехотворно, сравнивать жизненный опыт Ловелла с моим собственным. И все же я имею понятие о том, что значит остаться в живых в безвыходной ситуации. Я по себе знаю все плюсы и минусы такой жизни. Мне ведомо ощущение, которое порой приходит к нам в бессонные ночи, когда кажется, что живешь за пределами своего времени.


Лейк-Форест, Иллинойс

Тот же день

В зале ресторана «Ловеллс» в Лейк-Форест, что на окраине Чикаго, худющая — кожа да кости — девушка ужинает при свечах с мужчиной, который стар настолько, что годится ей даже не в отцы, а в деды. Джим Ловелл где-то уже ее видел: может, она фотомодель? Спутник девушки, молчаливый англичанин с морщинистым лицом и беспокойными глазами, заказал паштет с луком в желе, корнишоны и мелко нарезанную утку с черникой. Юная худышка ничего заказывать не стала. Она принесла свою еду с собой, и эта еда лежит сейчас у нее на тарелке: пончик. Коричневый и непривлекательный, как какашка.

Наблюдать за тем, как она ест, равносильно наблюдению за утопающим. Джим изо всех сдерживается, чтобы не подойти к ней и как следует не встряхнуть. Это опасно. Не дай бог, с ней еще что-нибудь случится. Он легко представил себе заголовки газет: СКАНДАЛ С ВЕТЕРАНОМ ПОЛЕТА НА «АПОЛЛОНЕ».

Джим Ловелл уходит из ресторанного зала. Пусть эти двое спокойно отужинают. Он направляется в свой рабочий кабинет и отодвигает кресло от стола — поближе к радиатору отопления. От одного вида этой худышки он замерз. Да что там, совсем окоченел. И это не преувеличение. Джим действительно никак не может унять дрожь.

Только пусть ему не говорят, что это-де возраст. Как-никак он недавно вернулся из Антарктиды. Пять недель при температуре минус десять градусов по Фаренгейту — причем не снаружи, а внутри палатки, — и все для того, чтобы обнаружить микробов, которые способны выжить в условиях марсианской атмосферы. Нет, что ни говори, а он уже стар для подобных экспериментов.

А та девица… Ее сморщенное личико. Ручки, похожие на птичьи лапки. Боже, такую даже нельзя встряхнуть. Еще рассыплется, а потом долгие недели будешь выбивать ее останки из ковра. Интересно, что скрепляет части ее тщедушного тельца? Только не мышцы, скорее всего что-то вроде мокрого картона. Да на такую даже дышать страшно. Нет, лучше об этом не думать.

Как же она спит? Официанту пришлось принести странной посетительнице подушку, потому что ее зад оказался слишком костлявым. На чем же она спит ночью? Что делает, чтобы согреться?

Ловелл поднимается с кресла, отодвигает его в сторону и садится, прислонившись спиной к батарее. Та раскалена, как адская печка, жар ощущается даже через одежду. Джим наслаждается теплом — то отстраняется от радиатора, то снова прислоняется к нему. Не принять ли душ? — думает он. Прогреюсь до самых костей. Однако ему ненавистна сама мысль о том, что для этого придется снять одежду.

Джим встряхивает головой. Боже, в кого он превратился! А ведь всего месяц назад бросал вызов снегам на Пэтриот-Хиллс. Что же с ним произошло? Что изменилось после возвращения? Почему его постоянно терзает холод, причем холод не извне, а тот, что исходит от него самого, от собственных костей?

У сына Ловелла, Джея, имеется на сей счет своя теория. (Кстати, каким чудом этот поганец уговорил его заняться ресторанным бизнесом? Вот уж нет занятия более нудного и неблагодарного!) Джей считает, что отец просто не отошел от увиденного — мертвого тела, вмерзшего в лед.

Джим с усилием поднимается на ноги. Можно подумать, на своем веку он не видал вещей пострашнее! И сыну об этом прекрасно известно, так что зря он приписывает ему навязчивые страхи. Тоже мне насмотрелся телепередач! И все же…

Ловелл извиняется перед персоналом, находит свое пальто и выходит на улицу. Здесь он садится в машину, включает на всю катушку печку, заводит двигатель. Начинается путь домой.

И все же.

(Темноту пронзает свет уличных фонарей. Эта ночь может быть где угодно. Уличные фонари заканчиваются. Звезд на небе нет. Он думает: где мой корабль? Где «Шангри-Ла»?)

После Антарктиды вещи и люди начали напоминать в его глазах семью. Ничто не существует само по себе, все так или иначе взаимосвязано, всегда есть что-то такое, что требуется присоединить к остальному. В последний раз подобная каша была у него в голове после изматывающих тренировок на центрифуге. (В памяти оживают медицинские термины: отравление углекислым газом, кислородное голодание, перегрузки.) Как будто мир вокруг начинает плавиться. С какой стати девушка, у которой явные проблемы с питанием, напомнила ему о мертвом моряке, а мертвый моряк напомнил ему о живом, которого он встретил на улицах городка Пунта-Аренас?

Это было место на самом краю света: стерильный крошечный городок на южной оконечности Чили. У охотников за полярными микробами имелась в распоряжении неделя, чтобы собрать снаряжение, проверить и перепроверить припасы и оборудование — и, что самое главное, подождать. Джим не возражал. Было приятно заново ощутить свою причастность к общему делу. Любая экспедиция — как отдельная жизнь. Цель определена, надлежащего опыта хватает, и — да поможет им Бог! — все у них закончится благополучно. Моряк, закутавшийся от холода в черную куртку-парку, в тонких вязаных перчатках, заметил его с другой стороны улицы; узнал, хотя Ловелл был тоже одет по-зимнему. Без всяких церемоний он подошел к Джиму и заговорил.

Незнакомец был высокого роста. Но когда Ловелл обменялся с ним рукопожатием, его рука поразила, если не сказать слегка испугала астронавта своей миниатюрностью. Черты лица тоже были удивительно мелкими, едва ли не женскими, какими-то кукольными. Красивое и вместе с тем жестокое лицо. Джинкс, представился он с ярко выраженным английским акцентом.

Ник Джинкс.

Для начала они коротко поговорили о делах, как это принято у профессионалов, которых занесло к черту на куличики. Такое впечатление, что в Пунта-Аренас все только и делают, что снимают документальные фильмы про всех остальных. Здесь даже спортсмены и альпинисты рассказывают о своих планах на языке научно-популярного кино. Джинкс знал все до единой команды спортсменов и альпинистов, но сам не принадлежал ни к одной из них. По словам Ника, его занесло сюда случайным ветром, но теперь он не торопится покидать эти места. Типаж из первых дней покорения Антарктиды: при одном виде Джинкса на ум приходили китобои, охотники на тюленей, обморожения и грязные хибары, освещенные коптилками с пингвиньим жиром.

Нику интересно, были ли на борту «Аполлона-13» крысы.

— Снова полетите?

Как же им удается избавляться от крыс?

— Ну, я не думаю, что…

Тогда Джим постарался как можно быстрее и вежливее закончить этот малоприятный разговор.

На Земле Эллсворта в Антарктиде (и особенно в горах Пэтриот-Хиллс) во льду можно найти пузырьки. Иногда даже цепочки пузырьков вроде тех, что выпускает ныряльщик. Летом, когда солнце не заходит за горизонт несколько месяцев подряд, внутри таких пузырьков образуется жидкая пленка, и в этой пленке начинают размножаться бактерии.

Сейчас здесь минус двадцать по Фаренгейту,[2] безветрие, и Джим Ловелл занят поиском пресловутых пузырьков. В своей стандартной красной парке он чувствует себя неуклюжим, будто младенец. Его руки, защищенные от холода перчатками с несколькими слоями шерсти и кожи, похожи на звериные лапы, и от них мало толку. Неожиданно, едва не сбив с ног, на Джима обрушивается порыв ледяного ветра.

Под швальными порывами команда, будто стая пингвинов, инстинктивно сбивается в кучу.

От ветра снег поднимается вверх. Он старый: Антарктида — огромная пустыня, осадки выпадают здесь не чаще, чем в Сахаре. Снежная крупа, которая перетирается десятилетиями, такая мелкая, что проникает даже через ткань рюкзаков или стены палаток. Старший команды велел всем обмотать вокруг талии веревки. В любую секунду видимость может упасть до нуля. Действительно, так и происходит. Еще в Чили, во время прохождения подготовительного курса, инструктор заставлял их нахлобучивать на голову белые пластмассовые ведерки для имитации эффекта снежной бури с полной потерей видимости.

Группа осторожно, на ощупь, как выводок слепых мышат, спускается вниз по склону, направляясь к лагерю.

В том, что они умудрились не заметить тело, когда утром шли на задание, нет ничего удивительного. Даже тонкого слоя снега достаточно, чтобы полностью скрыть труп от глаз. Сильным ветром смело прочь снежный покров, от чего обнажился лед, который, если бы на него падал солнечный свет, имел бы синеватый оттенок. Этот лед черен, как деготь.

В толще льда покоится мертвец.

Джим кричит, но никто не слышит его крика. Катабатические, или нисходящие, ветра — исполинские массы ледяного воздуха, безжалостные и невообразимо холодные, которые подобно лавине обрушиваются вниз с каменистых карманов в горах, — заглушили его голос. Рывок веревки — сигнал остальным членам группы: стоять на месте. Джим опускается на колени.

Нет, это какой-то абсурд. Человек, вмерзший в лед. Каждый сантиметр льда — это как минимум тысяча лет. Каким образом попал он сюда? Руки раскинуты в стороны, голова запрокинута, глаза широко открыты, а из разверстого в немом крике рта тянется цепочка пузырьков воздуха…

Они вынуждены покинуть это место. На таком ветру ничего не сделаешь. А на следующий день человека уже не найти. Впрочем, они особо и не пытаются, да и времени нет. Им ни за что не вытащить мертвеца из-под слоя льда. Да и зачем? Какой в этом смысл?

Добравшись до лагеря и нырнув под не слишком теплые своды похожих на эскимосские иглу палаток, полярники обмениваются мнениями. По-видимому, это тело участника какой-то давней экспедиции. Да, не повезло парню, угодил в гигантский ледяной саркофаг. Такой не изготовит ни один гробовщик.

Через неделю, на станции Амундсен-Скотт, находясь в относительном тепле и уюте, Джим Ловелл и астронавт Оуэн Герриот поют за ужином. Они весело приветствуют обитателей полярного поселка, делятся воспоминаниями о полетах. Ради поддержания реноме (бремя славы! Все-таки ведь «ветеран космических полетов и непревзойденный оратор») Джим встает и без всяких шпаргалок начинает приветственную речь.

…Но почему тот человек вмерз в лед стоя? Одна нога согнута в колене, другая выпрямлена, голова запрокинута… И почему лед такой прозрачный?..

Стоя перед своими слушателями, Джим Ловелл неожиданно умолкает. Чтобы как-то скрыть растерянность, делает глоток кофе из чашки. О чем он только что говорил? Об «Аполлоне-8»? Или об «Аполлоне-13»? Всем хочется послушать его рассказ о «тринадцатом» и не в последнюю очередь — из-за фильма. Что ж, Джим не возражает. Фильм получился приличный. А сам он не настолько важная персона, чтобы смотреть в зубы дареному коню. Тем более что картина вернула ему былую славу. Если бы не Рон Ховард, разве оказался бы Ловелл здесь, на Южном полюсе? Ну, возможно, и мог оказаться, но ход экспедиции вряд ли бы стали освещать телевизионщики Си-эн-эн.

Они поставили в известность поисково-спасательную команду, потом, посовещавшись, решили, что будет лучше, если газетчики не узнают о находке. К тому же события, связанные со смертью и преступной халатностью, редко попадают даже на последние страницы газет, особенно здесь, к югу от шестидесятой параллели.

Так на чем он остановился?

На полете «Аполлона-8»? Или «Аполлона-13»?..

Слушатели терпеливо ждут продолжения рассказа.

Джим нарочито закашливается и делает еще глоток кофе.

Наверное, стоит упомянуть о «Джемини-7». Этой темой люди не особенно интересуются. Да еще если все выступление продлится не более часа и точно известно, что дальше речь пойдет о «тринадцатом», о взрыве и самом тяжком испытании, выпавшем на долю НАСА. Думать так его заставляет отнюдь не цинизм. Просто Джим выступает перед людьми уже давно и знает, что именно заставляет их слушать, затаив дыхание. Печально, ведь рассказ о «Джемини-7» сделать увлекательным вовсе не трудно. Стоит лишь вспомнить подробности. Вспомнить, как почти все приборы — за редким исключением — начали выходить из строя. Ракетные двигатели малой тяги. Топливные элементы. Бедняга Фрэнк Борман с его узким командирским видением… руки у него так и чесались нажать рычаг аварийного прекращения полета. Но кто посмеет упрекнуть его в этом? Они так и остались на орбите, ожидая, когда на «шестом» прилетят Стаффорд и Ширра. Две недели жизни в капсуле, которая — час за часом, сбой за сбоем — превращалась в орбитальный сортир.

«Джемини-7». Об этом корабле он никогда не говорит. И все-таки воспоминания о нем преследуют Ловелла по пятам.

Стальной пузырь обезьяньего существования, взмывающий ввысь, в безмятежный черный океан.

Наступает зима. Солнце скрывается за тучами. Голубой лед становится черным. Тонкая пленочка воды, изнутри обволакивающая каждый пузырек воздуха, превращается в лед, убивая все живое. Окружающий мир потемнел, утратив прежние краски. Жизнь прекращается.

Вся пища в командном модуле «Одиссей» покрыта инеем. Условия здесь не намного лучше, чем на «Аквариусе». (На чем он остановился? О чем рассказывает? О лунном модуле «Аполлона-13», ставшем для них спасательной шлюпкой, когда не оставалось ничего другого, кроме ожидания?) Джим Ловелл продолжает. Зачарованные слушатели подались вперед, боясь пропустить хотя бы слово. Время от времени рассказ прерывается дружным смехом. Как жаль, что сам он теперь не может уловить значения привычных слов, соскальзывающих с его губ.

Когда они пять недель спустя вернулись в Пунта-Аренас — последняя остановка перед полетом домой, — оказалось, что Ник Джинкс, тот странный англичанин, что подошел к Джиму на улице, куда-то исчез. Никто в городе ничего не знал о нем.

И вот с тех самых пор Ловелл был вынужден хранить в памяти этот невероятный образ, будучи не в силах освободиться от него: он поверил, что человек во льду был именно Ник Джинкс. Да, Джинкс каким-то чудом вмерз в лед. С тем же успехом можно сказать, что он вмерз во время. Красивые, жестокие, близко посаженные глаза глядят на Джима из невообразимо далекого прошлого. Рот открыт и навеки застыл в безмолвном крике. Правая нога, обутая не в старинный сапог из тюленьей кожи, а во вполне современный, из кожзама, приподнята, как будто он вот-вот наступит на хвост саблезубому тигру. Носок левой вытянут, словно человек пробует теплые воды кембрия.

Авианосца «Шангри-Ла» нигде не видно. Где тебя носит, черт побери, «Шангри-Ла»?

Джим на ощупь находит кнопку, включает фары, заливая светом темную дорогу, ведущую к Лейк-Форест. Приборная доска оживает, испуская нежное зеленое свечение. «Дворники» с писком скользят туда-сюда по ветровому стеклу. Ловелл чертыхается и останавливает их. Затем коротко усмехается: на восьмом десятке он может спокойно признать, что никогда не дружил с кнопками и выключателями. (Джим никогда не забудет взгляд, каким его удостоил на «Аполлоне-8» Фрэнк, когда он случайно надул его спасательный жилет.)

За границей света, отбрасываемого фарами автомобиля, окружающий мир остается призрачно-серым, лишенным красок. Однако Джим Ловелл — профессионал. Джим Ловелл, с его навсегда застывшей улыбкой и глазами, настроенными на цвета окружающего мира, на зеленые и красные огни, на датчики и знаки, сейчас сидит в металлическом пузырьке на колесах. Он держит путь домой, как всегда делал и раньше, преодолевая невообразимые расстояния сквозь океаны ночной тьмы, сквозь бездонное черное спокойствие смерти.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE