READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Туннель Эго

Глава вторая Прогулка по Туннелю

Проблема единого мира: Единство сознания

Однажды, я должен был написать энциклопедическую статью о понятии «Сознание». Я начал с того, что сделал фотокопии всех существующих энциклопедических статей по этой теме, которые я только смог найти и проследил все исторические ссылки. Я хотел знать, имело ли место, за время долгой истории Западной философии, некое общее философское озарение, пронизывающее, словно нить, извечное стремление человечества понять сознательный ум. К своему удивлению, я обнаружил два таких истинных озарения. Первое озарение заключается в понимании того, что сознание представляет собой знание более высокого порядка, которое сопровождает мысли и другие состояния ума. Латинская концепция conscientia является оригинальным истоком всех поздних терминологий в английском языке и романской языковой группы. Эта концепция, в свою очередь, происходит от cum («с», «вместе») и scire («знать»). В классической античности, равно как и в схоластической философии Христианского Средневековья, conscientia обычно относилась либо к нравственному сознанию, либо к знанию, разделяемому определенными группами людей, опять-таки, в основном относительно нравственных понятий. Любопытно, что истинно сознательное состояние связывалось с нравственным озарением. (Не является ли это красноречивой заметкой, что сознательность, в подлинном смысле этого слова, может подразумевать именно нравственное сознание? Тогда, у философов есть новое определение для сущности, которую они называют зомби — аморальный человек, этически крепко спящий с широко открытыми глазами.)1

В любом случае, многие из классических теорий утверждали, что становление сознательным имеет отношение к установке идеального наблюдателя в собственном уме, внутреннего свидетеля, который осуществляет нравственное руководство, равно, как и скрытое, всецело личное знание о содержимом собственных ментальных состояний. Сознание связывало наши мысли с нашими действиями, предъявляя их на нравственный суд идеального наблюдателя. Что бы мы ни думали об этих ранних теориях сознания как совместного знания сегодня, они однозначно не лишены философской глубины и красоты:

Сознание было внутренним пространством, которое служило связующим звеном между действительным человеческим существом и идеальным внутренним человеком, единственным пространством, в котором было возможно быть вместе с Богом даже до наступления смерти. Со времён Рене Декарта (1596–1650), однако, начала доминировать философская интерпретация conscientia просто как знания более высокого порядка относительно состояний ума. Эта концепция имеет отношение к определённости; в определенном смысле, сознание — это знание того, что вы знаете в то самое время, пока вы знаете. Второе важное озарение, как кажется, относится к интеграции: Сознание это то, что связывает вещи в комплексное, одновременное целое. Если у нас есть это целое, тогда нам является мир. Если информация, которая поступает от ваших органов чувств, унифицирована, тогда вы переживаете мир. Если Ваши чувства поступают врозь, вы теряете сознание. Философы вроде Иммануила Канта или Франца Брентано теоретизировали об этом «единстве сознания»: Что же это, что, в каждый отдельно взятый момент времени, смешивает все разнящиеся части вашего сознательного переживания в одну единственную действительность? Интересно заметить, что первое значительное озарение, а именно, знание о том, что ты знаешь, большей частью обсуждается в философии ума,2 в то время, как нейробиология сознания сфокусирована на проблеме интеграции: каким образом черты объектов связаны вместе. Последний феномен — Проблему Единого Мира динамической глобальной интеграции — мы должны тщательно изучить, если хотим понять единство сознания. Но, в процессе, мы можем обнаружить, что оба этих важных вопроса — непосредственный вариант, обсуждаемый в философии сознания, и перевёрнутый вариант, которым занимается нейробиология, являются двумя сторонами одной монеты.

Каково это было бы — попробовать жить в множестве миров в одно и то же время, в условиях подлинных параллельных действительностей, разворачивающихся в уме? Не будут ли в этом случае существовать и параллельные наблюдатели? Проблема Единого Мира настолько проста, что её зачастую можно проглядеть: Для того, чтобы мир явился нам, сперва, он должен стать одним миром. Большинство из нас считает вполне очевидным, что мы живём своей сознательной жизнью в единственной действительности и что мир, в котором мы просыпаемся каждое утро, это тот же самый мир, в котором мы очнулись за день до этого. Наш туннель — один туннель; здесь нет параллельных аллей, улиц по сторонам или альтернативных маршрутов. Лишь те, кто страдает от тяжёлых психиатрических расстройств, или же те, кто экспериментировал с большими дозами галлюциногенов, возможно, знают, что значит жить в более, чем одном туннеле в одно и то же время. Единство сознания — одно из важнейших достижений мозга: Это не настолько простой очевидный феноменологический факт, что всё содержимое вашего данного переживания коррелирует гладко, без швов, производя когерентное целое, мир, в котором вы живёте свою жизнь.

Однако, проблема интеграции должна быть сначала решена на нескольких суб-глобальных уровнях. Представьте себе, что вы более не в силах связывать в единое целое различные свойства наблюдаемого объекта, такие, как его цвет, текстура поверхности, грани и так далее. При нарушении, известном, как апперцептивная агнозия, на уровне сознательного переживания не возникает никакой когерентной визуальной модели, причём, несмотря на то, что все низкоуровневые зрительные процессы пациента находятся в норме. Больные, обыкновенно, имеют неповреждённое зрительное поле, которое непрерывно воспринимается, но они не могут распознать то, на что они смотрят. Они не могут различать формы, не могут сопоставлять одну форму с другой, не могут сравнить изображение с его точной копией. Апперцептивная агнозия обыкновенно бывает вызвана нехваткой кислорода, поступающего в мозг. К примеру, такое может происходить при отравлении угарным газом. Пациенты вполне могут иметь когерентную, интегрированную визуальную модель-мир, но определенные типы зрительной информации становятся более недоступными. На функциональном уровне, они не могут использовать гештальты групповых сигналов, не способны отделить фигуру от фона для организации поля зрения.3
Теперь представьте, что вы вдруг оказываетесь более не способны интегрировать ваше восприятие объекта с категорическим знанием, которое позволило бы вам идентифицировать его и вы, соответственно, не можете субъективно испытать, что именно вы воспринимаете, как это бывает в случае с астерогнозией (неспособность узнавать объекты через прикосновение, обычно бывает связано с поражениями в двух областях первичной соматосенсорной коры) или аутотопагнозией (неспособность идентифицировать и именовать части собственного тела, что также связано с поражениями коры головного мозга). Также существуют пациенты, страдающие от расстройства, которое называется дизъюнктивная агнозия, которые не способны сопоставлять слышимое и видимое; их жизнь проходит как бы в кино с неправильной звуковой дорожкой. Один пациент так описывал свои переживания: некто «стоял передо мною и я видел, как двигался его рот, но движения его рта не соотносились с тем, что я слышал».4

А теперь представьте себе, что было бы, если бы всё вообще разрознилось? Существуют неврологические пациенты с травмированным мозгом, которые описывают «раздробленные миры», однако, даже в этих случаях, остаётся хоть какой-то мир — что-то, что хотя бы может быть понято, как раздробленное. В единой мультимодальной сцене Здесь и Сейчас, ситуация, как таковая, полностью растворяется, мы просто становимся пустыми. Мир более не видится нам. Некоторые новые идеи и гипотезы нейробиологии предлагают свои версии описания того, как работает это «связывание мира». Одна из них — гипотеза динамического ядра,5 которая постулирует высоко интегрированный и внутренне дифференцированный нейродинамический паттерн, который возвышается над постоянным фоновым шумом миллионов отстреливающих нейронов. Giulio Tononi, нейробиолог в University of Wisconsin-Madison и главный сторонник этой гипотезы, говорит о «функциональном кластере» нейронов, в то время, как я придумал концепцию каузальной плотности.6

Основная идея проста: Глобальный нейронный коррелят сознания подобен острову, который вздымается над поверхностью моря. Было замечено, что широкий набор нейронных свойств лежит в основе сознания, как целого, поддерживая опытную модель мира во всей её тотальности в любой данный момент. Глобальный НКС (нейронный коррелят сознания — прим. перев.) имеет много уровней описания: Динамически, мы можем описать его, как когерентный островок тесных парных взаимоотношений причины и следствия, которые возникают из вод гораздо менее когерентного потока нейронной активности. Или же, мы можем привлечь нейровычислительную перспективу и рассматривать глобальный НКС в качестве результата обработки информации мозгом. Тогда окажется, что он функционирует как носитель информации. Начиная с этого места, он начинает казаться нам чем-то очень абстрактным; мы можем представить себе, как облако информации парит над нейробиологическим субстратом. «Граница» этого информационного облака — чисто функциональная, не физическая. Физически, это облако реализуется широко раскинутой сетью отстреливающих нейронов в голове. Как и в реальном облаке, состоящем из крошечных водяных капель, паттерн активации нейронов, который лежит в основе тотальности сознательного переживания, состоит из миллионов крошечных электрических разрядов и химических переходов в синапсах. Строго говоря, у него нет определенного месторасположения в мозгу, хотя он когерентен.

Но почему этот паттерн когерентен? Что держит все капельки, все эти микрособытия, вместе? Мы ещё не знаем, но есть некоторые признаки того, что объединённое целое возникает благодаря достоинствам точной временной структуры, которая характеризует сознательную активность мозга — ритмический танец нейронных разрядов и синхронных осцилляций. Вот почему граница этого целого является функциональной границей, очерчивающей остров сознания в океане из мириадов менее интегрированных и менее тесно спаренных нейронных микрособытий. Какой бы ни была информация, которая заключается в этом облаке отстреливающих нейронов, это сознательная информация. Что бы ни находилось в пределах границ этого облака («динамическое ядро»), оно является частью нашего внутреннего мира; что бы ни было снаружи, оно не является частью нашей субъективной действительности. Сознательное переживание, поэтому, может рассматриваться в качестве особого глобального свойства всей нейронной динамики вашего мозга в целом, в качестве особой формы обработки информации, основанной на глобально интегрированном формате данных. Мы также располагаем первыми математическими инструментами, которые позволяют нам описать каузальную сложность внутри динамического ядра сознания. Опустив технические детали, можно сказать, что они показывают нам, каким образом самоорганизация в нашем мозгу выдерживает оптимальное равновесие между интеграцией и сегрегацией, порождая чудесное богатство и разнообразие содержимого сознания и единство сознания в то же самое время.

Что всё это значит? Сознание вовсе не должно быть унифицированным состоянием глобальной синхронии (в таком состоянии, множество нервных клеток просто одновременно выстреливали бы). Мы обнаруживаем такое однообразие в бессознательных состояниях вроде глубокого сна или во время эпилептических припадков; здесь синхрония выметает всю внутреннюю сложность: Ситуация такая, как будто синхрония затмевает собой все цвета и формы, все объекты, составляющие наш мир. На самом деле, необходимой является широкомасштабная когерентность, которая охватывала бы множество участков мозга и гибко связывала бы множество различного содержимого в сознательную иерархию: буквы в страницу, страницы в книгу, руку, которая держит книгу, в вашу телесно воплощённую самость и самость, сидящую на стуле в комнате и понимающую слова. Нам необходимо единство сознания, которое внутренне дифференцированно настолько, насколько это только возможно. С другой стороны, максимальная дифференциация так же не является оптимальной, потому что, в таком случае, наш мир распался бы на несвязные части умственного содержимого и мы потеряли бы сознание. Трюк сознания заключается в том, чтобы достичь правильного компромисса между частями и целым. В любой произвольно выбранный момент времени, широкая нейронная сеть мозга достигает именно этого состояния; она напоминает облако, состоящее из единичных нервных клеток, рассеянных в пространстве, которые отстреливают в соответствии со сложными паттернами синхронной активности, которые, в свою очередь, могут быть встроены один в другой. Как и водяные капельки, которые формируют настоящие облака, некоторые элементы покидают агрегат, в то время, как другие присоединяются к нему. Сознание это широкомасштабный, унифицированный феномен, возникающий из мириадов физических микрособытий. По мере того, как достаточно высокая степень внутренней корреляции и каузальной парности делает возможным всплытие в вашем мозгу этого островка танцующих микро-событий, вы живёте в единственной действительности. Единый, унифицированный мир видится вам.

Это всплывание может случиться и в «оффлайн-состояниях»: Во время сна, однако, связывание содержимого работает не очень хорошо, поэтому действительность вашего сна, зачастую, бывает причудлива, вы испытываете трудности с концентрацией внимания и, в добавок к этому, сцены сменяют одна другую очень быстро. Тем не менее, общая ситуация остаётся, вы всё так же присутствуете, поэтому феноменальное переживание продолжается. Но когда вы входите в состояние глубокого сна, островок погружается в море, мир, как таковой, исчезает. Люди знали это со времён античной Греции: Сон — младший брат смерти; это значит, что речь идёт об уходе из мира.7
Одна из интригующих черт данного исследования в области сознания — то, насколько старые философские идеи заново возникают на самом острие нейробиологии, в новом обличьи. Аристотель, равно как и Франц Брентано, одинаково указывали на то, что сознательное восприятие должно также подразумевать осведомленность о том факте, что воспринимаешь сознательно, прямо сейчас, в этот самый момент. В определенном смысле, мы должны воспринимать процесс восприятия, пока он происходит. Если эта идея верна, тогда состояние мозга, которое порождает ваше сознательное восприятие книги в вашей руке в данный момент времени, должно иметь две логические части: одна изображает книгу, другая же непрерывно репрезентирует само состояние. Одна часть указывает на мир, а другая — на себя. Сознательные состояния можно вполне точно охарактеризовать, назвав их теми состояниями, которые «метарепрезентируют» себя в то время, пока репрезентируют что-то ещё. Эта классическая идея имеет логические проблемы, но саму идею можно использовать в эмпирически допустимых рамках.

Работы, проведённые датским нейробиологом Victor Lamme в Амстердаме и в лаборатории Stanislas Dehaene в NeuroSpin Center в кампусе CEA в Saclay и в госпителе Pitie-Salpetriere в Париже, согласуются относительно центральной роли так называемых рекуррентных связей как функциональной основы сознания.8

В процессе сознательной обработки зрительной информации, к примеру, высокоуровневая информация динамически выражается в низкоуровневой информации, хотя и та, и другая представляют собой одно и то же изображение на сетчатке глаза. Каждый раз, когда ваши глаза останавливаются на какой-то сцене (не забывайте, что ваш глаз совершает около трёх саккад в секунду), происходит циклическая смена прямой связи на обратную связь относительно данного изображения, и что цикл даёт вам детализированное сознательное восприятие этой сцены. Вы постоянно делаете сознательные снимки мира через эти циклы прямой и обратной связи. В более общем смысле, принцип заключается в том, что почти непрерывные циклы обратной связи от высших к низшим областям, порождают непрерывный цикл, циркулирующий поток информации, в котором то, что произошло несколько миллисекунд назад, динамически пропечатывается в том, что будет происходить прямо сейчас. Таким образом, то, что только успело стать прошлым, непрерывно порождает контекст для настоящего: Оно фильтрует то, что может быть испытано прямо сейчас. Мы видим, как старая философская идея перерабатывается и излагается современной нейробиологией на уровне элементарных понятий. Появляется цикличный контекст. И это может оказаться более глубоким озарением относительно сущности миро-порождающей функции сознательного переживания: Сознательная информация, как кажется, интегрирована и точным образом унифицирована, потому что лежащий в её основе физический процесс отражается сам в себе и становится своим собственным контекстом. Если мы применим эту идею не к единичным репрезентациям, таким, как зрительное переживание яблока в вашей руке, но к унифицированному мозговому портрету мира как целого, тогда возникнет динамический поток сознательного переживания как результат непрерывного широкомасштабного приложения к данной конкретной ситуации предварительного знания мозга. Если вы пребываете в сознании, тогда весь процесс восприятия, обучения и жизни создаёт для себя контекст — это то, как ваша действительность превращается в проживаемую действительность.

Ещё одно ошеломляющее научное погружение в проблематику единственности мира заслуживает внимания. Давно известно, что наиболее яркими признаками глубокой медитации являются переживание единства и холистическая интеграция. Поэтому, если мы хотим узнать, что представляет собой сознание, почему бы не проконсультироваться с теми людьми, которые развили его в его чистейшей форме? Или что ещё лучше, почему бы нам не использовать наши современные техники нейровизуализации для того, чтобы заглянуть прямо к ним в мозг в то время, пока они повышают до предела единство и холизм своих умов? Antoine Lutz вместе с коллегами в W. M. Keck Laboratory for Functional Brain Imaging and Behavior в University of Wisconsin изучали тибетских монахов, которые провели, по крайней мере, десять тысяч часов в медитации. Они обнаружили, что медитирующие произвольно индуцировали и поддерживали высокоамплитудные осцилляции гамма-диапазона наряду со всеобщей фазовой синхронией, что можно было видеть на показаниях ЭЭГ, которые с них снимали, пока они медитировали.9

Высокоамплитудная гамма-активность, обнаруженная у некоторых из этих медитаторов, оказалась сильнейшей из всех, о которых когда-либо сообщалось в научной литературе. Почему это интересно? Как показали Wolf Singer и его коллеги, осцилляции гамма-диапазона возникают тогда, когда группы нейронов начинают синхронно отстреливать примерно сорок раз в секунду; они являются одними из наших лучших кандидатов на роль источника единства и целостности (несмотря на то, что их особая роль в этом отношении всё ещё является спорной). Например, на уровне сознательного объектного восприятия, эти синхронные осцилляции, зачастую, кажутся тем, что делает различные свойства объекта, такие, как грани, цвет, текстура поверхности (скажем, яблока), согласованными в едином унифицированном восприятии. Многие эксперименты показали, что синхрония разрядов может быть именно тем, что отличает группу нейронов, имеющих доступ к сознанию, от тех, которые также выстреливают, но разрозненно, и поэтому такого доступа не имеют. Синхрония — это мощная причинная сила: Если тысяча солдат вместе идут по мосту, ничего не происходит; однако, если они маршируют в этот момент в ногу, мост вполне может разрушиться.

Синхрония нейронных ответов также играет решающую роль в сегрегации фигуры-фона, то есть, речь идёт об эффекте всплывания, который позволяет нам воспринимать объект на фоне, то есть, позволяет возникнуть из сцены восприятия новому гештальту. Ulrich Ott является ведущим немецким исследователем медитации; он работает в Bender Institute of Neuroimaging в Liebig-Universitat в Гисене. Он спорил со мной, выдвинув интригующую идею: Может ли медитация быть процессом, причём, единственным в этом роде, через который человеческие существа иногда могут превратить глобальный фон в гештальт, доминирующую характеристику сознания, как такового? Это предположение совпадает с интуициями многих, среди которых Antoine Lutz, а именно, что фундаментальная субьект-объектная структура переживания может быть трансцендирована в состояниях типа медитации.

Любопытно, что эти высокоамплитудные осцилляции в мозгу опытных медитаторов возникают в течение нескольких дюжин секунд. Они не могут просто взять и включить их; напротив, эта активность начинает разворачиваться только тогда, когда медитатору удаётся без приложения усилий «уступить проход». Полноценное состояние медитации возникает лишь медленно, но именно так и предсказывает теория: Как гигантский сетевой феномен, уровень нейронной синхронизации лежит в основе единства сознания, ему необходимо время на установку, так как количество времени, необходимое для достижения синхронизации, пропорционально размеру нейронной ассамблеи. То есть, для медитации, должна быть сформирована оркестровая группа из множества сотен миллионов нервных клеток. Осцилляции также коррелировали с вербальными сообщениями медитирующих относительно интенсивности медитативного переживания, то есть, осцилляции непосредственно соотносились с сообщениями об интенсивности. Другой любопытной находкой оказались значительные постмедитативные изменения в ведущем тренде мозговой активности. Видимо, регулярная медитативная практика изменяет глубокую структуру сознания. Если рассматривать медитацию в качестве разновидности умственного упражнения, то окажется, что осцилляторная синхрония в гамма-диапазоне открывает как-раз то окно, которое необходимо для эффективного осуществления синаптических изменений. Подводя итог, можно сказать, что связывание признаков возникает тогда, когда повсеместно распространённые нейроны, которые репрезентируют отражение света, свойства поверхности и вес, скажем, этой книги, начинают разом танцевать, выстреливая в одно и то же время. Этот паттерн ритмического отстреливания порождает когерентное облако в мозгу, сеть нейронов, которая репрезентирует единственный объект — книгу для вас и в данный момент. Удерживание всего этого вместе и есть когерентность во времени. Связывание достигается во временном измерении. Единство сознания, в таком случае, выглядит динамическим свойством человеческого мозга. Оно охватывает множество уровней организации, оно самоорганизуется во времени и постоянно ищет оптимальное равновесие между частями и целым, по мере своего постепенного раскрытия. На ЭЭГ это выглядит, как медленно устанавливающееся глобальное свойство и, как продемонстрировали наши медитаторы, эта способность может быть культивирована и изучена изнутри, с перспективы от первого лица. Пожалуйста, прочтите также интервью с Wolf Singer в конце этой главы. Однако, следующая проблема в составлении полной теории сознания оказывается ещё труднее.

Проблема «сейчас»: возникновение проживаемого момента

Есть нечто, что я, как философ, всегда считал восхитительным и глубоко загадочным в одно и то же время: Полное научное описание физической вселенной не содержало бы информации относительно того, какое «сейчас» время. Действительно, такое описание было бы избавлено от того, что философы называют «индексными выражениями.» В таком описании не было бы указателей или маленьких красных стрелочек, которые говорили бы вам: «Ты здесь!», или «Прямо сейчас!» В реальной жизни, это работа сознательного мозга: Он служит своеобразным причалом и постоянно говорит организму, какое место здесь и какое время сейчас. Это опытное Сейчас представляет собой вторую большую проблему в современной теории сознания.10

Биологический туннель сознания не является туннелем лишь в том простом смысле, что он есть внутренняя модель действительности в вашем мозгу. Это ещё и туннель времени. Или, если быть более точным, туннель присутствия. Здесь мы сталкиваемся с более тонкой формой внутренней перспективы, а именно — со внутренней перспективой во временном измерении, субъективно переживаемом.

Эмпирическое повествование будет затрагивать кратковременную память и оперативную память вместе с рекуррентными циклами нейронных сетей и со связыванием единичных событий в большие временные гештальты (которые, зачастую, просто называются психологическим моментом). То, что раздражает в «проблеме Сейчас», концептуально: Очень трудно сказать, из чего именно состоит мозаика. Здесь, как философы, так и учёные, обыкновенно цитируют пассаж из четырнадцатой главы одиннадцатой книги Исповедей Св. Августина. В этом пассаже, Аврелий Августин пишет: «Что тогда есть время? Если никто не спрашивает меня, я знаю. Если я захочу объяснить это одному из тех аскетов, я не знаю.» Главная трудность «проблемы Сейчас» не в нейробиологии, но в том, как правильно эту проблему сформулировать. Я попробую: Сознание есть внутренняя перспектива во времени. Оно заставляет мир присутствовать для вас, порождая новое пространство в вашем уме, а именно — пространство временной внутренности. Всё содержится в Сейчас. Что бы вы ни переживали, вы переживаете это, как происходящее в этот момент.

Вы можете сначала не согласиться: Разве мои сознательные эпизодические воспоминания о моей последней прогулке по пляжу не относятся к чему-то из прошлого? Разве мои сознательные мысли и планы относительно поездки в горы на предстоящем уикенде не относятся к будущему? Да, это правда. Однако, они всегда встроены в сознательную модель себя в качестве припоминания морской звезды на пляже прямо сейчас, а также, в качестве планирования нового путешествия в горы, производящегося в данный момент. Важная функция сознательного переживания, как это сформулировал великий британский психолог Richard Gregory, состоит в «сигнализировании об опасном присутствующем». Одна из существенных функций сознания — помогать организму удерживать связь с сиюминутным настоящим, включая все те свойства себя и окружающей среды, которые могут меняться быстро и непредсказуемо. Эта идея относится к классическому концепту, представленному Bernard Baars из Neurosciences Institute в San Diego, который известен по своей книге A Cognitive Theory of Consciousness, в которой он обрисовывает свою теорию глобального рабочего пространства в качестве модели сознания. Его эффективная метафора сознания как содержимого глобального рабочего пространства ума подразумевает, что в сознании представлены только критические аспекты. Сознательная информация — это именно та информация, которая должна стать доступной для каждой отдельно взятой из ваших познавательных способностей в одно и то же время. Вы нуждаетесь в сознательном представлении только тогда, когда вы не знаете, что именно случится далее и какие способности (внимание, мышление, память, контроль движений) вам понадобятся для того, чтобы должным образом среагировать на вызов, подстерегающий вас за углом. Эта критическая информация должна оставаться активной для того, чтобы различные модули мозговых механизмов смогли одновременно получить к ней доступ.

Моя идея — в том, что эта одновременность и является причиной того, почему нам необходимо сознательное Сейчас. Ради наибольшей эффективности, наши мозги научились симулировать временную внутреннюю перспективу. Ради создания общей платформы, которая есть, по сути, письменная доска, на которой могут быть записаны послания к нашим различным специализированным участкам мозга, нам требуется общая система отсчёта, эта система отсчёта является временной. Строго говоря, никакого Сейчас не существует во внешнем мире. Организация внутренней модели мира вокруг этого Сейчас, создание общей временной системы отсчёта для всех механизмов мозга, так, чтобы они имели доступ к одной и той же информации в одно и то же время, просто доказало свою адаптивную ценность. Определенная точка во времени должна быть представлена как привилегированная для того, чтобы быть отмеченной свойством реальности. Прошлое — это время-вне, равно как и будущее. Но есть ещё и время-внутри, это время, Сейчас, данный момент, который вы прямо сейчас проживаете. Все ваши сознательные мысли и чувства содержатся в этом проживаемом моменте.

Как нам найти эту особую форму внутренней перспективы в биологическом мозгу? Конечно, сознательное переживание времени имеет другие элементы. Мы переживаем одновременность. (А вы когда-нибудь замечали, что не можете захотеть два разных действия в один и тот же момент, не можете одновременно принять два решения?) Мы переживаем преемственность нот в музыкальном фрагменте, а также двух мыслей, проплывающих в нашем уме, одна за другой. Мы испытываем продолжительность: Музыкальный звук или эмоция могут оставаться постоянными на протяжении времени. Из всего этого возникает то, что нейробиолог Ernst Poppel, один из исследователей-пионеров в этой области и его коллега Eva Ruhnau, директор University of Munuch’s Human Science Center, описывают, как временной гештальт: Музыкальные ноты могут образовывать мотив, то есть, связный паттерн звуков, образовывающих целое, которое вы распознаёте, как таковое, от момента к моменту. Похожим образом, индивидуальные мысли могут образовывать более сложные сознательные переживания, которые могут быть описаны, как развёртывающиеся паттерны аргументирования. Кстати, существует верхний предел того, что вы можете сознательно переживать, как то, что происходит в один момент: Практически невозможно переживать музыкальный мотив, ритмический участок поэтического произведения или сложную мысль, которые длится дольше трёх секунд, в качестве единого временного гештальта. Когда я изучал философию во Франкфурте, профессора редко импровизировали на своих лекциях; обычно, они читали из рукописи на протяжении девяноста минут, осыпая своих студентов чередой из чрезвычайно длинных и запутанных предложений. Я подозревал, что эти лекции вовсе не были нацелены на успешную коммуникацию (несмотря на то, что, зачастую, они ей и посвящались), но они представляли собой разновидность интеллектуального мачизма (в оригинале machismo, от слова macho, то есть, мачо — прим. перев.) («Я собираюсь продемонстрировать тебе ущербность твоего интеллекта произнесением фантастически сложных и, по-видимому, бесконечных предложений. Они вызовут коллапс буфера твоей кратковременной памяти, так как ты не сможешь связать их в единый временной гештальт. Ты ничего не поймёшь и должен будешь признать, что твой туннель меньше моего!») Я предполагаю, что многие из моих читателей сами были свидетелями подобного поведения. Это психологическая стратегия, которую мы унаследовали от наших предков приматов, чуть более тонкая форма хвастовства, которое проникло в академические круги. Этот новый вид мачизма возможен из-за ограниченной ёмкости движущегося окна Сейчас. Глядя через это окно, мы видим оформленные объекты и многозначительные цепочки событий. В основе всех этих переживаний продолжительности, преемственности и образования временных целостностей лежит жёсткая подкладка присутствия. Для того, чтобы понять, что значит видимость мира, нам остро нужна теория того, как человеческий мозг производит это временное чувство присутствия.

Присутствие является необходимым условием сознательного переживания. Если бы ваш мозг мог решить Проблему Единого Мира, но не Проблему Сейчас, тогда мир не был бы явлен вам. В более глубоком смысле, видимость есть всего-лишь присутствие, а субъективное ощущение временной моментальности есть определение внутреннего пространства времени. Возможно ли трансцендировать эту субьективную Сейчас-ность ради того, чтобы избежать туннеля присутствия? Вообразите, что вы растворились в грёзах. Полностью. Ваш сознательный ум больше не «сигналит об опасном присутствующем». Животные в истории нашей планеты, которые злоупотребляли этим, не имели шанса стать нашими предками; их съели другие, менее задумчивые животные. Но что в действительности происходит в момент, когда вы полностью теряете контакт с вашим настоящим окружением, скажем, во время грёз? Вы внезапно оказываетесь где-то ещё. Другое проживаемое Сейчас возникает в вашем уме. Сейчасность является сущностной чертой сознания. И, конечно же, это иллюзия. Как говорит нам современная нейробиология, мы никогда не находимся в соприкосновении с настоящим, так как нейронная обработка информации сама по себе занимает время. Сигналам необходимо время для того, чтобы пройти путь от ваших органов чувств, по множественным нейронным путям, пронизывающим ваше тело, в ваш мозг. Требуется время, чтобы эти сигналы были обработаны и превращены в объекты, сцены и сложные ситуации. Строго говоря, то, что вы переживаете в качестве настоящего, является уже прошлым. Здесь становится ясно, почему философы говорят о «феноменальном» сознании или «феноменальном» переживании. Феномен есть видимость. Феноменальное Сейчас это видимость Сейчас. Природа оптимизировала наше переживание времени за последнюю пару миллионов лет так, что мы теперь переживаем нечто, как происходящее сейчас, потому, что такое приспособление функционально адекватно в организации нашего поведенческого пространства. Однако, с более строгой философской точки зрения, временная внутренняя перспектива сознательного Сейчас является иллюзией. Непосредственного соприкосновения с действительностью нет.

Этот пункт даёт нам второе фундаментальное озарение относительно туннельной природы сознания: Чувство присутствия является внутренним феноменом, порождённым человеческим мозгом. Не только никаких цветов нет снаружи, но и никакого настоящего момента. Физическое время течёт непрерывно Физическая вселенная не знает того, что William James назвал «правдоподобным настоящим», равно как не знает ни протяженного, ни «смазанного» настоящего момента. Мозг здесь является исключением: Для определенных физических организмов, вроде нас с вами, репрезентирование пути сквозь действительность так, как если бы существовало некое протяженное настоящее, а именно, цепь индивидуальных моментов, сквозь которые мы проживаем наши жизни, доказало свою жизнеспособность. Мне нравится метафора Джеймса: настоящее представляет собой не острие лезвия, но седловину определённой ширины, в которой мы сидим, закрепленные, и с которой мы смотрим в двух направлениях во времени. Конечно, из иллюзорного размазывания настоящего момента в человеческом сознании вовсе не следует, что определенный тип неразмазанного настоящего не мог бы существовать на уровне физики. Однако, тут нужно помнить, что полное физическое описание вселенной не содержало бы слова «сейчас»; не было бы в таком описании маленькой красной стрелочки, указывающей нам: «Вот твоё место во временном порядке.» Туннель Эго есть лишь противоположный «Божьему взгляду» взгляд на мир. Он имеет Сейчас, Здесь и Меня, находящегося сейчас здесь. Проживаемое Сейчас имеет восхитительное двойное качество. С эпистемологической точки зрения, это иллюзия (то, что присутствует, есть видимость). Несмотря на это, мы видим, что движущееся окно сознательного Сейчас даёт функциональное преимущество таким созданиям, как мы: Оно успешно связывает восприятие, познание и сознательную волю таким образом, чтобы просто выбирались правильные параметры взаимодействия с физическим миром в окружающих средах, подобных тем, в которых наши предки боролись за выживание. В этом смысле, это есть форма знания: функционального, неконцептуального знания о том, что получится сделать с телом этого типа, с глазами этого типа, с этими ушами и конечностями. То, что мы переживаем, как настоящий момент, воплощает имплицитное знание о том, как мы можем гибко и адаптивно интегрировать наши чувственные восприятия с нашим двигательным поведением. Однако, этот тип знания применим лишь к типу среды, которую мы обнаруживаем на поверхности нашей планеты. Другие сознательные существа, в других частях вселенной, могли развить совершенно иные формы переживания времени. Они могут быть заморожены в вечном Сейчас или иметь фантастически высокое разрешение, живя лишь несколько наших земных минут и переживая более интенсивно личные моменты, чем миллион человеческих существ испытывает за время всей своей жизни. Они могли бы быть мастерами скуки, субъектами экстремально медленного течения времени. Хороший (и более трудный) вопрос — как много различных вариаций может быть для условия субъективного переживания времени. Если мой аргумент достоин внимания, сознательные умы могут быть расположены лишь в единственном, реальном Сейчас в одно и то же время, потому, что оно является одним из существенных черт сознания. Возможно ли логически жить в двух и более абсолютно эквивалентных Сейчас в одно и то же время, имея субъективную перспективу, происходящую из множественных точек временного порядка? Я так не думаю, потому, что тогда не было бы одного единственного, настоящего «себя», кто имел бы переживания. Более того, трудно вообразить ситуацию, в которой переживание множества проживаемых настоящих было бы адаптивным. Так, хотя и не существует такой вещи, как протяженное настоящее, ни со строго философской точки зрения, ни с точки зрения физики, тем не менее, за тем способом, которым сознательные существа, вроде нас с вами, репрезентируют время в своём мозгу, должны стоять глубокие биологические истины и глубокая эволюционная мудрость.

Даже если мы будем придерживаться радикально материалистического взгляда на ум и сознание, нам прийдётся признать, что есть некое сложное физическое свойство, которое (насколько нам это известно) существует лишь в биологических нервных системах на этой планете. Это новое свойство является виртуальным окном присутствия и реализовывается в мозгу позвоночных и, отчасти, высших млекопитающих. Это переживаемое Сейчас. Физический ход времени существовал до того, как возникло это свойство, но затем было добавлено нечто новое — репрезентация времени, включающая иллюзорное, размазанное настоящее плюс тот факт, что существа, опирающееся на это новое свойство своих мозгов, не могли распознать его в качестве репрезентации. Миллиарды сознательных, время-репрезентирующих нервных систем породили миллиарды индивидуальных перспектив. В этом пункте, мы также касаемся более глубокого и более общего принципа, пронизывающего современные исследования сознания. Чем больше аспектов субъективного переживания мы можем объяснить в тупой материалистической манере, тем больше будет изменяться наше видение того, что представляет собой само-организующая физическая вселенная. Достаточно очевидно, без метафор и каких-то загадок, что физическая вселенная, сама по себе, располагает громадным потенциалом для возникновения субъективности. Ущербные версии объективизма ложны; действительность намного богаче, чем мы думали.

Проблема действительности: как вы родились наивным реалистом

Минимальное сознание — это явление мира. Однако, если мы решим Проблему Одного Мира и Проблему Сейчас, всё что у нас будет — модель единого мира и модель настоящего момента в мозгу. У нас есть репрезентация единственного мира и репрезентация единственного момента. Ясно, что видимость мира есть нечто иное. Вообразите, что вы смогли бы воспринять весь мир целиком, ваше собственное тело, книгу в ваших руках и всё из вашего настоящего окружения, в качестве «умственной модели.» Тогда, это продолжало бы оставаться сознательным переживанием? А сейчас, попытайтесь вообразить кое-что потруднее: Сильное чувство присутствия, которым вы прямо сейчас пользуетесь, само по себе — лишь образ особого типа. Время — так же репрезентация в вашем мозгу, фикция. Что бы произошло, если бы вы могли дистанцироваться от данного момента, если бы Сейчас-ность этого данного момента обернулась не действительным Сейчас, но лишь элегантным портретом присутствия в вашем уме? Тогда, вы оставались бы в осознанном состоянии? Это не просто эмпирический нюанс; он имеет явный философский оттенок. Краеугольный вопрос — как попасть из модели-мира и модели-Сейчас именно к тому, что вы имеете, пока читаете это: присутствию мира. Ответ лежит в прозрачности феноменальных репрезентаций. Вспомните, что репрезентация является прозрачной, если система, использующая её, не способна распознать её в качестве репрезентации. Модель-мир, активная в мозгу, является прозрачной, если у мозга нет шансов обнаружить, что она — модель. Модель настоящего момента является прозрачной в том случае, если у мозга нет возможности обнаружить, что всё то, что сейчас происходит, это просто результат обработки информации, которая производится в данный момент. Представьте, что вы смотрите фильм по телевизору, а именно: 2001: Космическая Одиссея. И вот, вы только что посмотрели сцену, где обезьяна победно подбрасывает вверх своё оружие-кость. В этом кадре, действие переносится в будущее, сопоставляя изображение переворачивающейся кости с той, что на космическом корабле. Доктор Heywood R. Floyd добирается до Лунной Базы Клавиус на своём лунном посадочном модуле, где обсуждает с местными советскими учёными «потенциал культурного шока и социальной дезориентации», представляемый открытием монолита на Луне. Когда они возвращаются к гигантскому чёрному монолиту, член исследовательской группы тянется к нему и трогает его гладкую поверхность, изображая благоговение и любопытство, которые испытывала та обезьяна миллионами лет ранее. Учёные и астронавты собираются вокруг него, чтобы сделать групповое фото, но, внезапно, режущий слух высокочастотный звук начинает звучать в их наушниках. Это звук, который излучает монолит, когда на него начинает светить солнце. Вы полностью увлечены сценой, которая раскрывается перед вами, можно сказать, до степени идентификации с озадаченными людьми в космических костюмах. Однако, вы можете дистанцироваться от фильма в любое время и осознать, что: «Вот есть я, я сижу на диване в гостиной и наблюдаю за всем этим.» Вы также можете пододвинуться ближе к экрану и изучить маленькие пиксели, тысячи маленьких мерцающих квадратиков света, которые порождают непрерывный поток изображения, которое является целостным, если посмотреть с расстояния пары ярдов. Не только это поточное изображение состоит из индивидуальных пикселей. Временная динамика вообще не является непрерывной. Индивидуальные пиксели мерцают, в соответствии с определенным ритмом, меняя свой цвет рывками.

То же самое невозможно сделать с собственным сознанием. Это иной тип передачи данных. Ели вы посмотрите на книгу в ваших руках, и попытаетесь рассмотреть индивидуальные пиксели, вы ничего не увидите. Видимость книги плотная и непроницаемая. Зрительное внимание не может растворить текучесть и непрерывность вашего переживания книги, так же, как оно может открыть индивидуальные пиксели, когда вы рассматриваете экран телевизора с близкого расстояния. Скорость, с которой ваш мозг активирует зрительную модель книги и интегрирует её с тактильными ощущениями в ваших пальцах, очень высока. Можно возразить, что эта несоразмерность существует потому, что система, которая создаёт «пиксели», в то же время, является системой, которая пытается различить их. Конечно, в непрерывном потоке мозговой обработки информации пикселей не существует. Тем не менее, могла бы ваша неспособность разбить восприятие книги на пиксели быть вызвана чем-то иным, кроме скорости интеграции в мозгу? Если бы ваш мозг работал намного медленнее (скажем, если бы он мог различать временные промежутки, длиною в год, но не короче), вы так же не смогли бы различить эти «пиксели». Вы продолжали бы воспринимать бесшовный ход времени, потому, что сознательная работа нашего мозга не является некоторым унифицированным событием, но многослойной цепью событий, в которой различные процессы плотно спарены и всё время взаимодействуют. Мозг создаёт то, что называется репрезентациями высшего порядка. Если вы присмотритесь к вашему восприятию зрительного объекта (такого, как эта книга), то различите, по крайней мере, один процесс второго порядка (т. е. обработка вниманием), который берёт процесс первого порядка (в данном случае, зрительное восприятие) в качестве своего объекта. Если процесс первого порядка, то есть, процесс создания видимого объекта (книги в ваших руках), интегрирует свою информацию в меньшее временное окно, чем процесс второго порядка (а именно, внимание, которое вы направляете на эту новую внутреннюю модель), тогда процесс интеграции на уровне первого порядка сам по себе будет прозрачным, в том смысле, что вы не сможете сознательно его переживать. По необходимости, вы сейчас слепы относительно фундаментального процесса конструирования. Прозрачность — это не столько вопрос скорости обработки информации, сколько относительной скорости разных типов обработки (таких, как внимание и зрительное восприятие).

Так же быстро, как и без усилий, модель книги связана с другими моделями, такими, как модели ваших рук и стола и бесшовно интегрированы в ваше общее сознательное пространство опыта. Из-за того, что он оптимизировался на протяжении миллионов лет, этот механизм такой быстрый и такой надёжный, что вы никогда не заметите его существования. Это делает ваши мозги невидимыми для самих себя. Вы находитесь в связи с их содержимым; вы никогда не видите репрезентацию, как таковую; поэтому, у вас иллюзия того, что вы находитесь в прямом соприкосновении с миром. Это то, как вы стали наивным реалистом, личностью, которая думает, что она находится в соприкосновении с независимой от наблюдателя действительностью.

Если вы поговорите с нейробиологом, как с философом, вас познакомят с новыми концепциями и вы найдёте некоторые из них чрезвычайно полезными. Одна из них, которую я считаю наиболее полезной, это понятие метаболической цены. Если биологический мозг желает развить новую когнитивную способность, он должен заплатить цену. Валюта, в которой оплачивается цена — сахар. Должна быть доступна дополнительная энергия и должно быть сожжено больше глюкозы для того, чтобы развить и стабилизировать эту новую способность. Как и в природе вообще, не существует бесплатных ланчей. если животное развило, скажем, цветное зрение, эта новая черта должна быть оплачена созданием новых доступных источников пищи и сахара. Если биологический организм хочет развить сознательную самость или концептуальное мышление или владение языком, тогда этот шаг на новый уровень умственной сложности должен получить поддержку. Для него необходимо дополнительное нейронное аппаратное обеспечение, которое, в свою очередь, требует топлива. Это топливо — сахар; новая черта должна позволить нашему животному находить это дополнительное количество энергии в своей среде.

Таким же образом, любая хорошая теория сознания должна раскрывать, как она за себя заплатила. (В принципе, сознание может быть побочным продуктом других черт, которые заплатили за себя, но тот факт, что оно оставалось стабильным в течение времени, заставляет нас предположить, что оно было адаптивным.) Убедительная теория должна объяснять, как то, что вам явлен мир, позволило вам извлекать больше энергии из вашей среды, чем мог бы это делать зомби. Эта эволюционная перспектива также помогает разрешить загадку наивного реализма.

Нашим предкам не нужно было знать, что репрезентация медведя в данный момент активна в их мозгу, или что они находятся во внутреннем состоянии, репрезентирующем постепенно настигающего их волка. Поэтому, образ так же не был необходим им для сжигания драгоценного сахара. Всё, что им нужно было знать, так это «Здесь медведь!» или «Волк слева прыгает!». Знание о том, что всё это всего-лишь модель мира и момента Сейчас, не было необходимым для выживания. Это дополнительное знание требовало бы образование того, что философы называют метарепрезентациями, или образами других образов, мыслями о мыслях. Оно требовало бы дополнительного аппаратного обеспечения в мозгу и больше топлива. Иногда, эволюция производит избыточные новые черты случайно, но эти роскошные свойства редко поддерживаются длительные промежутки времени. Итак, ответ на вопрос о том, почему наши сознательные репрезентации мира прозрачны, то есть, почему мы конститутивно не способны распознать их в качестве репрезентаций, а также то, почему зарекомендовавшая себя как жизнеспособная, стабильная стратегия выживания и воспроизводства, считает, что формирование метарепрезентаций не было бы экономически целесообразным: Это было бы очень дорого в мере дополнительного сахара, который нам пришлось бы добывать в нашей среде.

Меньшие временные масштабы дают другой путь понимания того, почему мы все родились наивными реалистами. Почему мы неосведомлены о туннельной природе сознания? Как указывалось, сильная иллюзия прямого соприкосновения с внешним миром имеет отношение к скорости нейронной обработки информации в нашем мозгу. Затем, субъективное переживание производится не в результате какого-то одного процесса, но множеством взаимодействующих функций: мультисенсорной интеграцией, кратковременной памятью, вниманием и так далее. Согласно моей теории, сознание это пространство агентства внимания: Сознательная информация это именно тот набор информации, который в данный момент активен в нашем мозгу, на который мы умышленно направляем наше высокоуровневое внимание. Низкоуровневое внимание автоматично и может включаться целиком бессознательными событиями. Сознательное восприятие не подразумевает преднамеренного доступа при помощи ваших механизмов внимания. Напротив: Большинство вещей, о которых мы осведомлены, находятся на кромке нашего сознания, а не в его фокусе. Но что бы ни было доступно для произвольно направленного внимания, оно переживается сознательно. Тем не менее, если мы тщательно направим наше зрительное внимание на объект, мы конститутивно не будем способны задержать ранние стадии обработки. «Взглянуть поближе» не сработает: Мы неспособны вникнуть в процесс конструирования, который производит модель книги в нашем мозгу. На самом деле, внимание, как иногда кажется, делает как раз противоположное: стабилизируя объект ощущений, мы делаем его реальнее. Вот почему стены туннеля для нас непроницаемы: Даже если мы верим, в то, что нечто является всего лишь внутренним конструктом, мы можем переживать это лишь как данное, но никогда в качестве сконструированного. Этот факт можно постичь умственно (у нас может быть правильная теория или концепция), но он недоступен ни для внимания, ни для интроспекции, ведь на уровне субъективного переживания, у нас нет ни указателя, ни ссылки на то, что находится «вне» туннеля. Что бы нам ни являлось, не важно, каким образом нам это передано, является, как действительность.

Пожалуйста, попробуйте на мгновение изучить ближе холистическое переживание видения и одновременного прикосновения к книге в ваших руках, а также ощущение её веса. Постарайтесь осознанно отследить этот процесс конструирования в вашем мозгу. Вы обнаружите две вещи: Во-первых, это будет невозможно сделать. Во-вторых, поверхность туннеля не является двумерной: ему свойственна значительная глубина, также он составлен из совершенно различных чувственных качеств, таких, как прикосновение, звук, даже вкус. Короче говоря, туннель имеет мультимодальную поверхность высокого разрешения. Всё это приводит к тому, что вы не способны распознать стены туннеля в качестве его внутренней поверхности; это просто не похоже ни на одно из туннельных переживаний, которые когда либо встречались вам.

Почему стены нейрофеноменологической пещеры настолько непроницаемы? Потому, что, для того, чтобы быть полезной (как рабочий стол графического пользовательского интерфейса вашего компьютера), внутренняя поверхность пещеры должна быть закрытой и полностью реалистичной. Она действует, как динамический фильтр. Представьте, что вы смогли бы интроспективно проникнуть в гораздо более глубокие и ранние фазы вашей информационной обработки, в то время, пока вы смотрите на книгу в ваших руках. Что бы тогда произошло? Репрезентация тогда более не была бы прозрачной, но она всё равно оставалась бы в пределах туннеля. Поток взаимодействующих паттернов неожиданно обрушился бы на вас; альтернативные интерпретации и интенсивно соперничающие ассоциации вторглись бы в вашу жизнь. Вы потеряли бы себя в мириадах микрособытий собственного мозга, происходящих каждую секунду, просто затерялись бы в себе. Ваш ум разошёлся бы по бесчисленным циклам самоисследования. Возможно, это то, что Олдос Хаксли имел ввиду, когда, в своём классическом произведении 1954 года (Двери Восприятия) он цитировал Уильяма Блэйка: «если вышибить дверь восприятия, тогда всё окажется таким, каким оно есть, бесконечным. Но человек запер себя сам, поэтому видит все вещи сквозь маленькую щель своей пещеры.»

Динамический фильтр феноменальной прозрачности является одним из наиболее интригующих изобретений природы, которое возымело далеко идущие последствия. Наши внутренние образы окружающего нас мира вполне надёжны. Для того, чтобы быть хорошими реперзентациями, наши сознательные модели медведей, волков, книг в наших руках, улыбок на лицах друзей, они должны служить в качестве в качестве окна в мир. Это окно должно быть кристально чистым. Вот, что такое феноменальная прозрачность: Она служит лёгкости и гладкости, которые суть отличительные признаки надёжных сознательных восприятий, которые изображают мир вокруг нас достаточно точным образом. Нам не нужно знать или заботиться о том, как эти серии маленьких чудес продолжают разворачиваться в наших мозгах; До тех пор, пока всё в порядке, наивный реализм представляется достаточно беззаботным образом жизни.

Однако, начинают возникать вопросы. Существуют ли люди, которые не являются наивными реалистами, или ситуации, в которых наивный реализм исчезает? Моя теория — теория субъективности себя-модели — предсказывает, что, по мере того, как сознательная репрезентация перестаёт быть прозрачной (то есть, как только мы начинаем переживать её как одну из репрезентаций), мы теряем наш наивный реализм. Сознание без наивного реализма действительно существует. Это происходит всякий раз, когда, при помощи других репрезентаций (причём, именно репрезентаций второго уровня), мы узнаём о процессе конструирования, обо всех неопределённостях и динамических этапах, которые предшествуют тому стабильному состоянию, которое, в конце, возникает. Когда окно грязное или разломано, мы сразу же понимаем, что сознательное восприятие является лишь интерфейсом, а так же, мы узнаём и о самом передатчике данных. Тогда, мы начинаем сомневаться в существовании чего-бы то ни было из того, что мы видим или слышим, ведь мы понимаем, что наш передатчик данных врёт. Короче говоря, если книжка в ваших руках потеряет свою прозрачность, вы будете переживаете эту книжку, скорее, как состояние вашего ума, чем как элемент внешнего мира. Вы немедленно поставите под сомнение её независимое существование. Она, скорее, предстанет Вам в качестве мысли-книги, чем восприятия-книги.

Именно это случается в разных ситуациях, к примеру, в зрительных галлюцинациях, во время которых пациент знает о том, что у него галлюцинация. Это же может иметь место во время обыкновенных оптических иллюзий, когда мы неожиданно узнаём о том, что мы не находимся в непосредственном соприкосновении с действительностью. Обыкновенно, такие переживания заставляют нас думать о том, что с нашими глазами что-то не так. Если вы могли бы сознательно пережить ранние стадии обработки репрезентации книги в ваших руках, образ был бы нестабильным и неясным; он начал бы дышать и слегка двигаться. Его поверхность начала бы переливаться разными цветами, причём разные цвета присутствовали бы одновременно. Вы сразу же спросили бы себя, не сон ли это, и всё ли в порядке с глазами, не примешал ли кто-либо галлюциноген к вашему напитку. Сегмент стены Туннеля Эго потерял бы свою прозрачность и само-конструируемая природа общего потока переживаний явила бы себя вам. Неконцептуально и совершенно вне всякой теории, вы неожиданно обрели бы более глубокое понимание того факта, что этот мир, в этот самый момент, лишь видится вам.

Что, если бы вы родились уже со знанием о внутренней обработке данных? Очевидно, что у вас всё равно не было бы контакта с действительностью, как такового, потому, что вы знали бы это в условиях конкретной репрезентации. Но вы бы постоянно репрезентировали бы себя уже как репрезентирующего. Как и во сне, в котором вы узнаёте о том, что спите, ваш мир более не будет переживаться в качестве действительности, но в качестве одной из форм умственного содержимого. Это всё было бы одной большой мыслью в вашем уме, уме идеального наблюдателя.

Мы пришли к минималистской концепции сознания. У нас есть ответ на вопрос о том, как мозг движется от внутренней модели-мира и от внутренней модели-Сейчас к полномасштабной видимости мира. Ответ таков: Если система, в которой эти модели сконструированы, конститутивно неспособна распознать ни модель мира, ни настоящий психологический момент, ни переживание настоящего, в качестве модели, в качестве всего лишь внутренней конструкции, тогда система по необходимости произведёт туннель действительности. У него будет переживание бытия в сиюминутном соприкосновении с единственным, единым миром в единственном Сейчас. Любой такой системе видится мир. Это является эквивалентом минимального понятия сознания, которое мы выбираем в качестве отправной точки.

Если мы можем разрешить Проблему Одного Мира, Проблему Сейчас и Проблему Действительности, тогда мы также сможем найти глобальный нейронный коррелят сознания в мозгу человека. Вспомните, что здесь есть особый НКС (Нейронный Коррелят Сознания — прим. перев.) для форм содержимого сознания (один для красноты розы, другой для розы, как целого, и так далее), равно как и всеобщий НКС, который представляет собой намного больший набор нейронных свойств, лежащих в основе сознания, как целого, или все, в данный момент активные формы сознательного содержимого, которые поддерживают вашу опытную модель мира во всей её тотальности в данный момент. Решение Проблемы Одного Мира, Проблемы Сейчас и Проблемы Действительности включает в себя три шага: Во-первых, нужно найти подходящее феноменологическое описание того, каково это, иметь все эти переживания; во-вторых, анализировать их содержимое более детально (репрезентационный уровень); и в-третьих, описать функции, которые выполняет это содержимое.

Обнаружение глобального НКС повлекло бы за собой открытие того, как эти функции используются в нервной системе. Это так же позволило бы нам решить, какие другие существа на этой планете наслаждаются видимостью мира; эти существа должны иметь заметный физический коррелят в своём мозгу. На наиболее простом и фундаментальном уровне, глобальный НКС будет динамическим состоянием мозга, демонстрирующим широкомасштабную когерентность. Он будет полностью интегрирован с чем-бы то ни было, что производит виртуальное окно настоящего, так как, по сути, оно и является окном. В конце концов, это сделало бы ранние стадии обработки информации недоступными для высокоуровневого восприятия. Я предсказываю, что к 2050 году, мы обнаружим ГНКС, глобальный нейронный коррелят сознания. Но я также предсказываю, что, в процессе, мы обнаружим серии технических проблем, которые, возможно, будет не так-то просто решить.

Проблема невыразимости: о чём мы никогда не сможем говорить

Представьте себе, что я держу образцы цветов двух похожих оттенков зелёного прямо перед вами. Между двумя оттенками есть различие, но едва заметное. (Технический термин, иногда использующийся экспертами в психофизике — ПР, или «порог различия» (в оригинале — JND, or «just noticeable difference» — прим. перев.) ПР — статистическое различие, а не точная величина.) Два оттенка (я буду называть их Зелёный № 24 и Зелёный № 25) являются ближайшими соседями на шкале цвета; между ними нет оттенка зелёного, который вы могли бы выделить. Теперь, я отвожу руки за спину, перемешиваю образчики, и достаю наугад один. Это Зелёный № 24 или Зелёный № 25? Интересное открытие — то, что сознательное восприятие, само по себе, не позволит Вам сказать о различии. Это значит, что понимающее сознание может также включать понимание тонкого и ультраточного, не только целого. Теперь нам нужно двигаться от глобального к более тонким аспектам сознания. Если это правда, что некоторые аспекты содержимого сознания являются невыразимыми, а многие философы, включая меня, считают, что так оно и есть, тогда как мы собираемся проводить над ними серьёзное научное исследование? Как мы сможем редуктивно объяснить нечто, о чём мы не можем говорить соответствующим образом? Содержимое сознания может быть невыразимо в разных смыслах. Вы не сможете объяснить слепому красноту розы. Если лингвистическое сообщество, в котором вы живёте, не имеет концепции относительно определённого чувства, тогда вы, возможно, не будете способны обнаружить его в себе или наименовать его для того, чтобы разделить его с другими. Третий тип невыразимости образован всеми теми сознательными состояниями («сознательными» потому, что к ним, в принципе, можно обратиться), которые настолько мимолётны, что вы не можете сформировать след в собственной памяти: кратковременные мерцания на краю вашей субъективной осознанности — возможно, едва различимая смена оттенков или лёгкая флуктуация некоторой эмоции, или едва заметный проблеск в меланже ваших телесных ощущений. Могут быть и более продолжительные эпизоды сознательного переживания — во время состояния сна, или под анестезией — которые систематически недоступны системам памяти в мозгу и о которых никогда не сообщало ни одно человеческое существо. Может быть, это также истинно для самых последних моментов перед смертью. Здесь, однако, я предлагаю настолько понятный и лучше определенный пример невыразимости для того, чтобы выразить эту Проблему Невыразимости.

Вы не можете сказать мне, держу ли я теперь в руке Зелёный № 24 или Зелёный № 25. Из психологических экспериментов с восприятием хорошо известно, что наша способность различать чувственные значения, такие, как оттенки, значительно превосходит нашу способность формировать о них непосредственное понятия. Но для того, чтобы говорить об этом особом оттенке зелёного, вам нужно понятие. Использовать расплывчатую категорию, вроде «некий тип светло-зелёного», не достаточно, так как вы теряете определяющее значение, конкретную качественную таковость переживания.

В пределах 430 и 650 нанометров, человеческие существа могут различить более, чем 150 различных длин волн, или различных субъективных оттенков. Но если попросить заново идентифицировать отдельные цвета с высокой степенью точности, тогда вам назовут не более 15.13
То же самое истинно для другого опыта с восприятием. Обычные слушатели могут различить около 1400 ступеней высоты звука в доступном для слухового восприятия диапазоне частот, но выделить таких ступеней в самостоятельные сущности могут лишь 80. Философ Diana Raffman из University of Toronto ясно выразила эту мысль: «Нам гораздо лучше удаётся различать воспринимаемые значения (то есть, производить суждения «одинаковое/различное»), чем идентифицировать или узнавать их».14
Технически, это означает, что мы не обладаем критериями интроспективной идентичности для многих из простейших состояний сознания. Наша перцептивная память чрезвычайно ограничена. Вы можете видеть и испытывать разницу между Зелёным № 24 и Зелёным № 25, если видите оба одновременно, но вы неспособны сознательно репрезентировать одинаковость Зелёного № 25 по прошествии времени. Конечно, вам может показаться, что это тот же самый оттенок Зелёного № 25, но субъективное переживание определённости сопутствует этой интроспективней вере, которая есть лишь кажимость, но не знание. Таким образом, просто и однозначно, элемент невыразимости присутствует в чувственном сознании: Вы можете испытывать мириады вещей во всей их славе и тонкости без средств их надёжной идентификации. Без этого, вы не можете говорить о них. Определённые эксперты виноделы, музыканты, парфюмеры — могут развить свои чувства до более тонкой степени различения и разработать специальные технические термины для описания своего интроспективного опыта. Например, дегустаторы могут описывать вкус вина как «связанный», «гербальный», «пикантный», «хитрый.» Тем не менее, даже эксперты в интроспекции никогда не смогут истощить огромное пространство невыразимых нюансов. Равно, как и обычные люди не смогут узнать цвет, соответствующий этому красивому оттенку зелёного, который они вчера видели. Этот индивидуальный оттенок вовсе не является неопределённым; это то, что учёный назвал бы максимально определяющим значением, конкретным и абсолютно недвойственным содержимым сознания. Как философу, мне нравятся подобные находки, потому, что они элегантно демонстрируют, каким тонким является поток сознательного переживания. Они показывают, что есть бесчисленное количество вещей в жизни, которое вы можете измерить, лишь испытывая их, что есть глубина чистого восприятия, которая не может быть схвачена или проникнута ни мыслью, ни словом. Мне также нравится озарение о том, что qualia, в классическом смысле, придуманном Clarence Irving Lewis, никогда не существовала — этой позиции также уверенно придерживается видный философ сознания Daniel C. Dennett. Qualia — это термин, использующийся философами для обозначения простых чувственных ощущений, таких, как краснота красного, ужас боли, сладость персика. Обычно, идея заключалась в том, что qualia формировала узнаваемые внутренние сущности, нередуцируемые простые свойства — атомы опыта. Однако, чудесным образом, эта история оказалась слишком простой — эмпирическое сознательное исследование сейчас показывает текучесть субъективного переживания, его уникальность, незаменимую природу единственного момента внимания. Нет никаких атомов, кусков сознания. Проблема Невыразимости — серьёзный вызов научной теории сознания, или, по крайней мере, обнаружению всех его нейронных коррелят. Задачу поставить просто: Чтобы обнаружить минимально достаточный нейронный коррелят Зелёного № 24 в мозгу, вам нужно сделать вывод о надёжности вербальных сообщений ваших испытуемых. То есть, вам нужно убедиться в том, что испытуемые могут корректно идентифицировать феноменальные аспекты Зелёного № 24 по прошествию времени, в повторяющихся опытах, в условиях управляемого эксперимента. Испытуемые должны быть способны интроспективно узнать субъективно испытанную «таковость» этого частного оттенка зелёного, а это кажется невозможным.

Проблема Невыразимости возникает для простейших форм чувственной осведомлённости, для тончайших нюансов зрения и осязания, вкуса и обоняния, а также для тех аспектов сознательного слуха, которые лежат в основе магии и красоты музыкального переживания. Но она также может возникнуть для эмпатии, для эмоциональной и внутренне воплощённой форм коммуникации (см. главу 6 и мою беседу с Vittorio Gallese, стр. 174). Опять таки, эти эмпирические открытия имеют значение для философии, потому, что они перенаправляют наше внимание на нечто, что мы всегда знали: Многие вещи, которые вы можете выразить при помощи музыки (или других форм искусства, например танца), являются невыразимыми, потому, что они никогда не могут стать содержимым умственной концепции или быть описаны словами. С другой стороны, если это так, тогда делиться невыразимыми аспектами наших сознательных жизней оказывается сомнительным занятием: Мы никогда не можем быть уверены в том, что наше общение было успешным; нет никакой уверенности в том, чем именно мы поделились. Более того, Проблема Невыразимости угрожает полноценности нейробиологической теории сознания. Если примитивы чувственного сознания трудноуловимы в том смысле, что даже переживающий субъект не владеет внутренними критериями для повторной идентификации их путём интроспекции, тогда мы принципиально не сможем сопоставить их с репрезентационным содержимым нейронных состояний. Некоторые внутренние критерии существуют, но они грубы: абсолюты, такие, как «чистая сладость», «чистый синий», «чистый красный», и так далее. Сопоставляя Зелёный № 24 или Зелёный № 25 с лежащими в их основе физическими субстратами, кажется систематически невозможным, потому, что эти оттенки слишком тонки. Если мы не можем произвести картирование, мы не можем и произвести и редукцию, то есть, прийти к заключению, что наше сознательное переживание Зелёного № 25 идентично определённому состоянию мозга в нашей голове.

Помните, что редукция это отношение не между феноменами, как таковыми, но между теориями. Т1 редуцируется до Т2. Одна теория, скажем, посвященная нашему субъективному, сознательному переживанию, редуцируется до другой, скажем, относительно широкомасштабной динамики в мозгу. Теории построены из предложений и концепций. Но если концепций определённых объектов в распоряжении одной теории нет, тогда они также не смогут быть обозначены в или редуцированы до концепций другой теории. Вот почему может оказаться невозможно сделать то, что хотелось бы сделать наиболее крутым учёным-исследователям сознания: показать, что Зелёный № 24 соответствует определённому состоянию в вашей голове.

Что же делать? Если идентификация невозможна, уничтожение видится единственной альтернативой. Если качества чувственного сознания не могут быть превращены в то, что философы называют соответствующими теоретическими сущностями, потому, что у нас отсутствуют критерии для их идентификации, тогда наиболее очевидный путь решения Проблемы Невыразимости может заключаться в следовании пути, о котором уже давно догадывались нейрофилософ Paul Churchland и другие, а именно — первым делом, отказать в существовании qualia. Не проще было бы сказать, что путём зрительного обращения к этому невыразимому оттенку Зелёного № 25, который находится перед нами, мы уже находимся в непосредственном соприкосновении с аппаратным свойством? Возможно, то, что мы переживаем, является не определённой репрезентацией феноменального содержимого, но самой нейронной динамикой? С этой точки зрения, наш опыт Зелёного № 25 был бы вовсе не сознательным опытом, но чем-что физическим — состоянием мозга. На протяжении веков, когда мы говорили о «качествах» и цветовых переживаниях, мы, по сути, ошибочно описывали состояния наших тел, внутренние состояния, которые мы никогда не признавали в качестве таковых; мы говорили о стенах Туннеля Эго.

Тогда мы можем постулировать, что, если нам не хватает необходимого знания от первого лица, тогда мы должны определить критерии третьего лица для этих невыразимых состояний. Если адекватных феноменологических концептов нет, давайте вместо них сформулируем нейробиологические концепции. Конечно, если мы посмотрим на динамику мозга, лежащую в основе того, что субъекты описывают в качестве своего сознательного переживания зелёности, тогда мы будем наблюдать одинаковость (в оригинале sameness — прим. перев.) на протяжении времени. В принципе, мы можем обнаружить объективные критерии идентичности, некоторые математические свойства, нечто, что остаётся тем же самым в нашем описании, связывающем опыт зелёного, который вчера пережил испытуемый, с опытом, который испытуемый переживает прямо сейчас. А после этого, смогли бы мы не говорить о наших внутренних переживаниях в нейробиологических терминах, произнося нечто вроде: «Вообразите Картезианский продукт многообразия опытного зелёного и петлю спокойствия Мёбиуса, то есть, мягкий K-3147, но стремящийся к Q-5128, также слегка напоминающий 372,509-мерную форму ирландского мха в нормальном пространстве»? Мне, на самом деле, нравится научная фантастика. Этот научно-фантастический сценарий, в принципе, возможен. Но хотим ли мы отказаться от нашей власти над нашими собственными внутренними состояниями — власти, позволяющей нам утверждать, что эти два состояния должны быть одними и теми же потому, что они ощущаются одинаково? Желаем ли мы передать эту эпистемологическую власть эмпирическим наукам об уме? Это и есть ядро Проблемы Невыразимости. Конечно же, многие из нас не были бы готовы совершить этот прыжок в новую систему описания. Из-за того, что традиционная бытовая психология является не только теорией, но и практикой, здесь может быть определённое количество более глубоких проблем, связанных со стратегией Churchland’s того, что он называет «уничтожающий материализм». По его словам, «Уничтожающий материализм — это тезис о том, что наше повседневное понятие психологического феномена порождает радикально ложную теорию, настолько фундаментально ущербную, что и принципы, и онтология этой теории, в конце концов, будут скорее полностью замещены полной нейробиологией, чем плавно редуцированы к ней.»17

У Churchland оригинальная и освежающе иная точка зрения: Если мы, первым делом, оставим идею о том, что у нас когда-либо было нечто вроде сознательных умов и начнём развивать наши нативные механизмы интроспекции при помощи новых и более детализированных концептуальных различений, которые нам поставляет нейробиология, тогда мы также открыли бы гораздо больше, мы бы обогатили нашу внутреннюю жизнь, если бы стали материалистами. «Я предполагаю тогда, что те из нас, кто овладеет потоком и содержимым нашего субъективного феноменологического переживания, не будет бояться развития материалистической нейообиологии», пишет он. «Всё как-раз наоборот. Истинное пришествие материалистической кинематики и динамики психологических состояний и познавательных процессов создать не мрак, в котором наша внутренняя жизнь подавляется или затмевается, но рассвет, в котором её чудеса и хитросплетения наконец-то раскроются, особенно, если мы применим [её] по отношению к себе, в прямой само-сознательной интроспекции. Тем не менее, многие люди уклонялись бы от того, чтобы сделать нечто, что было ранее невыразимым, публичным достоянием, о котором они смогли бы общаться при помощи нейробиологического словаря. Они чувствовали бы, что это не то, что они сначала хотели узнать. Что более важно, они могут испугаться того, что, во время поиска решения задачи, мы, по ходу, потеряем нечто более глубокое. Теории сознания имеют культурные последствия. Я ещё вернусь к этому вопросу.

Проблема эволюции: не могло же всё это произойти во тьме?

Проблема Эволюции — одна из наисложнейших проблем в теории сознания. Почему и в каком смысле, было необходимо развить нечто вроде сознания в нервной системе животных? Не могли бы вместо этого эволюционировать зомби? Ответ и «да» и «нет» одновременно.

Как я уже указывал во Введении, сознательное переживание не является принципиально неизбежным феноменом; оно является во множестве оттенков и привкусов. История сознания на этой планете достаточно долгая. У нас есть убедительное и непротиворечивое свидетельство того, что все теплокровные Земли (и, возможно, некоторые другие создания) испытывают феноменальные переживания. Основные черты мозга чувственного сознания присутствуют среди млекопитающих и показывают значительные гомологии благодаря общим предкам. Они могут не иметь языка и концептуального мышления, но, похоже, что у них у всех есть чувства и эмоции. Очевидно, что они способны страдать. Но, ввиду того, что они переносят всё это без вербальных сообщений, практически невозможно исследовать этот факт глубже. Что мы должны сейчас понять, так это то, что Homo sapiens обеспечил себе, как на протяжении нашей биологической истории, так и в ходе индивидуальной истории, в младенчестве, это замечательное свойство — успешно проживать свою жизнь в Туннеле Эго, и не отдавать себе в этом отчёта. Для начала, давайте не будем забывать о том, что эволюция движима шансом, не преследует цели и достигает того, что мы сейчас понимаем, как непрерывную оптимизацию нервных систем в слепом процессе наследственной изменчивости и отбора. Неправильно будет предполагать, что эволюция должна была изобрести сознание — в принципе, оно вполне может оказаться бесполезным побочным продуктом. Никакой необходимости в этом нет. Не всё является адаптацией, причём, даже адаптации разрабатываются не оптимально, потому, что естественный отбор может действовать только на то, что уже и так здесь. Другие пути и решения были и остаются возможными. Тем не менее, многое из того, что произошло в наших мозгах и мозгах наших предков, очевидно, является адаптивным и имеет ценность для выживания.

Сегодня, у нас есть длинный список потенциальных кандидатов на функцию сознания: Среди них возникновение состояний чрезмерной мотивации, очарование социальной координации, стратегия улучшения внутреннего отбора и распределения ресурсов в мозгах, которые становятся слишком сложными для саморегуляции, модификация и опрос целевых иерархий и долговременных планов, восстановление эпизодов из долговременной памяти, конструирование накапливаемых репрезентаций, гибкость и изощрённость управления поведением, чтения мыслей и предсказывание поведения в социальном взаимодействии, разрешение конфликтов и трудностей, создание плотно интегрированной репрезентации действительности, как целого, задание контекста, обучение на каждом шагу и так далее. Трудно поверить в то, что сознание не должно иметь этих функций. Придумайте хотя бы один пример. Есть консенсус, к которому пришли многие ведущие исследователи сознания — это то, что, по крайней мере, одна из центральных функций феноменального переживания — делать информацию «глобально доступной» для организма. Метафора Bernard Baars о глобальном рабочем пространстве имеет функциональный аспект: Проще говоря, эта теория говорит, что сознательная информация — это такое подмножество активной информации в мозгу, которая требует слежения потому, что не ясно, какая из ваших умственных способностей вам понадобится для доступа к этой информации в следующий момент. Нужно ли вам будет направлять фокус вашего внимания вообще? Нужно ли вам будет формировать концепцию о ней, думать о ней, сообщать о ней другим людям? Нужно ли будет Вам давать гибкий поведенческий ответ, такой, который вы бы взвесили и выбрали из альтернатив? Потребуется ли вам связать эту информацию с эпизодической памятью, возможно, для того, чтобы сравнить её с тем, что вы видели или слышали раньше? Отчасти, идея Baars заключается в том, что вы становитесь сознательным относительно чего-то только тогда, когда вы не знаете, какой инструмент из вашего умственного инструментария вам понадобится использовать следующим.

Заметьте, что когда вы учитесь выполнять трудное задание в первый раз, например, завязывание шнурков или езда на велосипеде, вы выполняете его всегда сознательно. Это требует внимания и забирает много ваших ресурсов. К тому же, как только вы в совершенстве освоите умение завязывать шнурки или кататься на велосипеде, вы забудете всё о процессе обучения вплоть до того момента, когда обнаружите, как трудно научить этому ваших детей. Предшествовавший процесс обучения быстро исчезает за порогом осознанности и становится быстро и эффективно исполняемой подпрограммой. Но с каким бы новым или вызывающим стимулом ни столкнулась система, её глобальное рабочее пространство активируется и репрезентируется в сознании. В этот момент, вы также начинаете осознавать процесс.

Конечно, нужна гораздо более дифференцированная теория, потому, что здесь мы имеем дело со степенями доступности. Некоторые вещи в жизни, такие, как невыразимый оттенок Зелёного № 25, доступны для внимания, скажем, но не для памяти или концептуального мышления. Другие вещи доступны для избирательного двигательного управления, но доступ к ним открывается настолько быстро, что, на самом деле, вы не обращаете на них внимания: Если 100-метровые спринтеры должны были бы ждать до тех пор, пока они сознательно услышат выстрел стартёра, тогда они уже проиграли бы забег; к счастью, их тела слышат выстрел раньше, чем они сами. Есть много степеней сознательного переживания и чем ближе наука смотрит, тем более размыта становится граница между сознательными и бессознательными процессами. Но общее упоминание глобальной доступности позволяет нам излагать убедительный рассказ об эволюции сознания. Вот моя часть рассказа: Сознание это новый орган.

Биологические организмы развились в два разных типа органов. Один тип, представленный печенью или сердцем, образовывает часть «аппаратного обеспечения» организма. Органы этого типа реализованы на постоянной основе. Далее, есть «виртуальные органы» — чувства (храбрость, гнев, вожделение) и феноменальное переживание наблюдения цветных объектов или прослушивания музыки или эпизодического припоминания. Иммунный ответ, который реализуется только по мере необходимости, является ещё одним примером виртуального органа: В определённое время, он создаёт особые каузальные свойства, имеет определённую функцию и производит работу для организма. Когда работа сделана, он исчезает. Виртуальные органы подобны физическим органам в том, что они выполняют специфическую функцию; они представляют собой когерентные ансамбли функциональных свойств, которые позволяют вам делать новые вещи. Хотя, часть поведенческого репертуара находится на макроуровне наблюдаемых черт, их также можно рассматривать, в качестве составленных из миллиардов согласованных микрособытий — отстреливающих нейронов и иммунных клеток. В отличие от печени или сердца, они образуются временно. Что мы субъективно испытываем, так это процессы, вызванные продолжающейся активностью одного или многих таких виртуальных органов. Наши виртуальные органы делают информацию глобально доступной нам, позволяя нам получать доступ к новым фактам и иногда к полностью новым формам знания. В качестве примера, возьмите тот факт, что вы держите эту книгу в ваших руках прямо сейчас. Феноменальная книга (то есть, сознательное переживание-книга) и феноменальные руки (то есть, сознательное переживание определённых частей телесно воплощённой самости) являются примерами активных в данный момент виртуальных органов. Нейронные корреляты в вашем мозгу работают, как эмуляторы объектов, которые производят внутреннюю симуляцию книги, которую вы держите в данный момент, держа вас в неведении самого этого факта. То же самое верно и для сознательного переживания-руки, которое является частью телесного субъективного эмулятора. Мозг также делает другие факты доступными: факт, что эта книга существует, что у неё есть определённая, не меняющаяся при прочих равных условиях, поверхность, определённый вес, и так далее. Как только вся эта информация относительно существования и свойств книги становится сознательной, книга становится доступной для направления внимания, для дальнейшей познавательной обработки, для гибкого поведения.

Теперь мы можем увидеть, какой должна бы быть основная функция сознания: Сознание делает классы фактов глобально доступными для организма и, тем самым, позволяет ему обращаться к ним, думать о них и гибко реагировать на них, что автоматически принимает во внимание общий контекст. Только если мир видится вам на первом месте, вы можете начать улавливать тот факт, что внешняя действительность существует. Это необходимое предварительное условие для открытия того факта, что вы так же существуете. Только в том случае, если у вас имеется туннель сознания, вы можете осознать, что являетесь частью этой действительности и присутствуете в ней сейчас.

По мере того, как эта глобальная ступень — туннель сознания — стабилизировался, оказалось возможным создание многих других типов виртуальных органов, и они начали свой танец в вашей нервной системе. Сознание — это наследуемый биологический феномен, и туннель это то, что связывает всё это вместе. Внутри туннеля, хореография вашей субъективной жизни начинает раскрываться. Вы можете переживать сознательные эмоции и, тем самым, открыть, что у вас есть определённые цели и потребности. Вы можете понимать себя в качестве мыслителя мыслей. Вы можете обнаружить, что есть другие люди — другие агенты — в окружающей среде и понять своё отношение к ним; до тех пор, пока определённый тип сознательного переживания не сделает факт присутствия других агентов глобально доступным для вас, вы не сможете сотрудничать с ними, избирательно подражать им, учиться у них тем или иным способом. Если вы умны, вы даже можете начать управлять их поведением, управляя их состояниями сознания. Если вы успешно обманите их, к примеру, если сумеете установить ложное верование в их умах, тогда считайте, что вы активировали виртуальный орган в чужом мозгу.

Феноменальные состояния представляют собой нейровычислительные органы, которые делают относящуюся к выживанию информацию глобально доступной внутри окна присутствия. Они позволяют вам узнать о новых фактах внутри единого психологического момента. Понятно, что способность использовать все инструменты вашего умственного инструментария, чтобы реагировать на новые классы фактов, должно быть большим адаптивным достижением. Каждый новый виртуальный орган, каждый новый чувственный опыт, каждая новая сознательная мысль имеет метаболическую цену; нам дорого стоило активировать их, даже если они бывают нужны нам на пару секунд или минут. Но раз они окупили себя в мере дополнительной глюкозы и в мере безопасности, выживания и воспроизводства, они распространяются в популяциях и поддерживают себя до сегодняшнего дня. Они позволили нам делать различия между тем, что мы можем есть и тем, что не можем, искать и обнаруживать новые источники пищи, планировать наше нападение на нашу жертву. Они позволили нам читать умы других людей и более эффективно сотрудничать с нашими товарищами по охоте. Наконец, они позволили нам учиться на прошлом опыте.

Промежуточное заключение: делать мир видимым в мозгу организма — это было новой вычислительной стратегией. Сигнализировать об опасном настоящем мире как действительном — вот что не дало нам потеряться в наших воспоминаниях и фантазиях. Сигнализация настоящего позволяет сознательному организму планировать различные и более эффективные пути побега или обмана, или преследования жертвы, а именно, сравнивая внутренний сухой ход (имеется ввиду, моделирование ситуации при прочих равных условиях — прим. перев.) поведения жертвы с особенностями данного мира. Если у вас есть сознательная, прозрачная модель-мир, вы можете, впервые, напрямую сравнить актуальное с возможным, актуальный мир с симулированными возможными мирами, которые вы в своём уме разработали. Под высокоуровневым интеллектом подразумевается не только наличие оффлайновых состояний, в которых вы можете симулировать потенциальные угрозы или желаемые последствия, но также сравнивать действительную ситуацию с множеством возможных целевых состояний. После того, как вы обнаружили путь из действительного мира в наиболее желаемый возможный мир в вашем уме, вы можете начинать действовать.

Легко проглядеть причинную релевантность этого, в первую очередь, эволюционного шага, фундаментальной вычислительной цели сознательного опыта. Это одно из необходимых функциональных свойств, на которых покоится всё остальное. Мы можем просто назвать это «порождением действительности»: Оно позволило животным явно репрезентировать тот факт, что нечто действительно так и есть. Прозрачная модель-мир позволяет вам открыть, что здесь действительно что-то есть, и интегрируя ваш портрет мира вместе с субъективным Сейчас, оно позволяет вам уловить тот факт, что мир присутствует. Этот шаг открыл новый уровень сложности. Таким образом, иметь глобальную модель-мир — это новый способ обработки информации о мире в высоко интегрированной манере. Каждая сознательная мысль, каждое телесное ощущение, каждый звук и каждая картина, каждое переживание эмпатии или разделения собственных целей с другим человеком делает другой класс фактов доступным для адаптивной, гибкой и избирательной формы обработки, какую только может предоставить ваше сознание. Что бы ни поднималось до уровня глобальной доступности, оно внезапно становится более текучим и более чувствительным к контексту и начинает прямо относиться ко всему другому содержимому вашего сознательного ума.

Функции глобальной доступности могут быть специфическими: Сознательное цветовое зрение даёт вам информацию о питательной ценности, например, когда вы замечаете сочные красные ягоды среди зелёных листьев. Сознательное переживание эмпатии обеспечивает вас нелингвистическими видами знания относительно эмоциональных состояний собратьев из числа людей. Раз у вас есть эта форма осведомлённости, вы можете обращаться к ней, приспособить к ней своё двигательное поведение и ассоциировать её с воспоминаниями о прошлом. Феноменальные состояния не только представляют факты о ягодах или о чувствах других человеческих существ; они также связывают всё это на стадии глобальной обработки и позволяют вам использовать все ваши умственные способности для того, чтобы исследовать их далее. Короче говоря, индивидуальные сознательные переживания выше уровня объектов — виртуальные органы, которые временно делают знание доступным вам в полностью новом формате данных — туннеле сознания. И ваша единая глобальная модель единого мира предоставляет холистический взгляд, в котором всё это может происходить.

Если существо вроде Homo sapiens развивает дополнительную способность запускать оффлайновые симуляции в своём уме, тогда оно может представлять возможные миры — миры, которые не переживаются, как настоящие. У этого биологического вида может быть эпизодическая память. Он может развить способность к планированию. Он может задать себе вопрос: «как выглядел бы мир, в котором у меня было бы много детей? Каким был бы мир, если бы я был совершенно здоров? Или если бы я был богат и знаменит? И как я могу всё это осуществить? Могу ли я вообразить путь, ведущий из настоящего мира в этот воображаемый мир?»

Такое существо также может наслаждаться умственным путешествием во времени, потому, что оно может переключаться назад и вперёд между «внутри-временем» и «вне-временем». Оно может сравнивать настоящие переживания с прошлыми, но также может галлюцинировать или теряться в собственных мечтах. Если оно хочет использовать эти новые умственные способности должным образом, мозг этого существа должен знать устойчивый и надёжный способ сообщать различие между представлением и симуляцией. Существо должно иметь якорь в действительном мире; если вы затеряетесь в грёзах, рано или поздно другое животное придёт, чтобы съесть вас. Поэтому, вам нужен механизм, который достоверно показывает вам разницу между одним действительным миром и множеством возможных. И этот трюк должен быть достижим на уровне самого сознательного переживания, как такового, что, по сути, представляет непростую задачу. Как я уже говорил, сознательное переживание само по себе является симуляцией и никогда не приводит субекта переживания, то есть, вас, в прямой контакт с действительностью. Поэтому, вопрос в том, как можете вы избежать того, чтобы потеряться в лабиринте своего сознательного ума?

Важная функция прозрачной сознательной модели действительности заключается в репрезентации фактичности. То есть, в порождении самой низкоуровневой системы отсчёта для использующего её организма: нечто, что безошибочно определяет, что есть действительное (даже если это не так); нечто, что вы не можете одурачить или исказить. Прозрачность решила проблему симулирования множества возможных внутренних миров без возможность потеряться в них; она делает так, позволяя биологическим организмам явно представлять лишь один из этих миров в качестве настоящей действительности. Я называю это «гипотезой мира-зеро».

Человеческие существа знают, что некоторые из их сознательных переживаний не относятся к действительному миру, но представляют собой лишь репрезентации в их уме. Теперь мы видим, насколько фундаментальным был этот шаг, и мы можем увидеть его функциональную ценность. У нас не только появилась возможность иметь сознательные мысли, но также мы смогли переживать их в качестве мыслей, вместо того, чтобы галлюцинировать или теряться в фантазиях. Этот шаг позволил нам стать чрезвычайно умными. Он позволил нам сравнивать наши воспоминания и цели и планы с нашим настоящим положением, что помогло нам в поиске умственных мостов, соединяющих настоящую с более желательной действительностью. Различие между вещами, которые лишь видятся нам действительными, объективные факты, становятся элементами нашей переживаемой действительности. (Пожалуйста, заметьте, что это, возможно, не верно по отношению к большинству животных на этой планете.) Сознательное переживание некоторых элементов нашего туннеля в качестве лишь образов или мыслей о мире ставит нас в известность относительно возможной ошибочности представления. Мы понимаем, что иногда мы можем ошибаться, раз действительность есть лишь особый тип видимости. В качестве развившихся репрезентирующих систем, мы теперь можем представить один из наиболее важных фактов о себе. А именно то, что мы являемся репрезентирующими системами. Мы оказались способны уловить понятия истинности и ложности, знания и иллюзии. Как только мы уловили это различие, произошёл взрыв культурной революции, потому, что мы сделали себя ещё умнее тем, что систематически увеличивали знание и минимизировали иллюзию.

Открытие различения видимости/действительности оказалось возможным потому, что мы открыли, что некоторое сожержимое наших сознательных умов конструируется внутри и благодаря тому, что мы можем интроспективно постичь процесс конструирования. Техническим термином здесь была бы феноменальная непроницаемость — противоположность прозрачности. В эволюции сознания, то, что старо, ультрабыстро и чрезвычайно надёжно, как, например, качества чувственного переживания, то и будет являться прозрачным; абстрактная сознательная мысль таковой не является. С эволюционной перспективы, мышление очень ново, вполне ненадёжно (как все мы знаем), и настолько медленно, что мы, на самом деле, можем наблюдать за тем, как оно происходит в наших мозгах. В сознательном обосновании, мы являемся свидетелями формирования мыслей; некоторые ступени обработки доступны для интроспективного внимания. Поэтому, мы знаем, что наши мысли не даны нам, но произведены нами.

Внутренняя видимость полностью реалистичного мира, как присутствующего здесь и сейчас, была элегантным способом создания системы отсчёта и надёжным якорем для всех тех видов умственной активности, которые необходимы для более высоких форм разумности. Вы можете уловить и развить возможные миры только в том случае, если явлена устойчивая действительность первого порядка. Это было фундаментальным прорывом, равно, как и центральная функция сознания, как такового. Как выяснилось, туннель сознания обладает очевидной ценностью для выживания и был адаптивным потому, что обеспечивал единой и устойчивой системой отсчёта для более высоких уровней моделирования действительности. Тем не менее, всё это даже не половина истории: Нам необходимо предпринять ещё один, последний шаг по лестнице, достаточно большой. Наш короткий тур за горизонт завершается глубочайшей и наиболее трудной загадкой из всех возможных: субъективностью сознания.

Проблема «кто»: что это за сущность, у которая имеет сознательные переживания

Сознание всегда связано с индивидуальной перспективой от первого лица; это часть того, что делает его настолько неуловимым. Это субъективный феномен. Он у кого-то происходит. Глубоко и безусловно, ваш внутренний мир действительно не просто чей-то внутренний мир, но ваш внутренний мир, то есть, частные владения опыта, к которым лишь вы имеете доступ.

Сознательный ум — не общественный объект. По крайней мере, такова ортодоксальная точка зрения, которая ещё может быть свергнута Революцией Сознания. В любом событии, ортодоксальная позиция придерживается того, что научное исследование может производиться лишь над объектами, чьи явные свойства, по крайней мере, в принципе, являются наблюдаемыми для нас. Зелёный № 24 таковым не является. Не является таковым и различимое чувственное качество аромата смешанных сандала и амбра, также, как и ваше эмпатическое переживание понимания эмоций другого человека, когда вы видите, как он плачет. Состояния мозга, с другой стороны, наблюдаемы. Состояния мозга также, очевидно, имеют то, что философы называют репрезентационным содержимым. Есть восприимчивые поля для различных раздражителей ощущений. Мы знаем, откуда берёт своё начало эмоциональное содержимое, и у нас есть хорошие кандидаты на пост эпизодической памяти в мозгу, и так далее. Сознательное переживание имеет содержимое, опять таки, феноменального характера, и я касался этого во введении: Его феноменальное содержимое — это его субъективный характер, то есть, то, как опыт, в данном частном случае, внутренне ощущается вами, каково это, иметь такой опыт. Но это частное содержимое, как кажется, доступно лишь единственной персоне — вам, субъекту опыта. И кто же это?

Чтобы сформулировать успешную теорию сознания, мы должны соотнести феноменальное содержимое от первого лица с содержимым мозга третьего лица. Мы должны как-то согласовать внутреннюю перспективу переживающей самости с внешней перспективой науки. Также, всегда будет много тех из нас, кто интуитивно думает, что это никогда не сможет быть сделано. Многие думают, что сознание онтологически нередуцируемо (как говорят философы), потому, что факты от первого лица не могут быть редуцированы до фактов от третьего лица. Больше похоже на то, что сознание эпистемологически нередуцируемо (как говорят философы). Идея проста: Одна действительность, один вид фактов, но два вида знания: знание от первого лица и знание от третьего лица. Даже несмотря на то, что сознание — это физический процесс, эти две разные формы знания никогда не будут соединены. Знание каждого последнего аспекта состояния мозга некой личности никогда не позволит нам знать, чем являются эти состояния для самой этой личности. Но концепция перспективы от первого лица оказывается расплывчатой в тот момент, когда мы начинаем рассматривать её ближе. Что же это за таинственное первое лицо? К чему относится слово «Я»? Если не просто к тому, кто говорит, относится ли оно к чему-то вообще в известном мире? Является ли существование переживающей самости необходимым компонентом сознания? Я не думаю, что является, по одной причине — потому, что, похоже, существуют «безсамостные» формы сознательного переживания. При определённых тяжёлых психиатрических расстройствах, таких, как синдром Котара, пациенты иногда прекращают говорить от первого лица и, более того, заявляют, что на самом деле не существуют. M. David Enoch и William Trethowan описали такие случаи в своей книге Uncommon Psychiatric Syndromes: «Впоследствии, субъект может продолжать отрицать само своё существование, вообще обходясь без применения личного местоимения «я». Одна пациентка даже назвала себя «Мадам Зеро» для того, чтобы подчеркнуть своё не-существование. Другой пациент сказал, выражаясь относительно себя: «Оно бесполезно. Заверните и выбросьте «это» в мусорный бак». Мистики всех культур и всех времён сообщали о глубоких духовных переживаниях, в которых не присутствовало «себя», а некоторые из них даже прекращали использовать местоимение «я». Действительно, многие простые организмы на этой планете могут иметь туннель сознания, в котором никто не живёт. Возможно, некоторые из них имеют лишь «пузырь» сознания вместо туннеля, потому что вместе с самостью, осведомлённость о прошлом или будущем также исчезает.

Обратите внимание, что при определении задач единой всеобъемлющей теории сознания, мы принимали во внимание минималистское положение: видимость мира. Но ведь в этот момент, пока вы читаете эти предложения, не только включён свет, но и кто-то есть в комнате. Человеческое сознание характеризуется различными формами внутренности, все из них воздействуют одна на другую: Во-первых, это внутренний процесс нервной системы; во-вторых, он создаёт переживание бытия в мире; в-третьих, виртуальное окно присутствия даёт нам временную внутреннюю перспективу, Сейчас. Но глубочайшей формой внутренней перспективы было создание внутренней границы себя/мира. В эволюции, этот процесс начинался физически, с развитием клеточных мембран и иммунной системы, чтобы определить, с какими клетками в своём теле нужно обходиться, как со своими собственными, а какие считать нарушителями границы. Миллиарды лет спустя, нервные системы оказались способны репрезентировать это различение себя/мира на более высоком уровне, например — в качестве границ тела, очерченных интегрированной, но ещё и бессознательной, схемой тела. Сознательное переживание тогда подняло эту фундаментальную стратегию разделения действительности на прежде недосягаемый уровень сложности и разумности. Родилась феноменальная самость и постепенно возникло сознательное переживание бытия кем-то. Себя-модель, внутренний образ организма, как целого, оказался встроен в модель-мир — именно таким образом развилась сознательно переживаемая перспектива от первого лица. Как постичь субъективность — глубочайшая загадка в исследовании сознания. Для того, чтобы преодолеть её, мы должны понять, как сознательная самость родилась в туннеле, как природа распорядилась развить центрированную модель действительности, порождая внутренние миры, которые не только видятся, но также видятся кому-то. Мы должны понять, как туннель сознания превратился в Туннель Эго.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE