A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

А 259. Всплеск ярости — А 259. Всплеск ярости скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
А 259. Всплеск ярости

А 259. Всплеск ярости

Автор хотел бы подчеркнуть, что эту повесть ни в коем случае не следует рассматривать как хронику жизни города Брайтон. Всякое сходство мест и ситуаций — случайное или преднамеренное совпадение/дело случая.

Примечание автора:

Если кто-нибудь из читателей, хорошо знакомых с южными приморскими курортными городами, сочтет, что места, описанные в повести, выглядят иначе, то автор, который провел там большую часть жизни, посоветовал бы ему вернуться туда и присмотреться более внимательно: в местном климате перемены происходят очень быстро.*

* Эти два явно противоречащих друг другу параграфа, предваряющие повествование, представляют собой перифраз из «Дома свиданий» А. Роб-Грийе. (С. С., примечания автора далее без пометок)
Ален Роб-Грийе. Дом свиданий/ собрание сочинений. Спб. Симпозиум. 2000 (пер. В. Молота).

Великобритания, Брайтон (50 SON OWE) 5 января 1990, пятница 11:30

— ССРЫНЬ*! — рявкнул я и запустил бутылкой от «Пилз» в Робинзона. Тот спокойно пригнулся, и она, миновав его, стукнулась о стену, отскочила и треснула Моркемба прямо по затылку. Моркемб поперхнулся и харкнул себе на колени сгустком золотистой слюны.

* Первое слово из эпохальной пьесы А. Жарри «Убю Король» (пер. Н. Мавлевич).

— ПСИХ УБЛЮДОЧНЫЙ! — прогудел он в ответ и тоже запульнул в меня бутылкой. Бутылка прошла высоко, разбилась о стену, и меня окатило дождем из стеклянных осколков и крепкого импортного пива.

— НЕ ОБЗЫВАЙ МЕНЯ ПСИХОМ УБЛЮДОЧНЫМ! САМ ПСИХ УБЛЮДОЧНЫЙ! — взмолился я, хватая робинзонскую пепельницу в виде лапы гориллььи грозно оной размахивая.

— ПСИХ УБЛЮДОЧНЫЙ! — задумчиво вступил в беседу Робинзон и тоже отправил в полет по-лупустую бутылку, которая изящно изрыгнула пенную дугу в разделяющем нас пространстве. Я поспешил быстро пригнуться, но быстро у меня не вышло, и четверть пинты брызнуло прямо на меня.

— СРЫНЬ! — рявкнул я и тут же иссяк. Все вокруг поплыло в черно-черно-черно-черно-фиоле-тово-фиолетово-красных цветах, и потом я очухался; Моркемб и Робинзон продолжали валяться на диване.

— Жопа с ручкой! — возмущался я, — Меня ж, блядь, чуть не убило. Тогда что будет?

— Бля, проехали, ты, пизда с ушами, — отвечал Моркемб, — Все, типа, живы, по крайней мере, сегодня.

— Все нормально, но…, — загадочно подытожил Робинзон.

— Все нормально, но! ВСЕ НОРМАЛЬНО, НО! Что ты, ебть, пытаешься утверждать этим «все нормально, но»?

— Ыыыыыыйй…., — махнул ладошкой Робинзон, пустил слюни и заснул.

— Между прочим, что там у тебя? — спросил Моркемб беззлобно, просто интересуясь, — Ты ничего не хочешь нам сказать?

— Да не, ничего такого, чувак, слушай, я себе расскажу, что я знаю… Ебать-копать, тут, в общем… и теперь я считаю, мне надо сделать  кое-что . Бля!

Я вытащил спальный мешок и кинул им в Робинзона. Он был ярко-желтой расцветки, будто его выстирали в яичном креме. Потом я пошел к буфету за виски, видя, что с пивом у нас все. Вернувшись, я обнаружил, что Моркемб отправился наверх дрыхнуть, тут я хлебнул вискаря и решил последовать его примеру. Что и было сделано.

* * *

Наутро было утро*, а я стоял на кухне и смешивал «Эндрюз»**.

* «Наутро было утро». Автобиография Чарльза Буковски. Ч. Буковски. Почтамт // Как любят мертвые. М. 2002 (пер. М. Немцова).
** Популярная марка лечебных солей (в основном бикарбонат натрия), используемых для понижения уровня кислотности в организме, особенно при похмелье. Сегодня существуют более эффективные средства, например «смарт-ливер-солтс».

Искрящиеся и шипящие соли освежили мне пасть, успокоили желудок и скоренько вздбодри-ли весь организм. Тысячи крошечных булькающих пузырьков-булек мгновенно и бодро оживили меня. Я заглянул в гостиную и распахнул окно на зимнюю улицу. В дверь вошел Моркемб.

— Приветик! — провозгласил он.

— Что хорошего слышно? — ответствовал я.

Я последовал за ним на кухню. Он достал из холодильника пакет с хлебом, понюхал пару кусков, скривился и засунул их в тостер.

— Мне повидать гнома… — неожиданно проговорил я и отправился в самую маленькую комнату дома

Там было темно, лампочка болталась в паутине. Я плотно закрыл дверь и задвинул щеколду. Она двигалась плохо, но закрыть получилось. Затем стянул штаны и трусы, присел, механически нашаривая бумагу и снимая очки, чтоб лучше сосредоточится. Ковер под необутыми ногами казался сырым. Сохранившаяся на одном из его углов этикетка сообщала, что когда-то он имел цвет «осенней листвы», который теперь превратился в серо-зеленый из-за зарослей грибков плесени, кустившихся за фарфоровым углом и простиравшимися оттуда, словно непобедимая Сахара, наступающая на безымянную египетскую деревушку. Я поместил свое туловище на стульчак, расслабился, и мысли, образно говоря, потекли. Я ощущал себя неким богом, парящим в облаках где-то на высоте тысячи футов над громадной пустыней. Как вдруг прямо из-под борта выползло странное насекомое. Очень похожее на мокрицу, но с щетинистыми лапками, ползущее на манер гусеницы по бесконечной кучерявой спирали. Длиной оно было дюйма четыре, однако фантазии исказили мое зрительное восприятие, и мне оно показалось длинной в несколько тысяч футов и прозрачным. Я различал его внутренности и все прочее. Ббббрррррр! Что-то со мной явно не то! Я попытался переключиться на реальность, но почувствовал, как кровь яростно пульсирует в висках. Мне показалось, что вена на лбу готова лопнуть и забрызгать обои красными потеками. Обои раньше были оранжевыми. Какой психопат станет оклеивать сортир ярко-оранжевыми обоями? Лендлорд — таков ответ.

Во влажной темноте сортира я различал следующие обнадеживающие звуки, сообщающие о том, что Моркемб возвращается в гостиную и выбирает запись: мычанье и хмыканье, пока он рылся в своей обширной фонотеке панк-рока; характерный свист и бумажный шорох, когда он вытащил «The Chosen One»;  хррусть! вищвшсго  виды проигрывателя, когда его старый подагрический рычажок склонился над поверхностью пластинки;  гит!  иглы, касающейся винила, и  ббзжжжж бжззззз бжжзззр!  когда пошла первая дорожка. Я расслабился, пернул и с удовольствием почувствовал, как урина начала свой долгий путь по уретре. Тут меня неожиданно шарахнуло ударной волной Iggy and the Stooges «Raw Power». Какая музыка, просто обосраться! Моркемб был хорошим товарищем. Первый трек «Search and Destroy» грохнул в тот самый момент, когда хлынула моча. Я, будучи необрезанным, никогда не отодвигал крайнюю плоть, предпочитая созерцать переливчатые интерферограммы, появляющиеся в тонкой плоскости жидкости в момент выброса из скомканной кожи. Стоило теплому желтому потоку пойти на убыль, как я почувствовал первые признаки расслабления в сфинктере, а затем мягко обжигающее ощущение, возвещающее о поносной лавине. Stooges заиграли «Gimme Danger», и… вот оно… еессссстпть… хлынуло! Газы, жидкость и твердое тело вперемешку, убедительное доказательство наличия трех состояний материи, как о том свидетельствует весь пищеварительный процесс. Но только я напрягся, чтобы произвести вторую лавину, как появилось знакомое ощущение на кончике носа… теплых капель. Я перенапрягся, и из носа пошла кровь, как оно обычно со мной случается. Я цапнул сортирный рулон, но опоздал, и здоровая капля красиво шлепнулась на пол, в результате чего я заинтересовался многочисленными бурыми кляксами, оставшиеся от прошлых такого рода оказий. После этого инцидента концентрация у меня рассеялась, я расслабил анус, и ягодицы мои испачкались в жидковатых фекалиях. Я вздохнул, a Stooges грянули «Your Pretty Face Is Going To Hell»  (первое название: «Hard To Beat»).  На этой песне я всякий раз спрашивал себя, зачем упоминать первоначальное название, ежели оно того не стоит. Вот и сейчас задумался над этим. Я поднес салфетку к кровяще-муся хоботу и сжал переносицу, и таким манером с легкостью выгнал из кишок остатки отходов. Когда я закончил, кровь остановилась. Я кинул салфетку под ноги и занялся подтиркой. Stooges исполняли «Penetration», что было очень к месту, так как я очень щепетилен в плане подтирки жопы, и мне в этом деле свойственно перебарщивать. Первая бумажка так обпоносилась, что я даже на нее не взглянул; вторая тоже не ахти: осталось жирное оливково-зеленое пятно; но зато третьей я себя скорее наждачил, нежели подтирал, и, в конце концов, затолкал ее в себя, невзирая на зудящий зад. Я слышал, как в соседней комнате Моркемб встал, перевернул пластинку, пошла заглавная «Raw Power», и он прибавил звук.  Сил  я точно не пожалел: сначала красные крапинки на буро-зеленом, потом красного больше, чем зеленого, и, наконец, один красный, и задача выполнена. Нда, подтерся я на славу. Больно, конечно, но как говорил наш начальник скаутов, раз кровь не идет, значит грязно. Потом я надел очки, натянул трусы и штаны, застегнул ширинку и ремень, отодвинул щеколду, выключил свет и перед уходом второй раз проверил ширинку.

— Прямо тяжесть с души! — провозгласил я.

— Прикрой, бля, ебаную дверь, вонючий урод! — завопил Моркемб, — Ну и вонища!

— Гыыыы! — ответствовал я и закрыл дверь.

Потом присел, чтобы в заднице все устаканилось, пока я буду слушать оставшиеся на пластинке песни, то есть «I Need Somebody», «Shake Appeal» и «Death Trip» Моркемб, Робинзон и я жили в квартире над индийской забегаловкой «Бас-ти-Тандур», где продавали самые знаменитые в городе обеды на вынос. Она удачно располагалась в самом знаменитом квартале. Напротив нас на Кросс-Стрит находилась мясная лавка, сама по себе ничего особенного, правда, каждый понедельник в пять утра вороны сходили с ума, когда разгружали вагоны оптовиков. Куда примечательней была квартира над лавкой, где местный педераст якобы совершил свои жуткие мерзости. Однажды утром мы наблюдали, как его вытаскивали мусора, но ничего такого, все очень культурно. В соседней с ним квартире работал Старый Добрый Английский Курортный Бордель, и Моркемб рассказывал, что однажды раз наблюдал, как оттуда выходила пара амбалов с обрезами, но я за все время только увидел на подоконниках их небольшую коллекцию сувениров из Бендорма* ослы в сомбреро, графины с крышкой в виде монахов и прочее в том же духе. Восточнее в пятидесяти ярдах раскинулась площадь Норфолк-Сквер, славящаяся крытой автобусной остановкой, этакой Меккой бездомной алкашни и стринг-доггеров**.

* Испанский курорт, популярный среди британских рабочих.
** Молодежь, обычно сквоттеры, происходящие из среднего класса, отличающиеся апатичностью и нелюбовью к общепринятым нормам гигиены.

По утрам вокруг нее частенько валялись свиньи, какие-нибудь синяки, давшие ночью дуба от гипотермии, но иногда еще от того, что их смачным старомодным манером чикнули по горлу. Южнее нас, в конце улице, ведущей к морю, находился «Железный Гомосек», куда народ ходил за пиздюлями, что было несколько странно, поскольку паб вроде бы не из крутых. Улица называлась Ва-терлоо-стрит*, была знаменита набатными колоколами, кошачьими концертами, отчаянными выходками, эманациями, нагноениями, шарманками, нажираловами, эякуляциями, какафониями**, шумом, мастурбациями, окостенениями, панкуш-ными трелями, клаксонами, какашками, движуха-ми, приступами рвоты, виски, недетскими фильмами, вагинами и эфиром. Ночь напролет… и, как правило, весь следующий день.

* Пока в 1997 Году Брайтон и Хоув не объединили, они представляли собой отдельные соседствующие организмы. Они граничили так тесно, что многие местные не могли сказать, где кончается один городок, а где начинается другой. В качестве пограничного столба служила статуя короля Эдуарда на А259. Более того, многие жители не знали, какому муниципальному совету подчиняются. Но тем не менее, города резко отличались друг от друга по многим признакам: для южного курорта Брайтон был беден, население его составляла энергичная молодежь; Хоув же относительно побогаче, жители, в массе своей — пожилые. Квартплата и там и там примерно одинаковая, но в Хоуве, пожалуй, чуть пониже. Народ из Брайтона большую часть времени проводил в кафе за чтением собственных романов и стихов, снимал фильмы или играл в группах, а народ их Хоува большую часть времени проводил за сочинением романов, стихов и сценариев. Музыкальная сцена в Б-Х была не ахти, поскольку до Лондона было так близко, что многие норовили свалить туда в поисках связей. Оставались только любители, бездельники и полная бездарь. В романе Ватерлоо-стрит относится к Брайтону. На самом деле все не так, потому что в то время это была главная улица Хоува. Таким образом, роман формирует альтернативный универсум, и отправной точкой служит линия границы.
** Скатологическйй неологизм. Кака + какофония

Что еще мне нравилось, так это то, что мои сожители играли в группе и репетировали в комнате Моркемба вместе с ударником по имени Тёрнер. Деньги, заработанные в студии, они спускали на пивище. Летними вечерами народ со всей улицы высовывался из окон, с удовольствием кивая головой в такт музыке, если только какой-нибудь злоебучий старпер не начинал исходить говном и звать мусоров. Мы, честные граждане, от этого не застрахованы.

Они всегда играли в чудесном стиле дикого панка шестидесятых, хотя название группы и песен менялось каждые два дня в зависимости от того, кого мы слушали, читали, смотрели или трахали, ведь именно такие вещи меняли положение дел, но сами дела оставались неизменными.

Плюс в округе было полно приличных забегаловок, в их числе пара вегетарианских, и поскольку я подсел на ту безумную модную истерию насчет говядины, то решил, что раз у меня мозги все равно превратятся в губку, то выбрасывать лаве на бургер не импозантно. Итак, облачившись полностью и отыскав за диваном кожаную куртку, я отправился пожрать, навернуть фалафел*.

* Еврейские или арабские оладьи, обычно приготовленные из чечевицы, нута и пр. бобовых.

Затем я двинул на запад по оживленной улице прямо в глубь Хоува, планируя нанести визит моему старому корешу Эду, поскольку был на мели, а он всегда соглашался побыть спонсором, если у тебя напряг с наличманом. Он приветствовал меня в своей обычной бурной манере.

— ХГЫЫЫЫ! Сколько лет, заваливай, заваливай, прсаживайся, присаживайся, ну-ну-ну, что стряслось? Это синяк у тебя на башке?

— Да нет, просто рад тебя видеть.

— Опять посрались? Тц-тц-тц, из-за телки, разумеется? Из-за бабы? Брр, ну ладно. Так что я пытаюсь тебе сказать? Ааааа. Гмммм, так как оно в целом?

— Ты бы одолжил мне денег, Эд, если можно, побольше. Я только что потратил последние 2 фунта 50 пенсов на фалафелы.

— Башляешь исламским террористам? Надо сказать, я сомневаюсь, блин, что буду терпеть такие дела, хоть деньги и небольшие, ты меня понимаешь…

— Оладьи, тупая ты башка- С чечевицей и… и всеми делами, подаются в лавашах- Арабы их едят

— Бабы?!

— Арабы!

— А… ты имеешь в виду федаинов*. Понятно.

* Члены боевых группировок арабских партизан (как правило, марксисты).

— На хуй. Есть и более легкие пути к лаве— например, нейрохирургия, — я встал, чтобы уйти.

— Сядь, блин! — Эд ткнул в меня чашкой дымящегося чая.

— Деловое предложение— Я только что получил новую, эээ, партию от своих поставщиков из Европы, тебе не то чтобы очень понравится, но все сводится к следующему: смогешь ли ты сегодня вечером припиздовать ко мне или нет? Короче, если ты рассуешь их по конвертам, наклейки и прочее, все есть, я плачу тебе по 11 пенсов за штуку.

— И сколько их всего?

— В общей сложности 2500, 1500 надо сразу. Проработаешь… ммм до 6 вечера, если захочешь. Времени до хуя.

— Говно. Моральная дилемма. 22,5 фунтов — это пятнадцать пинт. Вполне. Согласен.

Короче, я, скрепя сердце, принялся рассовывать по конвертам детскую порнушку и наклеивать на конверты адреса, весь остаток дня я рассовывал-наклеивал, рассовывал-наклеивал, рассовывал-наклеивал. У них были названия, такие как «Ангелы с грязными лицами», «Детская любовь», и имелось одно менее банальное, но более запоминающееся «Хельга (5 с половиной) и ее дядя Олаф»! Мне было дурно. Никогда не считал себя таким уж либеральным, ничего и близко, но мое воспитание не одобряло подобных штук, плюс меня притянут как соучастника, если начнется кипешь, что, разумеется, вряд ли, поскольку у Эда куда не плюнешь, везде схвачено. Тёрнер, конечно, тоже не должен был, во-первых, загонять в компьютер список адресатов, но срать захочешь — на гору вскочишь. Потом я снова приободрился, я собирался нажраться вечером до свиного визга. Пока я работал, Эд поставил первый бутлег The Doors «Get Fat And Die!», отчего меня потянуло в раздумья на тему, что первая пластинка у Doors получилась хорошо, вторая уже не столь хорошо, следующие все хуже и хуже, за исключением одной-двух вещей, и так вплоть до их возрождения с альбомом «LAWoman», который стал их последним. Как они его вытянули? Если бы Джим Моррисон не оставил после себя «Morrison Hotel» в качестве лебединой песни, вряд ли он снискал бы и вдвое меньшую славу, гммм. Рассовывал-наклеивал, рассовывал-наклеивал, рассовывал-наклеивал, рассовывал-наклеивал.

Арлингтон, Вирджиния, США (3244N9707W) Понедельник, 7 июля 1969 Утро

— Да ладно тебе, пап… Всего ж часа на два, вернусь, сам знаешь, раньше, чем уйду, Господи, боже мой…

— Я б на твоем месте так со мной не разговаривал бы, Джеймс. Хоть ты для кого-то и поп-звезда, но я пока что твой отец. Я тебе уже раз сказал, но могу повторить. Это собственность Отдела Спе-цоружия ВМС США, я не могу это кому-то одалживать, — адмирал помахал ножом в левой руке многозначительно, а наполовину намазанным джемом бутербродом, который держал в правой — двусмысленно.

— Пап, ты, блин…

— Джеймс, я бы…

— Ты ж адмирал, и тебе никто возражать не станет. Ведь ты приказываешь, что кому делать.

— Может, со стороны так кажется, сын, но я несу  ответственность.  Я не могу раздавать направо и налево военно-морское оборудование, ведь если начальство узнает, мне в жизни не простят.  Рок-группа,  тоже мне. Надо мной смеяться будут. И правильно сделают, хрумммф!

— Папа, это ж моя профессия. Знаю, что ты меня не одобряешь, но это получается у меня лучше всего. В смысле… мы одна из самых известных групп в мире, по крайней мере, были. Я первый признаю, что мы идем опасным путем. Вот почему я обращаюсь к тебе за помощью. Я б не просил, если бы не отчаялся столь сильно.

— Дурацкий план, абсолютно безрассудный. Ничего не получится, как не старайся.

— Ох, пап, ты просто ничего не понимаешь в рок-н-ролле. Люди только этим и занимаются, как правило просто поворачивая в другую сторону культурно пространственные оси  О, С, 3.  И теперь у нас есть уникальная возможность попробовать все по-другому. У нас достаточно репутации, мы — одна из немногих групп, кто потянет. То же самое пытаются сделать «Битлы», только они употребляют наркотики, убиваются по религии и прочей байде. Мы все это проделали пару лет назад и обнаружили, что можно развиваться по любой из осей, пока культурные связи не слишком истощились. И теперь мы хотим попытаться двигаться в другой плоскости, так сказать, и единственным неисследованной величиной является временная… Не понимаешь, что ли? У нас уникальная возможность испытать культурную продолжительность по оси  В.

— Хмммм, в этом что-то есть, — адмирал, казалось, призадумался, — Машина предназначена для военно-морской разведки, будет… смешно, да, а также… — он сделал жест обеими руками, — даст дополнительные данные, о, скажем….. культурной способности. Не буду притворяться, что понимаю, что сейчас происходит с искусством в нашей стране. По-моему, теперь надо только отрастить длинные волосы и ругаться как сапожник, в смысле, этот Фрэнки Уорхол сейчас, кажется, миллионер.

— ? — не понял Джим.

— Посмотри на «Брило-падз», кока-колу и банки супа «Кэмпбелл»… харуммф… везде его называют гением. Ну ладно, полагаю, раньше все было примерно также, над Коперником тоже смеялись… пока его не посадили от греха подальше… и еще его пытали. Гнусное занятие. Были такие железные клещи, и их раскаляли в печи докрасна, а иногда даже добела… Да, а потом… потом их вгоняли… Прошу прощения, я отвлекся, тоже мне тема… То бишь, о чем я? Да… Я хочу сказать ПОАККУРАТНЕЕ С ЭТОЙ ШТУКОЙ!

— Здорово! Спасибо, пап!

Когда они пришли в контору, Джим резко бросался в глаза на фоне одинаковых машинисток и секретарей — науку и гигиену записали в очередь на повсеместное упразднение. После завтрака телевидение успело облапошить Юго-Восточную Азию больше, чем Европа сама себя за мировые войны вместе взятые. И вот появился Джим, самопровозглашенный Король Ящериц, небритый, в стоптанных ковбойских шузах, в рубашке с расстегнутыми пуговицами там, где они сохранились, а его штаны из змеиной кожи громко пукали в тихих кулуарах. Некоторые машинистки попадали в обморок, одна суровая и почтенная дама в очках в роговой оправе и с пучком на голове прошмыгнула за спиной Джима, чтобы передать его отцу стопку бумаг.

— Срочное официальное сообщение, адмирал Моррисон, — деловито провозгласила она.

Джим одарил ее сияющей улыбкой, она покраснела, и глаза ее помолодели минимум на четверть века.

— Так вот, — начал адмирал, передавая Джиму пульт и усаживаясь за телетайп, — заходишь, становишься на крест под хроно-рупор, я уточняю долготу и широту, это легко. Где ты хочешь побывать?

— Аааа, Нью-Йорк? Это, наверно, просто… Ночной клуб… Как насчет «Макс Канзас-Сити»? Парк-Авеню-Саут, 213, радом с Юнион-сквер. Там всегда какая-нибудь движуха.

— «Движуха»… «какая-нибудь»… должен сказать… — адмирал ухмыльнулся и по-отечески снисходительно ввел адрес легендарного клуба. Машина автоматически произвела вычисления и загрузила их в память.

— Со временем, сам понимаешь, сложнее. Погрешность на расстоянии — процентов 10, поэтому попробую на год назад, но ты окажешься в периоде где-то с мая по октябрь. Просто нажимаешь большую красную кнопку, когда решишь вернуться, там установлено 60:1. Когда ты вернешься сюда, здесь пройдет столько минут, сколько часов ты проведешь там. И теперь должен особо тебе подчеркнуть: НЕ СМЕЙ МЕНЯТЬ НАСТРОЙКИ. Если в управляющем механизме путешествий во времени изменить полярность, неизвестно что может произойти. И помни, ты будешь там невидимым, неслышимым и неосязаемым для всех… Частично это для упрощения причинного механизма, а частично потому, что в противном случае машина потеряет всякую пользу для разведывательной деятельности. Представь себе, что наблюдатель ОСО ВМС США материализуется прямо в военном бункере Кремля, не очень-то приятное положеньице, а? Ах, да, и старайся ни с кем не контактировать перед дематериализацией, просто чтобы локальные искажения не отразились на трансмиссии, последствия не страшные, но лучше не рисковать. Я бы тебе посоветовал сортир.

— Хорошо. Обязательно.

— Все нормально?

— Все отлично!

— Готов?

— Угу.

— Контакт!

Джим почувствовал какой-то едкий запах… будто что-то горит, нет, что-то синэстетические… Что-то смутно знакомое… Коричневое… И вдруг

БА-БААХ! и его атомы взметнулись в воздух и обрушились на землю на двести миль юго-восточнее, на двенадцать месяцев вперед..

Брайтон Ранний субботний вечер

Ряд коробок растянутся футов на шесть, примерно, когда я приступил к работе, а когда я закончил, от него ничего не осталось, хотя кипа конвертов уменьшилась только вполовину по сравнению с началом. Когда я вернулся на Ватер-лоо-стрит, Моркемб был уже частично готов.

— Бру Асобый и Залатой Лэйбиал!*— провозгласил он.

* «Брю Особый» и «Золотой Лейбл»: можно сказать, самое крепкое пиво из всех возможных, шампанское всех серьезных любителей лагера. «Карлсберг Спешиал Брю» в те времена пользовался популярностью среди хулиганистых футбольных болельщиков. «Голд Лейбл» (помнится, его продавали только в маленьких 200-милли-граммовых банках) пили в чистом виде только самые отъявленные бомжи. В смеси с «Брю Особым» получалось пол-литра термоядерного напитка, в четыре раза крепче обычного пива. Причем, довольно вкусного. Счастливые времена…

Робинзон уже свалил, и мы двинули к «Золотому Дракону» по Монпелаер-роуд, чтоб захватить Тёрнера, но он уже успел уйти. Когда мы шли по излучине, к нам подлетел футбольный мяч каких-то детишек, и десятилетний пацан заорал, чтоб Моркемб пасанул его обратно. Моркемб проигнорировал просьбу, ведь он терпеть не мог ни детей ни футбол, так что его поведение вполне логично.

— Задрот сраный! — завопил карапуз.

— Шоб ты в жизнь не вырос, — сплюнул Моркемб и бросил на него испепеляющий взгляд, ребенок обосрался от страха, и мы зашагали дальше.

Кабак был, как всегда, битком, но путем убеждения и прочих навыков мы обеспечили себе пару мест. Я заметил нескольких знакомых, кое-кому кивнул, они притворились, что не увидели, вот так вот. Менеджер группы Крис пролез сквозь толпень.

— Эээээээ. Вы, типа, в горе. Клуб «Спаз»… Понедельник.

— Скока? — поинтересовался Моркемб.

— 25 фунтов.

— С кем?

— Без понятий.

— Лады. Взрогнули. Ща еще принесу, — Крис ушел, а Моркемб, казалось, призадумался, — мммм, панк-рок, — провозгласил он.

Я его понял.

Позже, возвращаясь после похода в сортир, я обнаружил, что Моркемб поднял в кабаке какой-то пьяный базар, он вопил на тетку и, как сумасшедший, хватался за нее. Я опоздал с броском, он маленько покрутил руками, потом упал навзничь на стол, который как назло был битком заставлен самыми крепкими, что только имелись в баре, напитками. Бутылки, стаканы, сигареты, чипсы и пиво разлетелись в разные стороны, два парня бросились со стиснутыми кулаками, зубами и мозгами. Мгновенно я сообразил, что они хотят его отутюжить. Моркемб выбрался из луж и руин, сообразил, чем пахнет и дипломатично разрядил обстановку:

— Ништяк, мужики! Мы ж тут все добрые англичане, а не какие то там фрицы или узкоглазые!*

* Реальный случай. Данная явно устаревшая апелляция к чувству солидарности времен войны, которое породило чувство солидарности сегодняшнее, погасила назревавшую бучу Из всех остальных стран, где подобный призыв мог бы сработать, могу назвать только Россию.

Бычье призадумалось, а мы, воспользовавшись, их замешательством, выскользнули наружу и поймали такси, чтобы без приключений добраться до «Ролл-Инна», притаившегося в самом темном в городе районе Кемп-Таун. Там до закрытия мы успели опрокинуть еще пару раз.

На обратном пути мне захотелось поссать, и я пошел за фасад того, что в прошлом называлось «Континенталь» на площади Саддли-Плейс. Сей старый порно-кинотеатр закрыли в декабре 1986 года, когда дал дуба его владелец Майлс Берн. Когда я прослышал, что его закрывают, я сходил туда с приятелем. Там постоянно показывали «Без порток!» и «Проказницы без бикини!» Но мой корефан пошел на попятную, а потом начались рождественские каникулы, гоняли диснеевский «Bedknobs and Broomsticks», а в Новом году они больше не открылись. Сейчас на этом месте валялся несчастный старый пьяный бомж посреди прочего мусора: банок, бутылок, газет, фарфоровых осколков, грязных листов, вырванных из «Голливудского Вавилона» Кеннета Энгера и облезлой головы от манекена из ателье или парикмахерской. Пока я ссал, бомж шевелился в своем алкогольном забытье и что-то бормотал. Я старался на него не попасть. Потом мы побрели домой в свою относительно пристойную конуру.

Новый Орлеан, США (2958N9004W) Среда, 29 июня 1967 День

БАЦЦ! Как, на хрен, шандарахнет! Ебаный трэм, красно-желтый, прошандарахал мимо, РРА-АЗ! Моя бедная ручка вывихнулась в своем гнезде, когда я схватился за поручень, вялые пальцы вцепились мне в лацканы и приподняли меня.

— Гсподи, миста, вы ж чуть не того… — но тут он замечает где-то сзади Пинкертона, таращащего зенки на улице, достает оружие и прицеливается, но не стреляет, ведь в этих безобидных зеваках что-то трогательное, он далеко-далеко отсюда, в нем что-то трогательное и так далее. На одно мгновение. Я ставлю сумку и детально оцениваю обстановку, пассажиры пялятся на меня децл, недоверчиво и испуганно.

— Ништяк, мужики! — выдаю я. — Этот хер не гансктер, всего-навсего ревнивый муж.

И заговорщически подмигиваю парню, который спас мою задницу. Подходит Кондукторша и продает мне билет аж до конечной (какая-то уродина, от нее пахнет старой шлюхой) выходит, и я падаю на ее место, она фыркает на мой изношенный, дальше некуда, саквояж, но я слишком заебался, чтобы лезть в бутылку. И что теперь?

История. Когда поступил звонок, моя машина стояла в гараже уже черт знает сколько в этом месяце, сраная развалюха, и тогда они прислали черно-белого, который отвез меня в город на место происшествия на шоссе 90. Мы прибыли около трех, стояла туманная и лунная ночь, цикады гремели просто адски, и все в таком духе. Водителя рядом не было, вокруг воняло кровью, бензином и виски примерно в одинаковых пропорциях. Все, кто только мог, пришли, ушли и пинали балду неподалеку, но Джордж продолжал слоняться, старый добрый Джордж, все его любили.

— Все были готовы, когда я приехал…, — он хихикнул, затягиваясь толстой сигарой, — … Повторюсь, совсем готовы.

Он был прав, санитары успели вытащить три тела. Мужчина и собачка (чау-чау?) лежали за машиной в луже крови-бензина-виски, куда вдобавок примешивались какие-то мерзкие стеклянные брызги, отовсюду (по крайней мере, где было видно) из них текла кровища вследствие сильного повреждения внутренних органов, и в придачу имелось несколько внешних травм. Тело женщины лежало в нескольких футах поодаль накрытое одеялом, торчала только нога в дорогом итальянском сапожке с высоким каблуком. Ее голова оставалась в машине, насажанная, так сказать, на рулевую колонку, ее отрезало лобовым стеклом. Машину всю перекорежило, перед весь смят, мягкий верх оторван к чертям собачьим, но, предполагаю, это сделали санитары, чтобы залезть. Я сделал фотографии, ведь это моя работа, сами понимаете, снял даже бедную псин-ку, которая оказалась сукой, и у нее из сосков что-то вывалилось. Джордж снял с колонки голову женщины со странным сосущим звуком, она неплохо уцелела, правда, ее срезало прямо у основания шеи. Помада размазалась, тушь потекла, но не более, прическу даже совсем не повредило. Он повернул ее так, чтобы я мог рассмотреть ее. На лице выражалось некоторое удивление.

— Упс, не подсказывай, — заговорил я. — Это актриса, блин…. Ну, сам знаешь.

— Ага, — заметил Джордж, — актриса, точно, Джейн Мэнсфилд.

— Без говна. Слышь, не она в том кино снималась…

— Без понятий, не хожу в кино. Не догоняю я их… Ну понимаешь…

— Я тоже, я ее в газете видел.

— Ага, она очень известная… была.

— Что мы хотим найти?

— Хмм, я полагал, что еду смотреть на расплющенный череп с проломленным затылком и поврежденным мозгом, сопровождаемый закрытым переломом правой плечевой кости, а также рваные раны на руках и нижних конечностях.

— И че?

— А хочешь знать одну странную вещь?

— Че?

Джордж положил голову на машинное сиденье, порылся и достал откуда-то маленький пластиковый контейнер «Tupperware». Отодвинул крышку, и внутри оказался отрезанный член.

— Похоже на отрезанный член, — констатировал я.

— Ага. В этом-то вся и штука…  Этот член не принадлежит никому из этих людей!

— Это, конечно, странно. Что про него скажешь?

— Средних размеров… принадлежал белому… мужчине… естественно… лет двадцатитридцати.

— Ты его в том пенале нашел?

— Угу.

— Угу?

— Угу-угу.

— Угу.

— Слушай! Разве Джейн Мэнсфилд не была замешана в каких-то жутких транссексуальных делах? Уверен…

— Я провел осмотр  очень  тщательно.

— А эти дети в машине? Они что-нибудь знают?

— Больше, чем достаточно. Но ничего полезного.

Джордж аккуратно закрыл коробку обратно и положил ее к прочим мелочам. Я еще пофотографировал, а потом мы подурачились с головой, заставляя ее корчить смешные рожи, обычная фигня. Наконец, Джо пригнал фургон, мы погрузили тела в мешки, голова и собачка отправились в морозильные камеры, набитые льдом. Конечно, это не входит в мои прямые обязанности, но в подобных ситуациях мы помогаем друг другу.

Вернувшись в морг, мы затолкали все это в Холодильник*, к тому времени уже светало, и отправились по домам капельку поспать. Покажется странным, но мне совсем не спалось, и я вертелся с боку на бок как поросенок на вертеле.

* Уж не знаю, почему это слово написано с большой буквы. Наверно, имеется в виду какой-то особенный холодильник.

Брайтон Субботняя ночь

Я повернулся и взглянул на светящийся циферблат, на нем были отмечены каждые тридцать градусов, а также часовая и минутная стрелка, поэтому дисплей читался неоднозначно, и было либо 3:30, либо 6:17. Я отвернулся.

Новый Орлеан Вторник, утро

— ГДЕ МОЙ ЧЛЕН? — первым делом возопил Джордж, отплевываясь крошками жеваной сигары и желтоватой слюной.

— ? — спросил я, — после того, как ты мне его показал ночью, я его не видел.

— У меня украли член, и кто-то мне ответит за это! — орал он, безутешно носясь по моргу, выдвигая ящики и ежесекундно заглядывая в пустой контейнер.

— Когда ты в последний раз его видел? — задал я вопрос, желая помочь.

— После того, как показал тебе… Я думал, Джо закинул его в фургон, но он утверждает, что в глаза его не видел.

— Уверен, он найдется… — философски заметил я.

Вскоре нам пришлось прекратить поиски, поскольку надо было готовить тела к опознанию. Все родственники Джейн либо были в отъезде, либо умерли, и потому мы ждали только ее продюсера. Мы обернули ей шею тесьмой там, где была рана, чтобы не особо его пугать. Так не полагается, но кого ебет. Чувак все равно обезумел от горя, работа над картиной была в самом разгаре, и теперь она накрылась медным тазом. Со всеми случается, сказали мы ему, предложили ему закурить и кофе, он успокоился. Все газеты, разумеется, напечатали о Джейн статьи с фотографиями из всех ее фильмов, «Девушки не могут от этого удержаться» и прочее. Несколько изданий позвонили нам и попросили фотографии с места трагедии, но они не годились для публикации из-за крови и всего остального. Но я все-таки вырезал кой-какие заметки и публикации и наклеил их в альбом, уж черт его знает зачем, наверно, хотелось сравнить их с оригиналом. Но что сталось с  оригиналом ? Голова в морге выглядела как голова, но вела себя не как голова; голова на фотографиях выглядела как голова и вела себя как будто бы голова; вечером я пошел на фильм с ее участием, демонстрировавшийся в одном из городских кинотеатров — желание дань, уважение, исследовательские соображения, и там голова выглядела как голова, и вела себя как голова. Я имею в виду, все эти головы были лишь изображением голов, но вели себя как головы в гораздо большей степени, чем та настоящая голова в морге. Я не понимал, в чем загвоздка, мне требовалось еще над этим поразмышлять. Думаю, некоторые из нас в большей степени психи, нежели остальные, возможно, работа фотографом в морге — не такое уж прекрасное занятие, потому что видишь все эти тела, изувеченные и искореженные. Это давит на психику, я хочу сказать, что Джейн была настоящей красавицей, а потом от нее остались только рожки-ножки. Правда, это не совсем так, потому что когда ее помыли, она выглядела чудесно, просто была располовиненная. Срок хранения тела истекал, студия возражала против аутопсии (вскрытие трупа) на предмет наличия алкоголя или наркотиков в организме, они подмазали кому надо, и похороны должны были вот-вот состояться. Мне пришлось соображать быстрее. Времени не оставалось. Я боялся, что похититель члена, кто бы он ни был, нанесет второй удар. И я украл голову. Это оказалось несложно. В обеденный перерыв я вышел и купил саквояж, куда влезет морозильная камера, и когда вечером все отправились по домам, я просто ушел вместе с ней. Теперь я не собирался возвращаться в свою унылую квартиру к своей еще более унылой жене, и тогда снял комнату в привокзальной гостинице в нижней части города, чтоб иметь шанс смыться, если возникнет необходимость. Во-первых, я позвонил заказать лед, сказав, что мне надо охладить вино, и эта цыпа-горничная в платье с большим вырезом мне его принесла. Она выглядела так, словно подозревает неладное, но не знает что конкретно. Затем она предложила мне помочь с вином, конечно, мне пришлось отказаться в связи с отсутствием такового, она смутилась, тоже мне. Итак, она ушла, а я сменил лед в камере. Закончив, я неожиданно ощутил тяжесть в ногах. Усталость обрушилась на меня. Наверно, оттого, что у меня был трудный день, и я сомневался, что поступил правильно. Я тут же отключился.

Брайтон Субботняя ночь

Проснулся снова, непонятный шум и смутный ужас. Через некоторое время, несколько минут — пропали. Мне надо было поспать, и я стал думать о чем-то приятном, теплом и розовом, но одновременно белом и холодном, как мороженое с начинкой из соуса чили вместо обычного малинового стерженька. Помогло.

Новый Орлеан Ночь со вторника

Похоже, я очнулся от глубокого сна, за окном было тихо, неподвижно, как в могиле. Мне снилась горничная, и был немного возбужден. Я голышом вылез из кровати, и не подумав прикрыться, и жутко вздувшийся елдак сильно шлепнул меня по пузу. Я решил посмотреть, как там голова, и думаю, уже знал, что произойдет дальше, уже когда расстегивал сумку и доставал ее. Кожа на ней не отличалась от обычной, только холодная, но ничего неприятного. Хозяин похоронного бюро готовил ее для опознания, и она смотрелась очень красиво. Я опустился на край кровати, придал лицо какое мне хотелось выражение, затем открыл рот, засунув туда член, позволив ей взять его. Зубы покусывали меня, и я мог ебать ее так глубоко, как пожелаю, а она не могла захлопнуть пасть, лишь глядела на меня посреди ангельских локонов, двигаясь мерно и ритмично туда… и обратно.

Когда я кончил, она, разумеется, проглотила спущенку, правда, она вытекла через шею и теплые, и влажные капли упали на мою левую ступню. К удивлению своему, я не испытывал отвращения к тому, что только что сделал, скорее чувство свободы благодаря мерзкому соитию. Мерзкому ли? Я не знал. Я видел только новые рубежи, которые должен взять. Раз я сумел сделать подобное этому, я сумею сделать все, что угодно, избежав последствий. Целый новый мир распахнулся передо мной, мир, где слова, вроде «страх» и «деградация», вытеснят многогранный опыт, который я и представить не мог даже в самых диких фантазиях. Я дрожал от волнения, промывая в раковине ей рот, возможно, она станет моим ключом к будущему. Я не знал, куда я иду, да это и не имело значения, я пущусь в путь, окрыленный надеждой. Я поцеловал ее восковые губы, и водопроводная вода напомнила слюну. Я вспомнил горничную, я был уверен, она обладает знанием о запретной сексуальности. Но пока я ничего не стану предпринимать, я спрошу у нее завтра, после того, как расскажу о своей теории. Она обязательно поймет, и мы вместе помчимся к новой жизни, состоящей из одного сладоетрас-тия. Мы выебем и высосем себе путь по континентам. Вероятно, нам придется похищать детей и все такое, главное, чтобы они были достаточно «пусты», чтобы суметь понять. Мы сможем ввести их в некий порочный культ, ничто не будет чрезмерным, новая раса, освобожденная от векового дерьма. Я рухнул на кровать и яростно дрочил в горячке своего расколотого прошлого и безграничного будущего.

Когда наступило утро, я заказал огромный завтрак, который принесла жующая жевачку девушка с уродливыми угрями. Я спросил о ее товарке.

— Вчера вечером, девушка, ох, ну, вроде…

— А, да, она…

— Да?

— Ну, эта, знаете… она… если вы… в смысле, ладно, но…

— Она сегодня работает?

— Да, с 6:30.

— Спасибо, достаточно, — поблагодарил я и дал ей царские чаевые.

Оставлять саквояж в гостинице было слишком рискованно, и я прихватил ее с собой в город. Заняться мне было нечем, но во всяких кафе за чтением газет день пролетел незаметно, меня распирало от предчувствий. О голове ничего не писали, думаю, в студии просто не хотели скандала, возможно, он даже не обратились в полицию, что означало… В это мгновение я засек Пинкертона, сидящего за столиком в самом темном углу, типичного легавого в фетровой шляпе, макинтоше и начищенных ботинках. Мой паникующий организм захлестнул поток эндорфинов, но я вскочил и метнулся к выходу, не заплатив за кофе. Детектив, не таясь, преследовал меня, пока я петлял в толпе за рыбным рынком на 5-й улице, покупатели и носильщики с лотками на головах кружились вокруг меня словно в зловонном калейдоскопе. Я попер в самую глубь толпы, добропорядочные трудящиеся морщились и чертыхались, когда я расталкивал их по сторонам. Тут я на секунду потерял мусора из виду и подумал, что получил передышку. Я встал у палатки, где продавали осьминогов в стеклянном баке, они корчились там, словно совершенно неземные создания, потрясая щупальцами и впиваясь друг в дружку. И тут я обнаружил второго Пинкертона у куч ракообразных, одновременно он заметил меня и выхватил из подмышки пистолет, что-то крикнул, отчего продавец упал на землю. Я запаниковал и, прежде чем осознал, что я делаю, открыл саквояж, крышку камеры, и голову, прекрасную голову, олицетворявшую все мои будущие надежды, я швырнул в бак. Даже когда его пули прошили мне грудь, я видел, как пенится и бурлит вода. Моя кровь обрызгала перепуганного осьминож-ника.

Брайтон Воскресное утро

«Робинзон! Робинзон!» — барабанил в дверь Мор-кемб. Стояла глубокая ночь, я лежал в постели, только что проснувшись в полгу от незапомнившегося сна. «Чек! На 999 фунтов и 80 пенсов! Делаем альбом!»

— В чем дело? — услышал я вопрос Робинзона.

— Чек только что принесли, выписан из какого-то банка на Бермудах, можно обналичить! Завтра утром схожу открыть счет, через три дня снимем тысячу, хватит хоть на восемь альбомов!

Я подумал, что мне надо что-нибудь сказать, но опухший от вчерашнего пива рот не открывался. Я, не вылезая из кровати, толкнул дверь и заявил: «Это мое».

— Че? — не понял Моркемб. — Полвосьмого, — провозгласил он и снова заверещал вокруг Робинзона. Я глотнул воды из кувшина, который держал у кровати, не мешая его прыжкам, а когда он сделал паузу, небрежно вмешался:

— Это мое, ты, пизда с ушами. Точнее, не совсем мое, а Эда. Я тебе говорил в пятницу.

На физиономии Моркемба отражалось недоумение, потом удрученность, пока он вспоминал.

— Бля, — сказал он, швыряя мне чек. — Следовало догадаться.

Я не стал подбирать чек, закрыл, отвернулся и попытался заснуть. Позднее я позвонил Эду из автомата напротив кафе «Кебабилон Кебаб». Сказал ему про чек, он ответил, что мутит дело с Ублюдком Чарли и ждет меня в «Дрэгоне» в 8:30.

Я пришел заранее, взял пива, занял место у стойки, и тут нарисовался какой-то мужлан, явно смущенный обстановкой и туда не вписывающийся из-за своего дешевого костюмчика на фоне облаченных в натуральную или искусственную кожу завсегдатаев. Не знаю, как он вычислил, что я человек Эда, но он вычислил.

— По делам? — спросил он.

— ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ В ЗАДНИЦУ СО СВОИ-МИ ДЕЛАМИ! — рявкнул я, понимая, что он связной, но мне хотелось, чтобы барменша меня услышала и сочла крутым.

— Меня послал Чарли.

— Ладненько. Давай товар. По пивку?

— Нет, спасибо.

Он протянул мне коробку размером 7x7x1 и торопливо удалился. Это хорошо, видимо, пленка, ничего не имею против бутлегов, порно гораздо опасней, затем наркотики, затем оружие. Видимо, чем больше нервничаешь, тем прикольней. И поскольку я не знал (теоретически), что там находилось, мне платили чистых 25 фунтов за транспортировку, деньги легкие, но чреватые, если твою рожу запалят. Я счет достаточно безопасным потусоваться еще и пошел поссать. Я неплохо на-бубенился, когда осмотрелся и заметил в углу Сэди, что вовсе не случайно, ведь она часто бухала здесь, именно так мы и познакомились. Она увлеченно разговаривала с парнем. Комок подступил к моему горлу от того, что я рыгнул пивом, и я проглотил его обратно. Ух ты! Там, в углу, элегантное сочетание кожы, шелка, костей, волос, мышц и прочего, отделанного неброским шиком, позаимствованном из французских книг и фильмов, которые она смотрела и даже не читала переводные субтитры. У нас было еще много общего, мы черпали энергию в смеси дикого панк-рока, крепкого пива и джизма, хотя в связи с последним я сам по себе, а она сама по себе. В связи с этим различием у меня имелась возможность устроить бибббипппс! Quelle fox*

* Какая бикса! (фр.).

Я сполз со стула и двинул к ней.

— Во! Приветик! — подвалил я этаким мальчи-ком-зайчиком.

— О, здорово, — ответила она, — Это Джофф.

— Очприятнапзнакомится, — выдал он и протянул мне руку, но едва я попытался пожать, он помахал ей у носа и заржал. Смешной прикол, если к месту и к времени, а в данной ситуации он не задел ни меня, ни Сэди, как я с удовольствием отметил. Типчик показался мне первостатейным И.М.Б.Е.Ц.И.Л.О.М. Я знаю, что она с ним мутила, и ситуация явно развивалась не в его пользу.

— Слушай, — обратился я к Сэди*. — Я уже об-долбился и нажрался, но нам с тобой обязательно надо как-нибудь позавтракать. А если придешь пораньше, может даже получиться услышать от меня что-то хоть отдаленно осмысленное.

* Сэди названа Сэди в необозначенном кульминационном пункте. Ее зовут Сэди Н. Уомен (т. е Сэйдианская Женщина из книги Анжелы Картер). Другое значение существительного «Sadie» — женщина, т. е. это имя нарицательное.

— Было бы здорово.

— Как насчет понедельника? 1:30?

— Хорошо, — кивнула она.

Мы распрощались, и я пошел надираться дальше. Ладна! Я уже слышал, как лязгают колеса, сцепляются шестеренки, дергаются рычаги, шкивы, кулачки и так далее.

* * *

Неумолимо наступило утро, я лежал в постели и раздраженно рассматривал свой член. Ночная дюжина кружек по-пролетарски убойного пива сделали свое зловредное дело, и он напоминал очищенную креветку — им даже мятную конфету не выебешь. Явно требуется поработать над собой, если я желаю как следует должным образом проявить себя с Сэди, если можно так выразиться. И если я хочу перестать бухать, мне надо как-то отвлечься, и я отправился вниз на кухню, где сидел Моркемб и как раз открывал банку.

— Я собираюсь написать роман, — провозгласил я.

— Зачем? — полюбопытствовал он.

— Надо исправиться, если я хочу выебать Сэди.

— Пусть лучше кошки ебутся, глотни пивка.

— Нет, я серьезно.

— Я тоже, и как ты его себе представляешь?

— Страниц примерно на сто, со схемами и прочими фишками.

— Тема?

— Все. Это будет ПЕСНЯ, СОНАТА, СИМФОНИЯ!

— Это будет байда, типа «Заебло!»*

* Как я уже упоминал, «Заебло!» это мой второй роман, который остался неопубликованным, и, видимо, навсегда, из-за своего неадекватного внутреннего интереса. Ссылаюсь на него, дабы исключить смешение личностей автора и рассказчика.

— Весьма! Весьма! Огромная грешнофоническая гнойновеллистическая байда, расползающаяся во времени и пространстве. Никаких законов, никаких границ, никаких пределов!

— Никакого сюжета.

— В жопу сюжет, когда у тебя в руках весь континуум, ебать его?! В смысле там будут все сюжеты, когда-либо, ыыы… или нет, или и так и так одновременно.

— А про меня там будет?

— Конечно! И я назову тебя, ыыы, Моркемб. Дин Моркемб.

— Здорово!

— Ага, это своеобразная отсылка к Дину Мори-арти из «На дороге»*, но с намеком на… на…

* Роман Джека Керуака (1957).

— Дерьмовые приморские курорты…

— Я имел в виду Эрика Моркемба.

— Да! Во! Можешь это вставить.

— Чего?

— Этот кусок! Ты рассказываешь мне о книге!

— Хуйня! Самоотносимость работает только если ты лягушатник.

— Нда! Охуительно правильно!

— Нда! — я отправился наверх, врубил машину и энергично забарабанил по клавишам.

Нью-Йорк, США (4043N74OW) Воскресенье, 23 августа 1973 Вечер

Открыв глаза, Джим обнаружил, что попал в ночной клуб. Разглядел несколько знакомых лиц, в их числе Бриджит Полк из компании Фабрики, где он тусил некоторое время год? два? четыре года? назад.

— Ууух, ты, блин! Охуеть — не встать! — провозгласил Джим. Бриджит не обратила не него внимания. И как раз вышла группа.

— Во, бля, черт! Это ж Лу Рид… Здорово, Лу! — помахал он, но Лу, казалось, глубоко был погружен в собственные мысли, и тут Джим вспомнил, что он невидим, неслышим и вообще неосязаем.

— Добрый вечер! Наша группа называется Velvet Underground. Сообщаю тем, кто не в курсах, вы можете танцевать. И ммм… мы именно и споем вам об этом. Песня называется «Гm Waiting For Му Man», это нежная народная песня начала пятидесятых о любви человека в подземке. Уверен, вам понравится.

И тут нежданное и неряшливое явление Христа народу: Джим Кэррол, написавший «Дневники баскетболиста» и недавно получивший Премию Молодых Авторов издательства Random House, подошел и завел беседу с Бриджит.

— Я хренею в здешней толпе, — начал он. — Кажись, народу сегодня в два раза больше обычного.

Бриджит что-то ответила, Джим не уловил, а Кэррол продолжил:

— Нда, возьми мне двойной перно.

Джим тоже хряпнул бы, но при каждой его попытки до чего-нибудь дотронуться, рука, словно призрачная, проходила сквозь предмет. Закончилась вторая песня «Sweet Jane», и Бриджит о чем-то спросила Кэррола, и снова невнятно.

— Конечно, слышал. Новая штуковина… А где перно? Что, надо сходить вниз в бар?

Вельветы, особо не перетруждая себя, сыграли еще несколько вещей. Бриджит достала из кармана горсть колес.

— Транк? — заинтересовался Джим. — Какой? Туинал? Давай сюда скорее.

Он проглотил, постоял-поозирался и потом сообщил: «Ой, мне надо спрятаться. Тут вокруг люди» — и свалил. Вельветы закончили программу композицией «After Hours», Джим нашел небольшое помещение, надавил кнопку и дематериализовался.

ЙЁЁЁЁООПСЗДЬ! Его атомы засосало в струю, и он вернулся.

— Ну? Удачно? — спросил адмирал.

— Потрясающе! Попал на новую программу Velvet Underground, бодро играют.

Рядом находилась секретарша адмирала, наверно, пришла в его отсутствие.

— Какое совпадение, — заметила она, — мой сын очень интересуется этой поп-группой. В общем… я ему недавно составила каталог всех их концертов с помощью прибора межвременной картографии. Убила почти час, получилось от их, гм, тура «Up Tight» в феврале 66-го до последней вылазки в 1970 году и, разумеется, все их последующие составы.

— Можно посмотреть распечатку?

Секретарша подошла к шкафу с бумагами, вынула толстый перегнутый рулон телетайпа и протянула Джиму.

— Здесь еще все соло-проекты, потому такой большой.

Джим пробежался по нему: «Хммм, ндааа, 23 августа 1970 года, наверно, туда я попал или попаду. Мне повезло. Если верить бумагам, следующий раз они будут играть только через двадцать лет. Ну, раз они пока пользуются популярностью, они, должно быть, сочиняют что-то, что зацепит детишек. Мы явно полностью заблуждались по поводу звукового аспекта «The Soft Parade», ни струнных, ни духовых! Это явное отклонение от луча. Невозможно лабать на двух гитарах, басе и ударных!

— Ну, в целом, удачно, Джеймс?

— Ага! Спасибо, пап! Просто здорово, скорее бы остальным рассказать… Думаю, наш следующий альбом будет самым лучшим!

Брайтон Воскресный вечер

Раздался стук, и в дверь зашел Моркемб.

— Я только что встречался с Эдом, — начал он, — и он сказал, что хочет с тобой встретиться, когда ты сможешь. Завтра в пять в «Пище Овоща». Он говорил взволнованно.

— А, —  отвечал  я, закрывая папку, — наверно, ему нужна его пленка.

— Я иду в «Дракон», пойдешь со мной?

— Ыыыыы, вообще-то, мне не стоит, но если мы пару стаканов по быстрому, хуже не будет

— Нда… совсем забыл. Эд тебе передал, — Моркемб вручил мне смятую жестяную фольгу.

— Ого-го! — воскликнул я, разворачивая комок, там лежал жирноватый серый порошок вперемешку с маленькими волокнистыми хлопьями, — Что это за херня? — возмутился я, ткнул пальцем, облизал его и сморщился, — На вкус как, блядь, пепел сигареты смешали с рыбьим кормом. Ебть, Терияки, если не хуже.

— Мне не показалось, что это спид… это то странное говно из коры йохимбе*.

* Измельченная кора из Нигерии. Считается, что йохимбе является афродизиаком, раздражающий мочевой тракт, вызывая ощущение легкого жжения.

Сказал, что это подлечит тебе прибор, просто занюхнешь за час до планируемой ебли. Он нормализует у тебя содержание сульфатов.

— Атлично! Мне нравится, — я спрятал/при-брал порошок, — Теперь пошли убьемся!

— Угу! Мне всегда нравится завершать неделю, блюя и плача…

Когда мы добрались до паба, Робинзон уже сидел там, он был с Тёрнером. Я поставил всем по 1664-му*, осмотрелся, поздоровался и присел.

— Я как раз объяснял Робинзону Теорию о трех углах в панк-роке**, — заявил Тёрнер.

* «Kronenberg 1664» — Популярная в то время марка очень крепкого светлого пива, которое в некоторых пабах продавали в розлив.
** Теория о трех углах устанавливает индексы для составляющих культурных артефактов. В нижеследующей таблице приведены составляющие «образ», «слово» и «звук» относительно времени. «Ф» означает, что доступ к компоненту фиксирован во времени (т. е.доступ осуществляется с заранее известной и фиксированной скоростью) и контакт с ним должен происходить при жестком контроле со стороны артефакта, а «в» означает, что возможность доступа к компоненту контролируется потребителем, хотя та или иная скорость доступа может быть предпочтительней.

Доступ к компоненту, фиксированному во времени осуществляется, таким образом, последовательно, т. е. это реальность, характеризующая последовательным доступом. Реальность, которой свойственен варьируемый доступ, является своего рода реальностью случайного доступа.

Фиксированный во времени компонент имеет, таким образом, последовательный доступ, т. е., является реальностью последовательного доступа. Реальность, обладающая варьирующимся временем доступа, есть реальность произвольного доступа.

— Пожалуйста, давай поговорим об этом… — попросил я.

— Ладно, сперва надо обозначить твое культурное пространство, то есть установить, что ты понимаешь под «панк-роком». «Оксфордский словарь английского языка» (второе издание) определяет его, давай посмотрим… «Стиль громкой и быстрой рок-музыки, которой свойственны агрессивные и нарочито скандальные текст и манера исполнения». Не назовешь адекватным определением даже сцены 76-го год а, к которой оно относится. Оно полностью игнорирует генеалогию, которая, как вы знаете, восходит к песне «Louie, Louie» группы Kingsmen, а ее, по моему мнению, нам следует считать первой панк-композицией во всех смыслах этого слова.

Робинзон и Моркемб кивками выразили согласие — одобрение.

— Первый Закон Панк-Рока: весь панк-рок это «Louie, Louie», но не всякий «Louie, Louie» это панк-рок, — провозгласил Моркемб.

— И, разумеется, сюда относится та сцена, что породила всю эту психоделию и прочую музыку шестидесятых. Теперь нам становится очевидным, почему панк-рок  занимал и продолжает занимать  столь важное место. Потому что с момента своего появления панк-рок пишет саундтрек к бушу всей (белой) молодежи, что следует из определения. Фактически, его воплощение в 76-го  и было  молодежным бунтом. И, конечно, молодежный бунт есть предварительное условие любой революции, это аксиома. К несчастью, все революции, которые сопровождались панк-роком, либо впоследствии уничтожили сами себя, либо выдохлись, но я полагаю, что это служит иллюстрацией живучести панк-рока по сравнению с мимолетностью идеологической революции.

— Второй Закон Панк-Рока:, — провозгласил Моркемб, — панк-рок нельзя ни создать, ни уничтожить.

— Именно! Но, все-таки, для наглядности мы со скрипом примем определение Оксфордского словаря, поскольку, как вы увидите, оно упрощает вопрос, который в противном случае проиллюстрировать было бы сложнее.

Я отправился еще за пивом, остальные прервали разговор, чтобы закурить, посетить сортир и прочее. Когда мы все снова собрались, Тёрнер заговорил снова:

— Так вот… Каждый культурный артефакт обладает качествами образа, слова и звука…

— Только давай обойдемся без этого сраного Барта*…, — возмутился Робинзон, — у меня нет времени выслушивать этот, бля, высокоинтеллектуальный бред. Никогда не читал это дерьмо, правда, один раз взял в руки «Мифологии», но только потому, что там были сиськи… не… на фиг… мне вспомнились «Способы видения»… Джон Берджер, не важно, извиняюсь. Все это лажа. Мы же говорим о панк-роке…

* Ролан Барт

— Охуительно правильно! — заявил Моркемб.

— Нет, нет, не беспокойтесь… Я про другое, — заверил нас Тёрнер. — Так, на чем я остановился? Да… Все культурные артефакты обладают качествами образа, слова и звука, разными способами объединенными и взаимодействующими. В данных терминах, книгу делают не бумага, чернила и прочая фигня, но ее слова и оформление обложки; картина есть образ на холсте, но при этом ее название является проявлением словесного аспекта; тоже самое — скульптура, только это пространственный образ, фильм, кино, которые вас цепляют, представляет собой самую сложную из известных на настоящий момент комбинаций, настоящий gesamkunstwerk*.

* Термин немецких экспрессионистов, означающий произведение искусства в целом.

Его образный аспект составляет визуальный ряд, звуковой аспект — уместный саундтрек со всеми звуковыми эффектами, музыкой и прочим, сюда же относится звук произносимых слов, особенно если это одна из европейских поделок, в которую ты не врубаешься, и, сами понимаете, содержание диалогов составляет словесный аспект. Наконец, самое важное, в пластинке звуковой аспект это музыка, образный — коробка, наклейка и внутренняя коробка, даже когда это просто вкладыш компании звукозаписи, а тексты в данном случае представляют собой словесный аспект. Вы следите за ходом моих рас-суждений?

— Угу-угу.

— Так вот, каждый из аспектов имеет спектр от большей до меньшей степени панка, если пользоваться определением Оксфордского словаря. А у некоторых групп в каких-то аспектах панка больше, чем у других. Это можно продемонстрировать вот такой таблицей. Мы ставим в колонке «О» минус (-), обозначая менее панковый образный аспект, или плюс (+), обозначая более панковый образный аспект. То же самое в колонке «С» — словесный аспект, и колонке «3» — звуковой аспект… Теперь, исходя из того, что под наше определение попадает британский панк конца семидесятых, равно как и наша градуировка, я постарался выбрать подходящие команды, но нам надо допустить натяжки в паре пунктов… Включение здесь не просто механическое:


Таблица 1

Культурно-пространственные отношения

— Начнем с The Dammed. Их первый альбом представляет собой охуительный панк почти по всем аспектам: они не умели играть достаточно быстро, им приходилось обращаться к звукорежиссеру, чтобы он увеличил скорость записи, дабы она звучала достаточно быстро; их тексты отличались невнятностью, никто из них даже примерно не представлял о чем текст «Новой розы»; обложки у них были настолько убогими, что компания нечаянно поместила на оборот фотографию совершенно другой группы. Дерьмовое звучание… Но почти идеальный пример тройного зенита…

Я сказал «почти», потому что их тройной нади-ризм бледнеет по сравнению с Snivelling Shits. Они так и не заслужили должного признания, и за все свое существование выпустили всего один сингл, плюс вышла песня в сборнике Streets, кстати, их лидер был соавтором «Сегодня просто не получается быть счастливым» для The Dammed. Недавно вышел отличный сборник на «Damaged Goods» (FNARRLP3). Там все то, что надо: «(Гш Waiting For Му) Crossroads»; «I Can’t Come»; «Et Moi! Et Moi! Et Moi!»; «I W&nna Be Your Biro»; «Bring Me The Head Of Yukimo Mishima»; «Only Thirteen»; «Terminal Stupid»; «isgodaman?». По-настоящему вдохновляюще… погром в сонном царстве… От таких талантов кровь идет из жопы… Невозможно описать словами…

— Ага, я понял.

— Ой, извиняюсь. Так вот… Остальные говорят сами за себя. The Clash и Pistols, несмотря на то, что стали квинтэссенцией панк-группы 76 годы, и те и те располагали методикой, которая интеллек-туализировала, по меньшей мере, их словесный аспект, даже если только рассматривать задним числом. И самая большая наколка, разумеется, в том, что они вообще могли играть. Благодаря обложкам, их первые альбомы остаются образцом традиционного панк-дизайна. Некрасивые, конфронтационные, но в разумной степени конструктивные и…

— Да, да, да…, — закивал Робинзон.

— Заткнись, это хорошо, — остановил его Мор-кемб.

— Видите ли, — продолжал Тёрнер, — в культурном пространстве все относительно. Если бы вы задумали сделать запись, лишенную слов или звука, и положить ее в коробку из чистой бумаги, вы получили бы не артефакт с тремя нулевыми аспектами, а скорее, артефакт с теми абсолютными аспектами. Возможно, причина в том, что наша культура ориентирована на потребителя и к молчанию и незаполненности относится с презрением.

— Угу-угу.

— Теперь следующая стадия заключается в том, чтобы проранжировать примеры более строго, на цифровой шкале установить точно, каким образом панк становится артефактом. Конечно, приходится быть субъективным насчет того, положительной или отрицательной оценки по шкале застуживает фото, текст или мелодия, но если вы сравниваете за раз один аспект с другим, это становится яснее. Несомненно, можно брать образцы с помощью опроса общественного мнения и тому подобного, чтобы установить среднее отклонение и степень статистической достоверности своих данных. Таким образом, ваше субъективное восприятие становится объективным… Вы следите за ходом рассуждения? По очень приблизительной шкале от —5 до +5 наша таблица приобретает следующий вид:


Таблица 2

Культурно-пространственные координаты

— Затем существует достаточно интересный опыт, который мы можем проделать и вычислить «коэффициент панк-рока» для каждой из групп, который принято обозначать КПР. Мы можем ввести его в таблицу:


Таблица 3

Культурно-пространственные координаты в соотношении с КПР

— Гммм… — вмешался я, — можно провести интересное исследование и вычислить формулу, связывающую размер денежного дохода группы с показателем каждого из аспектов.

— Я уже провел кой-какую работу в этом направлении, но пока никаких конкретных результатов. В любом случае, мы имеем трехортогональный знак. Теперь представьте себе трехмерный график, по одной оси на каждый аспект, все расположены друг к другу под прямым углом. Потом наносим каждую координату на соответствующую ось трехмерного графика и получаем культурно-пространственное положение данной конкретной группы. Например:


Рисунок 1

Культурно-пространственное положение группы The Adverts

— Это общее представление, но есть маленькие нюансы. К примеру, давайте взглянем, как позиция Wire менялась с течением времени. Таким способом мы получим данные и для их более поздних работ:


Таблица 4

Культурно-пространственные координаты для группы Wire (1977—79)

— Теперь мы можем внести все координаты в наш график и провести сквозь них траекторию наилучшего соответствия:

— Будь у нас компьютер, мы смогли бы анимировать изображение и увидеть, как культурнопространственное положение группы менялось со временем. И могли бы, учитывая изменения в составе группы, посмотреть, как положение меняется в соответствии с…

— Да, — сказали мы.

— Или мы можем построить один график для двух групп… Это интересно, потому что такая группа, как Ramones, выпустившая море альбомов, в конце концов, занимает меньший культурно-пространственные объем, нежели, к примеру, Wire, записавшая все три.


Рисунок 2

Культурно-пространственная траектория Wire (1977-79)

— Но в некоторых координатах будет наблюдаться большая плотность, — заметил я.

— Правильно, — ответил Тёрнер. — И станут ли эти координаты вместе оказывать заметный гравитационный эффект на свое окружение? Напрашивается множество подобных выводов, некоторые из них до сих пор неясны. В любом случае я просто придумал эту теорию по дороге сюда.

— И предполагаю, твоя теория приложима не к одному панк-року? Ведь имея другое определение, возможно классифицировать что угодно в этих понятиях…

Тёрнер ошарашенно глядел на меня: — Да… полагаю… Гипотетически… Но кому до этого дело?

Вдруг мы выпили еще десять 1664-го, нам поплохело, мы развопились, а потом отправились домой.

* * *

На следующее утро я встал, навел лоск, проглотил солей, посрал, принял душ, побрился, наполировал до блеска ботинки и затем занюхал продукта. Йохимбе оказался не столь мерзок, как ожидалось, я и хуже засовывал в нос. Потом отправился позвонить Сэди. Она жила неподалеку, и солнце сияло, когда я шел по променаду к городу; велосипедисты, скейтбордисты и роллеры курсировали мимо меня по обеим сторонам и во всех направлениях, а я любовался допплеровскими сдвигами*.

* Изменение длины или частоты волны, наблюдаемое при движении источника волн относительно их приемника.

Подойдя к ее дому я позвонил в модный домофон, каких больше нигде не имелось, им служил обломок булыжника, которым ты колотил в дверь.

— КВАРК? — спросили у меня.

— МИКСЗ КВАЙ! — ответил я, и входная дверь, звякнув, открылась.

Я поднялся на три пролета к ее квартире, где у открытой двери она поджидала меня в прозрачном черном декольтированном платье, по-моему, кружевном. Сквозь него все прекрасно просматривалось, и я понял, что йохимбе превосходит все ожидания.

— Заходи, пожалуйста, — пригласила она.

Комната оказалась потрясающей. Я с тех пор, как я покинул свой дом, не видел чьего-либо жилья, а лишь одни заведения, куда люди ходят, пока пабы закрыты. Там стояли телевизор, видеомагнитофон, раздолбанный музыкальный центр с CD-проигрывателем, мебель, лежали ковры и так далее. Еще мне показалось, что картины на стенах висят не только с целью спрятать от лендлорда дыры от попадания бутылок из-под «Пилз». Я узнал «Jours de Lenteur» Танги (1937), «Похищение невесты» Эрнста (1940) и «Сон поэта» Чирико (1915).

— Здорово у тебя, — произнес я.

— Спасибо… Я сейчас…

Я прошелся, разглядывая книжные полки. На одной жесткое чтиво: издания Atlas Press, выпущенные ограниченным тиражом, заголовки с именами Джона Калдера и Гроува, на другой — сплошные французы: издания Minuit и Galli-mard, несколько шикарных томов Denoel/ Pleiade. Я закрыл глаза, снял наугад книгу и открыл ее. Я попал на 320-ю страницу второго тома «Oeuvres Complets» Альфреда Жарри. Раздел назывался «La Chandelie Verte» («Зеленая свеча»), избранная публицистика. Я шлепнулся на скользкую белую кожаную кушетку и перевернул страницу на начало статьи. И как раз вошла Сэди.

— Я куда-то задевала помаду для сосков, — объяснила она, — При таком раскладе, мне кажется, без нее… никак.

— Ну, ыыы… Да, я тоже так считаю, — ответил я, когда она уселась совсем близко ко мне.

— Что это у тебя? — продолжала она, — не думала, что ты франкофил.

— Я? Я, блин, омнифил.

— Посмотрим…

Она взяла у меня книгу и стала читать:






* Посмертные почести
Вот-вот готова свершиться чудовищная ошибка правосудия, под которой мы имеем ввиду признание виновным г-на Оноре Ардиссона, либо его заключение в лечебницу для душевнобольных. Нам представляется важным выяснить мотивы, более весомые, нежели закон, которым следуют даже судьи, на свой лад совершая насилие. В конечном счете законники, в мудрости своей, не имеют ничего против насилия над трупами: об этом ничего не сказано ни в одной из статей Уголовного кодекса, что равно, насколько нам известен смысл Уголовного кодекса, его одобрению.

В этом законодатели, как и везде, выражают свое согласие с представлениями добродетельных граждан, которые они скрупулезно записывают в документах. Однако, большинству налогоплательщиков практика насилия над трупами знакома лишь в поверхностной, выставляемой напоказ форме. Каждый раз, когда им представляется возможность видеть на одре тело — жены, супруга, отца, матери или ребенка — они считают своим долгом запечатлеть, согласно священной формулировке, «последний поцелуй на ледяном челе почившего», но следует с прискорбием признать, что лишь немногие из них осмелились бы зайти дальше, отдавая дань почившему, сколь естественным это не покажется, например, в случае утраты супруга или супруги. Едва ли подобные черствость и сдержанность в проявлении чувств простительны, объясняя их страхом перед тем, кого больше нет в живых, который проистекает из отвращения к мертвой плоти, выработанного веками человеческими животными в связи с обычаем приготовления пищи. Неужели кулинарные традиции за тысячи лет своего существования оказали влияния даже на любовь? Как бы там ни было, осознавая наносимое мертвым оскорбление, живущие заставляют себя смягчать его подарками, цветами и венками, сопровождая их громкими заверениями любви, которую никогда не доказывают. Не удивительно, что г-н Ардиссон, работая могильщиком, возмутился этими лживыми предписаниями и решил показать пример, который должен был бы продемонстрировать всякий достойный человек, проявляя любовь к умершему человечеству самым недвусмысленным способом.

Занятие любовью с мертвецом всегда считалось высочайшей степенью проявления святости и морали. Не станем напоминать об обычае некоторых народов хоронить живого супруга вместе с почившей второй половиной, просто отметим его следы в нашей жизни, когда овдовевший не вступает в повторный брак в течении определенного времени. А ведь эта отсрочка свидетельствует лишь о том, что в это время он может вступать в сексуальные контакты только с умершим. Наверно, это был примитивный способ измерять срок, предшествующий разложению трупа. Папы всегда являлись горячими сторонниками такого посмертного союза, предпочитая даже не устанавливать для него сроки, что помимо прочего объясняет их вечное неприятие развода, с помощью которого муж и жена уклоняются от исполнения супружеского долга на том свете.

Современная наука доказала ненужность подобной строгости и бесполезность с точки зрения воспроизведения рода сексуальных контактов через три дня после смерти. Спустя это время мужское тело теряет способность к оплодотворению. На практике судебная медицина ограничивает данный период еще больше, и покойника «вырывают из родимых объятий» спустя сорок восемь часов.

Если совокупление с мертвецом есть вещь столь прекрасная, что заставило судей, считать г-на Ардиссона преступником или сумасшедшим, мешая тем самым честным людям следовать его примеру? Причин две:

1. Насилие над трупом является, согласно некой извращенной прихоти Воинского устава, основанием увольнения со службы. Мы признаем, что наша любовь к Родине возмутится, при мысли, что кое-кто, возможно прискорбно большое количество, из новобранцев предпочитают несколько минут, проведенных на кладбище, трем годам в казармах. Как бы производители и продавцы трехцветных лент не сменили свое ремесло на более прибыльное поприще поставщиков трупов недавно умерших или похороненных девушек. Старшие воинские чины встревожились и потихоньку оказали давление на судей г-на Ардиссона.

2. Не менее бурное негодование высказали молодые девушки на выданье, испытывающие естественную ревность.

По поводу последнего г-н Ардиссон возразил лично следующими словами: «Я не мог общаться с живыми девушками и потому был вынужден брать мертвых». Мы не верим, что здесь г-н Ардиссон выразился со своей обычной правдивостью. Намерение г-на заключалось в данной ситуации, прежде всего, в том, чтобы УГОДИТЬ СУДЬЯМ. Если судья на самом деле разделяет точку зрения закона, как предполагал в простоте душевной г-н Ардиссон, он должен отдать предпочтение — если только он не лукавит, чего мы осмелимся предположить — насилию над трупом, санкционированному законом, перед насилию над живыми людьми, которое недвусмысленно запрещено, если только оно осуществлено не по договору или согласию. Кроме того, г-н Ардиссон любил принести к себе домой отрезанную голову юной девушки для «любовного десерта», как очаровательно выразился писатель. Смерть девушки была необходимым условием, иначе он испортил бы себе сладкие излияния предварительным насилием. Да, г-н Ардиссон изо всех сил пытается угодить судье, но чего хочет сам судья. Его притязания туманны и непоследовательны и удивительным образом стремятся смутить честных людей, к коим относится г-н Ардиссон. И таким образом, судья мог бы достичь своей тайной цели, а именно признание невменяемым и интернирование сего добродетельного гражданина.

Когда клевые чиксы говорят по-французски, у меня всегда встает, и я провозгласил: «Когда клевые чиксы говорят по-французски, у меня всегда встает».

И тогда, придвигаясь теснее, Сэди заметила:. «Правда? Вот интересно…»

И тут я провозгласил: «Короче! Типа! Давай раздеваться и ТРАХАТЬСЯ!» или что-то вроде этого. Наши губы незамедлительно врезались друг в друга, языки, словно змеи, переплелись, зубы врезались так, что искры разлетались, и все прочее. Тут я запустил руку ей куда-то под платье, она так прикольно дышала со звуком  гнрр, гнррр , мы немножко друг по дружке пошарились и вскоре приняли более или менее горизонтальное положение. Я задрал ее коротенькое черное платье, на ней оказались чулки и пояс, тоже черные. К этому времени она уже успела расстегнуть мне ремень и занималась ширинкой, она сняла с меня ботинки так, что я даже не заметил, что в некоторой степени свидетельствовало о наличии определенного опыта. Я стянул с нее лямки платья и распахнул молнию одним (почти) плавным движением, и оно сбилось у нее на талии. Ее пупок отличался особой прелестью, напоминая розу, или точнее те розовые цветки из сахарной глазури, которыми украшают свадебные торты. Я присосался к нему языком, и, определенно, даже на вкус он был сахарным. Налицо совместный эффект Сэди и йохимбе. Мой член успел налиться кровью и сделаться похожим на маленький цеппелин, чего с ним давно не случалось. Здесь Сэди сделала то, на что я надеялся, а именно: нежно отвела назад крайнюю плоть и стала лизать и целовать пульсирующую пурпурную головку, пока забрызгал все своим залпом, но сверхчеловеческим усилием я сумел сдержаться и переключил внимание на процесс снимания ее трусов. Под прозрачным черным кружевом я едва различил нежные крохотные волоски, но когда я стянул его вначале по одной длинной и стройной ножке, а потом по второй, я подивился их цвету и густоте. Они были желтого, почти серебристого оттенка, наподобие белого золота, при этом мягкие и пушистые, как бархат. Я раздвинул ей ноги и чмокнул пизду. Ее розовые влажные складки напоминали мне то светло-вишневые масляные краски, то теплое бланманже времен начальной школы. Тем временем, у Сэди из выреза платья высунулись сиськи, и она терлась сосками о головку моего члена. Они были того же оттенка, что ее губы, и очень длинные и очень-очень упругие. Потом она очень хитро и по-особому выгнулась, мы перевернулись, в этот момент она срывала с себя платье и остатки моей одежды. Я пристроился на ней и направил моего вздувшегося бычка в стойло. Она тихо застонала, когда я вошел в нее, потом я поддал жару, и мы перешли к отбиванию незамысловатого ритма в образовавшихся топях. Спустя несколько минут я ощутил нарастающее изнутри нее приближение оргазма, похожее на звуки в конце «А Day In The Life», но тут в момент, который я счел ответственным, она проговорила что-то вроде: «ВЫЕби… меня… в… ммм… жопу», чему я очень удивился, ведь у нас первое свидание и так далее. Но я человек просвещенный, и раз она хочет, чтоб я выеб ее в жопу, кто я такой, чтобы возражать? И тогда я вытащил член и прикоснулся им к ее маленькому коричневому анусу, она что-то пробурчала, потом стиснула мне ягодицы и протолкнула меня к себе в проход. Оно оказалось довольно тесным, казалось, что трахаешь, скорее, твердую какашку, а не очко. Она мотала головой из стороны в сторону, пока я продвигался вглубь, а ее золотые локоны разметались по подушке. Потом она опустила руку пониже и робко дотронулась до клитора. Результат последовал незамедлительно. «Ооох», — взвыла она, а потом: «Нггггг… Вррррг», и ее анус волнообразно сжался и буквально высосал сперму из моей мошонки одним удачным рывком и затем резко, словно катях, вытолкнул член. Она продолжала биться и брыкаться по постели, когда я полуосознанно притянул губы к ее губам, не сумев различить, где кончается поцелуй и начинается беспамятство.

Аллея, по которой мы шли, была обсажена персиковыми, вишневыми, айвовыми, миндальными деревьями, одни из которых были карликовые и подстриженные странными формами, другие, свободные, были разбросаны группами и простирали во все стороны свои длинные ветви, отягощенные цветами.

Одна маленькая яблоня, ствол, листья и цветы которой были ярко-красного цвета, изображала пузатую вазу. Я заметил также одно замечательное дерево, называемое грушевым, с листьями березы.

Оно стояло, как удивительно прямая пирамида, вышиною в шесть метров, и от очень широкого основания до остроконечного конуса было так покрыто цветами, что не было видно ни листьев, ни ветвей.

Бесчисленные лепестки беспрестанно облетали, между тем, как другие развертывались, и опавшие летали вокруг пирамиды и медленно ложились на аллеи и лужайки, покрывая их, словно белым снегом.

А издали несся нежный запах шиповника и резеды. Потом мы проходили мимо больших кустарников, мелкоцветных денций, мимо широких розоватых липострин, с бархатными листьями, с большими перистыми метелками белых цветков, напудренных серой.

На каждом шагу для глаз была новая радость, сюрприз, которые заставляли меня вскрикивать от восхищения. Здесь виноградная лоза, замеченная мною в горах Аннама, с широкими светлыми листьями, неправильно изрезанными и зазубренными, так же зазубренными, так же изрезанными, такими же широкими, как листья клещевины, обхватила своими завитками огромное мертвое дерево, поднялась до верхушки и оттуда опускалась каскадами, водопадами, лавинами, покрывая всю растительность, распускающуюся внизу между сводами, колоннами и нишами, образованными ее обломанными ветками.

Там стефанандр раскинул свою оригинальную листву, всю испещренную полосами, которые восхищали меня переливами всевозможных цветов, от густо-зеленого до голубовато-стального, от нежно-розового до грубо-пурпурного, от светло-желтого до темно-охрового. А рядом группа гигантских вибурнумов, вышиною с дуб, покачивала большими снежными шариками на конце каждой ветки.

Местами, стоя на коленях в траве или взобравшись на красные лестницы, садовники заставляли ломонос виться по тонким бамбуковым палкам; другие обвивали ипомеи, калистегии по длинным и тонким подпоркам из черного дерева. А повсюду, по лужайкам, лилии выставляли свои готовые расцвести стебли.

Все эти деревья, кусты, группы, отдельные растения с первого взгляда, казалось, были разбросаны случайно, без метода, без плана, только по воле природы, только по капризу жизни. Заблуждение. Напротив, посадка каждого растения была старательно изучена и подобрана для того, чтобы цвета и формы дополняли друг друга, увеличивали ценность один другого или для того, чтобы использовать планы, воздушные побеги, цветные перспективы и увеличить ощущение, комбинируя декорацию.

Самый скромный цветочек, так же как самое гигантское дерево, самой своей посадкой способствовал непреклонной гармонии, сочетанию искусства, действие которого было тем поразительнее, что здесь не чувствовались ни геометрическая работа, ни декоративное усилие*.

* Октав Мибро. Сад Мучений.

* * *

Проснувшись, я обнаружил, что кто-то, лежа на мне валетом, слизывает семя, анальные и вагинальные выделения с моего стремительно отвердевающего члена. Это была Сэди, и тогда я в свою очередь стал целовать и надраивать ей очко, и она одобрительно выгнулась. Ее попка отличалась интересной текстурой и своей мягкостью явно была обязана предыдущему опыту содомии.

Затем я переключился на ее вагину. Раздвинув пальцами половые губы, я то целовал, то лизал ее клитор и пил из пушечки, то и дело выстреливающей струйкой нектара. Она, похоже, возбудилась от этого и принялась обрабатывать мой член с невиданной энергией. Ее груди скакали по моему животу, соски затвердевали от прикосновений к тазовым костям. Она умела делать его глоткой, умудряясь захватывать мой прибор целиком так, что снаружи осталось уже немного. Когда мое возбуждение возросло, я раззадоривался, и амплитуда обратной секс-связи возрастала в геометрической прогрессии. Я успел осознать это, как она издала звуки «уух… уххх…», и начались неизбежные удары оргазменного приступа. «Уух, стх, ннн…», — выла она. Смысл был очевиден, но я заинтересовался ходом дальнейших событий и в интересах эксперимента продолжил кунни-лингвистический опыт, от чего ее оргазм все больше и больше усиливался — реальное извержение девичьего сока хлынуло из ее соковырабатывающих желез, и, упиваясь им, я все острее чувствовал неизбежность собственного оргазма. Бедная Сэди уже всхлипывала и тужилась, но все-таки храбро отсасывала, но вдруг она вдруг отчетливо вскрикнула: «НЕТ!» и поток мочи вырвался у нее из урины. Тут (а) чтобы она не обос-сала весь диван, (б) из любопытства (в) не понимая, что делаю, будучи на грани самоуничтоже-ни я, начал глотать золотую струю. К моему приятному удивлению, она отличалась чудесным вкусом, напоминавшим коктейль из подогретого вина с пряностями/шампанского, если такой существует, даже слегка шипело. Но получился фонтан, причем такой мощный, что я поперхнулся, мне залило глаза и нос, показалось, я прям на месте захлебнусь и умру, что впрочем не столь уж плохо, и тут она очень трогательно всхлипнула, я не устоял и пустил сссссструуую-юю ей в рот. Вышло тоже немало, но она величаво проглотила все и тщательно слизала остатки. Она явно не до конца контролировала собственные функции, поскольку тут же извергла мне на лицо говно, перепачкав меня зарядом, который я до этого в нее загнал. Жуткая иллюзия, что молофье, ушедшее в один конец, вышла из прямо противоположного. Разумеется, ее какашка пахла фиалками. Она обернулась, поцеловала меня и проговорила: «Извини, я не поняла, что произошло».

А я ответил: «Радость моя! Радость моя!»

Тут я заметил, как часы у кровати показывают 16:50. Я был влюблен, но если я не приду в «Пищу Овоща» через десять минут, мой лучший кореш сломает мне ноги. Ну, не обязательно сломает, но может.

— Мне пора уходить! — вскричал я, одновременно выпутываясь из объятий Сэди, убегая в ванную, заскакивая в горячий душ на тридцать секунд, писая, причесываясь и запрыгивая в одежду Мы довольно апатично поцеловались, и я скатился по лестнице, оставляя любовное гнездышко в воздушном потоке. В спешке я обул ботинки не на ту ногу. Путь истинной любви никогда не бывает легким.

Я ворвался в кафе как раз, когда Эд оттуда ретировался.

— Ёё! — воскликнул он, — думал, ты не придешь…

— Ничто не остановило бы меня, — заявил я, правда, сломанные ноги вынудили бы меня притормозить, — товар остался дома.

Джэг Эда стоял на обочине у Городской ратуши. По неизвестной причине его никогда не трогали буксировщики, сколь неловко он бы не припарковался. Я поинтересовался у него на сей счет.

— Везет, — ответил он.

Как нарочно, едва мы сели в машину, сзади нарисовался один из этих страшных бело-голубых тягачей и подождал, пока мы отъедем. Водитель улыбнулся и помахал нам рукой. Его золотые пломбы безжалостно сверкнули в зимнем солнечном свете почти так же ярко, как «ролекс» у него на запястье.

Мы подъехали к дому, я зашел и забрал чек и пленку из тайника под кучей гнилых продуктов на

кухонном столе, а потом Эд отвез меня к себе и угостил кофе.

* * *

— Тебе сейчас, наверно, интересно знать, зачем я послал за тобой, — провозгласил Эд, — Ну, скажу, что просто столкнулся с большой халтурой на некоторых,  гм , «подписках», ты меня понимаешь. И как раз сегодня наткнулся на кое-каких любопытных субъектов, занятых вынюхиванием, сующих свои незаконные носы в… ничего такого, всего-навсего пара-другая шпионов, но я должен поторопиться… Надо обеспечить прикрытие для моей деятельности совсем ненадолго, и мне пришла такая идея… Я прикрою криминал, занявшись звукозаписью.

— ? — спросил я, не догоняя.

— Хочу выпустить… как их теперь называют… АЛЬБОМ!

— Ух ты! — воскликнул я, — Клево! Они просто охренеют от радости! Но… я думал, у тебя сложилось насчет их коммерческого потенциала?

— Дааа. Моркемб гений, и они, несомненно, выдадут охуительный панк-рок… такой, что коммерческое самоубийство 100 % гарантировано…

— И?

— Тем лучше! В том то и дело! Таким образом, прибыли от порнухи будут полностью съедены, и чуваки из полиции нравов не смогут ничего заподозрить!

— И ты собираешься просто выкинуть лаве на эту затею? Не знаю, но по-моему, не слишком удачное предприятие.

— Агаа, и здесь я задумал одну хитрость! Понимаешь, я планирую отдать фирму супернадежному мега-продавцу на гарантию.

— А это сложно сделать… а?

— Ну, для этого-то я тебя позвал. Что тебе известно о группе \felvet Underground?

— Популярная книга о сексуальной развращенности некого Майкла Лея с предисловием главного менеджера Луиса Берга, издание «Macfadden Books» 1963-го года. Немыслимая вещь. Шокирующая и удивительная. Но как популярное исследование о сексуальной развращенности настоятельно рекомендуется каждому мыслящему взрослому индивиду.

— Группа! Группа!

— Группа! Без тебя знаю! Так вот, первым релизом Лу Рида стала песня итальянских иммигрантов «So Blue» или «Leave Her For Me», записанная вместе c The Shades в 1958 (студия lime 1002). Потом он поступил в колледж, где встретил Стерлинга Моррисона. В конце 1964 Рид ушел из колледжа, замутил с Pickwick и выпустился в сборнике под названием «Soundville» (Design DLP187). Там он участвовал в записи

треков «I’ve Got A Tiger In My Tank» и «Cycle Annie» под именем Beachnuts и «You’re Driving Me Insane» в Roughnecks. Его следующим синглом был «(Do) The Ostrich» или «Sneaky Pete» c группой Primitives (Pickwick 1001), который стал маленьким хитом, и Пиквику пришлось собирать группу для выступления на телешоу Дика Кларка American Bandstand и местных гастролей, именно там Рида познакомили с Джоном Кейлом. Последней вещью пиквикского периода стала омерзительная «Why Don’t You Smile Now?» на стороне В, песня неридовская, All-Night bikers (Round Sound 1). Кстати эту вещь перепели Downliners Sect в альбоме «The Rock Sects In».

— Все эти вещи можно достать?

— Не совсем. «(Do) The Ostrich», «Sneaky Pete», «Cycle Annie» и «So Blue» выходили на полуофициальном альбоме «Etc» (Plastic Inevitable Records FIRST1), либо тебе придется раскошелится на тройной «Everything You Ever Whnted To Know About The \felvet Underground».

— Гммм…

— Так вот, Рид и Кейл задействовали Стерлинга Моррисона, который знал брата Морин Такер, у которого был усилитель, и он, в смысле брат Морин Такер, сказал, что они могут им воспользоваться, если одолжат его сестрице барабан. Тогда приятель Кейла по предыдущей группе Тони Конрад отыскал экземпляр вышеупомянутой книги в загашнике «Bowery», и с этого места начинается история. С того начального периода осталась масса невыпущенных треков — «А Sheltered Life» с единственным известным соло Рида на казу* плюс две версии «Неге She Comes Now» и вариант «Guess Гт Falling In Love» со словами/текстом.

* Духовой музыкальный инструмент.

— И где они?

— Они все на американском бутлеге 1984 года «Orange Disaster», кроме последнего, который на «And So On» и также в коробке, ошибочно названной «Fever In Му Pocket». Еще на «Orange Disaster» есть репетиция Макса «Walk It As You Talk It», который можно найти только в коробках.

— Угу-угу.

— Извиняюсь, я забежал вперед… На чем мы остановились? Начало 66-го… Именно тут появляется Энди Уорхол, понимаешь, в то время он занимался ночным клубом и Вельветы составили часть антуража его «Взрывной Пластиковой Неизбежности»… название позаимствовано из амфетаминовой болтовни в аннотакции к альбому Боба Дилана «Bringing It Back Ноте». Уорхол познакомил их с Нико, которая, как ты, наверно, знаешь, спела с ними несколько песен и Джерардом Маланга, который отплясывал с ними на сцене странные, не совсем пристойные танцы. Также Уорхол поднял для них лаве на запись первого альбома. Нарыть веши того периода сложно, в их числе «Noise», вышедший в сборнике «The East Village Other Electric Newspaper» (ESP1034), и флекси, вышедший вместе с «Index Box» Энди Уорхола, оба есть на «Etc». Затем появился «Loop», еще один винил, на сей раз с кассеты «Aspen» (декабрь 1966), он есть на «And So On» (Plastic Inevitable Records SECOND1). Еще представляет интерес версия с альтернативным текстом «АН Tomorrow Parties», выпущенная под австралийским давлением на первом альбоме, а также на CD.

— Правда, их винилы совершенно безумные?

— Да. Винил «Index» представляет собой треп Рида и Ингрид Суперстар на четыре с половиной минуты. В «Noise» соединены свадьба Люси Джонсон (дочери тогдашнего президента) и народа с Фабрики, a «Loop» — это звуки, издаваемые Джоном Кэйлом, когда он крутит усилитель на тише-громче, что опережает Metal Machine Music на девять лет.

— Ага, и все они есть в полном издании?

— Первый диск, вторая сторона.

— Мммм…

— Как ни странно, единственная студийная купюра на альбоме «White Light/White Heat» — не особенно интересная альтернативная версия заглавной песни, так что переходим сразу к третьему альбому, ыыыы… Перед тобой два варианта «Ride On The Sun», в каждом гениальный вокал, знаешь, такой здоровский эффект, когда Рид откашливается перед второй., с ума сойти. Здесь же купюра «Beginning То See The Sun», с интересными, более отчетливыми бэк-вокалами и сумасшедшими гитарами. Все треки есть на долгоиграющей «US 7». Со студийными записями все. Теперь… по поводу концертных…

— Опа! Может, достаточно?

— Ладно, если считаешь, что обойдешься без «Live ‘68» с заглавной композицией «What Goes On», отличающейся исключительно гадкой гитарой, там же «Move Right» с текстом. Неудобоваримый австралийский бутлег, всего экземпляров 500, стоит приобрести! Дерьмовая обложка, зато аннотация отличная, там даже сказано про форму и размер округа, так что может вообразить всю си-туевину, сидя у себя на хате.

— Вообще-то, — начал Эд, — я сначала хотел все это дело переиздать, но один мерзкий америкашка меня опередил. Присобачил довольно милую обложку и переименовал в «Up-Tight».

— Ладно… а как насчет того жутко долгого «Sweet Sister Ray» в La Cave в апреле 68-го? Наберется на целый альбом…

— Не, слишком насыщено, чтобы хорошо продаваться…

— Ты просто не имеешь права проигнорировать «Venus In Furs» и «Heroine» с саундтрека EPI, т. е. «Poor Richard’s Chicago», июнь 66-го, на вокале Ангус Маклайз и Кейл, в то время как Рид болел гепатитом.

— Слушай, студийных проектов навалом, давай остановимся на них.

— Хорошо, что ты выбираешь? Все крайне запутано.

— Мммм. Но ведь треки на большинстве бутлегов выходили и на официальных релизах, да?

— Надо думать. Проблема в том, что Верв выждал двадцать лет, прежде чем выпустить «VU» и «Another View», подчистив вместе все хвосты, впрочем, наберется еще минимум на альбом.

— Во! «Первоклассные обрезки»! Название — полный атас!

— Иди в жопу! Дерьмовое название… о чем я? Лучшее, собранное со всех старых бутлегов. Сделать подборку — это дорогостоящая и кропотливая работа. На каждую вещь существует куча версий, если хочешь знать.

— Так вот в этом моя идея… сделать четкий сборник невыпущенного материала… Аааа, слушай, как ты насчет того, что мы начнем с пиквик-ских треков на первой стороне…

— «Leave Her For Me» 2:13, «So Blue» 2:08, «Why Don’t You Smile Now» 2:28, «The Ostrich» 2:27, «Sneaky Pete» 2:10, «Cycle Annie» 2:20, «I’ve Got A Tiger In My Tank» 2:08, «You’re Driving Me Insane» 2:20. Итого 17:54, можешь еще что-нибудь впихнуть. Хочешь, треки с винила?

— В жопу эту интеллигентскую тягомотину! Ианк-рок!

— Ништяк!

— Туда же вклиним радиорекламу третьего альбома.

— Че?

— Она есть среди прочего на «And So On»… Как раз заполнит вторую сторону…

— Вот и приплыли! — провозгласил Эд и взмахнул принесенным мною свертком, — Именно… — произнес он, разворачивая его и доставая на свет солидного вида катушечную пленку, — это ты мне и принес.

— Нет… — возразил я, — конечно, нет…

— Нндааа! Сто пудов! Их парижское выступление в старом составе на Фонде Картье пятнадцатого июня 1990 года…

— Эти «Songs For Drella» Лу Рида с Джоном Кейлом?

— Ндааа… А, прикинь, Мо Такер и Стерлинг Моррисон сидели в зале… Рид и Моррисон уже несколько десятков лет терпеть не могли друг друга, в чем и заключалась основная проблема.

— Правда, что это был конфликт Рид/Кейл?

— Один из факторов, но он оказался решающим, когда Уорхол дал дуба…

— или елки!

— … точно… Все развалилось окончательно с выходом трибьюта и альбома.

— И?

— То, что проблема не в этом. Короче… они, в смысле Рид и Кейл, выступали-выступали на сцене, выступили и решили на бис вытащить на сцену Мо…

— Надо думать! Крутейшая барабанщица за всю историю… барабанов!

— Ага… и самый крутой «Вельвет» в истории Velvet Underground, но причина проблем не в ней. Проблема в конфликте Рид/Моррисон, а Кейл и Мо, с Моррисоном не собачившиеся, полагали, что он посему не при делах. Наконец Рид уступил, и вот в чем все дело. И тогда, когда им всем пришлось решать, какую песню записывать, Рид сперва предложил «Pale Blue Eyes», но поскольку к этому моменту Кейл уже покинул группу, они посчитали, что следует выбрать то, над чем они изначально работали все вчетвером. И тогда они сошлись на «Heroine», остальное уже история.

— И все это случилось на сцене? Между основной программой и выходом на бис?

— Ндааа, к сожалению, их дискуссий нет на пленке.

— Жалко…

— Именно поэтому нам остается просто придумать, что поместить на обложку и какое придумать название, — заметил Эд.

— Знаешь, мне кажется, сюда подойдет что-ни- будь из цикла Уорхола «Знак доллара».

— Ээээхихихихихихи…

— И тогда назови его, к примеру, «Последний аллигатор Вельветов» или «Дежавю»

— Зашибенно! Короче, завтра как следует за это возьмемся…

— Ммм…

Париж, Франция (4850N0220E) Вторник, 6 июля 1971 Утро

Джим был задумчив, он сидел на большом резиновом лебеде-матрасе и изучал эффекты на свое вихляющее отражение, осторожно катаясь мелкой части бассейна к глубокой и обратно.

— Аааа… Хмммм! — изрек он.

Завтра стукнет два года со времени его межвременного экскурса, и виденное им будущее наступило и прошло почти год назад. Замыслы Джима реализовались, раскритикованные в пух и прах The Doors напряглись и записали «Morrison Hotel», выпущенный спустя полгода в феврале прошлого года. То есть, реально альбом предшествовал вдохновившему его концерту почти на шесть месяцев. Критики отозвались неоднозначно, но Джим знал, что он на верном пути. Единственно он беспокоился о том, что народ решит, что «Вельветы» пытаются подражать  им,  а это не совсем справедливо. И для внесения ясности Джим предложить внести больше блюзовых мотивов, что, как он понимал, отделит их творчество от творчества Лу. В результате родился «LA Woman», вышедший всего на два месяца раньше, в апреле. Альбом мгновенно принес симпатии критиков и коммерческий успех, и The Doors вернулись на накатанную дорожку. Но Джима занимали другие темы. Он думал о Нико, он давным-давно ее не видел и не представлял, где она, с кем спит, и так далее. Он только знал, где она окажется 12 сентября 1985 года. Ему пришла идея.

Всего через несколько телефонных звонков и такси до парижского отделения ОСО ВМС США Джим второй раз в жизни встал под хронорупор.

— Вам куда, мистер Моррисон? — спросил молодой лейтенантик у телетайпа.

— Брайтон, Англия, аааа, клуб «Спаз»

Лейтенант отыскал адрес в соответствующем

разделе, потом забил данные, загрузил координаты, все как тогда.

— Дата?

Джим назвал дату.

— Какое вам нужно время?

— Около семи вечера? — Джиму хотелось застать ее одну.

— Ммм, хммм. С момента вашего прошлого путешествия мы усовершенствовали временной дальномер, и хронологическая точность существенно возросла. Погрешность составляет минут пять.

— Ммм, папа не так давно упоминал этот факт, именно он натолкнул меня на мысль. Он и дата на распечатке, которую я видел.

— Я поражаюсь, вы помните все числа спустя почти два года, если вас интересует мое мнение, сэр.

— Ой, не знаю. Не запомни я их, я не запомнил бы и кое-что другое, мне так кажется…

— Ну, у нас все готово. Окей?

— Ага!

БА-БАХ! Кишки тряхануло как в прошлый раз, и вдруг Джим очутился в могильной тишине захолустной моторной лодки, откуда-то из-за помеченной звездой двери доносились звуки сочащейся воды. Джим взял себя в руки и попытался сообразить, как бы открыть ее неосязаемыми пальцами, а потом понял, что можно пройти прямо сквозь нее. Так он и поступил. Вот она Нико! Лежа на грязной постели, она дымила сигаретой, читала книжку «Mills&Boon» и, казалось, скучала. В пепельнице возвышалась груда окурков, рядом с ней никого, она явно давно одна. Несмотря на солидный возраст, выглядела она привлекательно в своей обычной черной водолазке и широких брюках, туфли валялись у кровати.

Неожиданно, без всякой объяснимой причины она отложила книгу и стянула свитер через голову. От шока Джим подпрыгнул, моментально забыв про свою невидимость. Она осталась в простом biistenhalter*, что напомнило Джиму о времени, когда они были вместе. Потом она вылезла из штанов, в белье откинулась назад, взялась за книгу и вернулась к книжке. Джим тяжело задышал, почувствовал у себя эрекцию и бессознательно потрепал себя сквозь брюки, затем расстегнул молнию и вынул член. Он приблизился к кровати и осмотрел ее лицо, постаревшее, изменившееся, уставшее, но знакомое. Свободная рука Нико легла на правый сосок, она погладила его сквозь кружево, и он быстро заострился. Джим стал медленно наяривать, головка успела сделаться скользкой от горячей смазки. Он опустил глаза на лоно Нико, она развела ноги, провела рукой по животу и зашу-ровала пальчиком, для удобства приспустив трусики, и теперь он разглядел ее пизду, не виденную сколько? два года? пятнадцать лет? Джим орудовал с удвоенной энергией. Голова Нико откинулась назад, рот приоткрылся, она облизывала языком зубы, а он слышал деловитые звуки елозящих по слизи пальцев, он слышал все звуки и запахи, чувствовал, что оргазм вот-вот обрушится на него, словно Скаммел сквозь янтарный свет, хрюкнул, изрыгнув три струи, сперва слабенькую, потом сильную, потом опять несильную, последняя забрызгала временной блок управления…

* Бюстгальтер (нем.).

— Еб ты, — ругнулся он, пытаясь перехватить кончину в воздухе, но попадая по большой красной кнопке «ОБРАТНО», одновременно сбивая запретные для прикосновений настройки.

— Ох, БЛЯ! — завопил он, потому что в этот момент его переброшенные во времени атомы решили перестроиться параллельно друг к другу по осям невероятно искаженного временного фрейма.

— УАААЙЙЙЙ! — заорал он, а потом: — ИГГГ! НОООО! ФОНГРР! — кору его мозга сотрясали короткие замыкания, вызванные беспорядочными причудами ее составляющих.

— ПЕДРИЛКА КАРТОННАЯ! ЖОПА С РУЧКОЙ! НА ХУЙ! — неистово орал он, когда темпоральное искривление мгновенно зафиксировалось где-то веке в шестнадцатом, и именно в эту секунду Нико кончила — заметив дрожащие голубоватые очертания Джима со спущенными на лодыжки штанами и обвисшим пенисом в руке. Обалдевшее лицо его перекосила маска агонии, когда он на миг проявился в ее темпоральном фрейме.

— Donner und blitzen! Ess ist Jim Morrison!*

* Е-мое! Это ж Джим Моррисон (нем.).

— вскричала она, хватая одежду и вылетая из помещения.

— НННГ! Иббл! Иббл! ФРАНЦИЯ! — выл он.

Брайтон Понедельник, 7 часов вечера

Мы с Эдом отправились на его джэге в «Пищу овоща» в Лейне перекусить, по дороге я позвонил с сотового Сэди и условился встретится с ней в «Спазе», где планировался концерт. Потом позвонил ребятам из клуба, где они, судя по всему, рубились в шахматы, и велел им повесить нас на дверь, а они попросили забрать их по дороге, потому что им тоже хочется безумно жрать, мы их забрали, и все набросились на роста* и 200-милли-граммовые бутылки импортной «Стеллы», споря о программе.

* Жареный пирог из тертой картошки, очень вкусный.

Добравшись на концерт, мы уже наполовину назюзюкались, Сэди обернулась, мы поцеловались, я взял ей пива. Тут подвалил кто-то из клуба и сообщил, что начинается. Ребята взяли пива и принесли его с собой на сцену разбухшего здания, Моркемб и Робинзон настроили/расчехлили гитары, а Тёрнер уютненько устроился за ударной установкой. Они маленько побрянчали, поклацали, постучали, потом обменялись кивками. Моркемб приблизился к микрофону.

— Добрый вечер… — произнес он, и они вдарили свою стандартную открывалку- инструментальную вещь «Ватерлоо и Крест». Что-то случилось с примочкой на басу Робинзона, звук шел такой, будто он играет на вантузе, но не слыша монитора, он не огорчался.

Я скоммуниздил у Эда грамм спида и отправился в сортир заторчать. Пришлось подождать, пока освободится кабинка, но до меня продолжала доносится музыка, правда, в несколько искаженном виде, и со мной была пинта. Первая песня закончилась, несколько человек похлопали, а ребята перешли к топающему каверу «Making Time» группы Creation. За дверью громыхнул душераздирающий пердеж, потом шум смывающей воды, и показался охуевшего вида парень, застегивающий молнию. Он что-то пробормотал и удалился. Я зашел внутрь, задвинул щеколду, опустил унитазную крышку, уселся на нее, потом на бумажнике разделил кристалики на две дорожки и отправил их в каждую ноздрю. Не так чтобы совсем дерьмово, пошло достаточно мягко, Эд обычно затаривается первоклассным продуктом. Я дождался, чтобы жжение в носу прошло, и сидя вот таким макаром, начал понимать, что за дверью кабинки происходит нечто странное. В сортире никого не было, когда я заходил, и я не слышал, чтобы кто-нибудь входил, правда, это был скорее не шум, а непонятное излучение. Я списал все на амфетаминовую паранойю, хотя я по жизни не отличаюсь излишней впечатлительностью, и неясно, почему приход начался так быстро. Я поднялся, потряс головой, пытаясь почувствовать ее и прочистить, высморкался в обрывок сортирного рулона, потом поднял крышку унитаза, вынул член и помочился.

Я почти успокоился, как услышал чьи-то завывания: «Уаа хууу аааа ааа а», вроде обезьяны-ревуна. Я подскочил от удивления, обоссал весь пол, не успев себя остановить, затем аккуратно стряхнул остатки и застегнулся. Бесшумно отодвинул щеколду и резко распахнул дверь.

Пусто. Хотя нет, у писсуаров колыхалась голубая аура, такие окружают предметы в ЦЦН (цветоделительной накладке — иногда называется цветовая рирпроекция), которые показывали дешевых фантастических фильмах семидесятых, правда этот контур ничего не окружал. Просто вот такая колышущаяся линия*:

* По случайному совпааению точно такую же линию рисовал дяаушка Тоби палкой у Лоренса Стерна в «Тристраме Шецди».

Я наблюдал, как очертания клубятся и струятся, они напомнили мне о дисфункциях сетчатки, «плавающих объектах», иногда являющихся мне на потолке на периферии зрительного поля, когда я после тяжелой ночи валялся в nкойке, но, когда на них смотришь, они передвигались, а эта штука оставалась на месте. Вдруг высота и ширина дрожащей тени увеличились, вырисовались человеческие очертания, затем мерцание прекратилось, синеватый оттенок начал меняться, и проявились цвета. До меня дошло, что я уставился на спектральную фигуру обрюзгшего косматого мужика со спущенными до лодыжек штанами и стремительно обмякающим членом в руках. Обалдевшее лицо перекосила маска агонии.

— Е-мое! Это ж Джим Моррисон! — воскликнул я. Это был именно он.

— РИНГЛ! ФЛИИБ? — промямлил он.

— Да-да! Подожди здесь! — произнес я. И метнулся в клуб. Все апплодировали, я понял, что на меня напал приступ временного помутнения, и ребята уходят со сцены. Я протолкался к Эду и Сэди, они как раз поднимались туда.

— Я видел привидение Джима Моррисона в толчке! — выпалил я.

— ЧЕГО? — переспросили все.

— Я сказал: «Я ТОЛЬКО ЧТО ВИДЕЛ ПРИВИДЕНИЕ ДЖИМА МОРРИСОНА В ТОЛЧКЕ!»!! — проревел я.

— ГДЕ?

— ВТОЛЧКЕ, БЛЯДЬ!

— Я пошел на лестницу! — проговорил удивленный Моркемб.

— Чтоб я сдох! — непонятно выразился Робинзон.

— Расскажи, бля, своей бабушке! — обидно высказался Тернер.

— Лопни моя селезенка! — выдал морскую поговорку Эд.

— Хуйня! — коротко подытожила Сэди.

— Я не вру! — убеждал я их, дергая за рукава, — пошли посмотрим! А то он дематерилизуется!

Они в недоумении переглянулись, потом рванули вслед за мной к туалетам. Джим так и стоял у писсуаров, когда мы нервно сгрудились у двери.

— Слушай! — заговорил с ним Моркемб. — Ты зачем тут шляешься? Извращенец! По пятницам здесь педики тусуются! Давай! Исчезни!

— Не будь идиотом! — встрял Робинзон, — посмотри на его лицо, он здесь явно не случайно. Ты нас слышишь? Ку-куу!

— Нн-нн-зн-бл-ХУУУУУУУУ! — взвыл сортирный призрак, корчась от боли.

— Налицо некое темпоральное нарушение. По-видимому, его речевой центр не может совершить воспроизведение, а кора головного мозга пытается обработать сенсорную информацию из нескольких случайно сцепившихся временных фреймов, — заметил Тёрнер.

— И почему здесь? Почему сейчас? — полюбопытствовал я.

— Ну, когда в 1983 году клуб впервые открылся, его планировка сильно отличалась от нынешней, вместо пяти арок было всего две, а тут изначально располагалась гримерка.

— И?

— По-моему, он на меня прицелился… — предположил Моркемб.

— Нет! Он только что кончил… — вмешалась Сэди, — Погляди! У него совсем опало!

— Возможно, мы случайно присутствуем на неком сеансе сексуального колдовства и межвременных путешествий? — рискнул выдвинуть идею я.

— Как такое возможно?! — возмутился Робинзон, — он же в 1971-м копыта двинул, екарный ба-бай!

— Нет, — задумчиво заговорил Тёрнер, — мне кажется, есть доля истины в его словах… Позвольте, я процитирую фрагменты «Эксперимента со временем» Дж. У. Данна (третье издание, «Faber&Faber», 1958):

Из главы VII

Сейчас после этого инцидента одна вещь кажется мне достаточно ясной. Эти сны не были  результатами перцепции  (впечатлениями). Они были обычными заурядными снами, состоящими из разрозненных образов полученного наяву опыта, сочлененные в обычной полубессмыспенной манере, свойственной сновидениям. То есть, если они имели место ночью, следующей за соответствующими событиями, в них не содержится ничего необычного и сообщается поровну истинной и ложной информации относительно полученного наяву опыта, который стал их причиной, что свойственно обычному сновидению — то есть очень немногое.

Это были неинтересные, правильные, предсказуемые сны; но они имели место в неправильные ночи.

Нет, в этих снах, как таковых, нечего необычного не содержалось. Они сместились во Времени.

Из главы XIII

Почему только в снах? Именно в этот вопрос упирается весь дальнейший прогресс. Каждое решение, способное свести Время к чему-то полностью явленному, утверждает, что первообразы должны быть в той же степени наблюдаемы, когда человек бодрствует и когда он спит.

Должен со стыдом признаться в том, как много времени ушло, прежде чем я осознал, что, постулируя вопрос, он казался мне априори решенным. Однако, поняв это, моим следующим шагом было подвергнуть предмет тесту.

Эти эксперименты показали, что при условии вашей постоянной концентрации на задаче, удается наблюдать «эффект» с той же легкостью в период бодрствования, как и во сне. Но такое удержание внимание достигается непросто. Действительно, это умение не требует особых способностей, но в значительной мере зависит от тренировок по контролю над воображением.

В моем случае, я провел опыт преимущественно с целью определения границы, если таковая существует, отделяющей наше знание о прошлом от знания о будущем. И что странно, выяснилось, что, по-видимому, такой границы не существует. Следует просто-напросто приостановить все объективные размышления о прошлом, и будущее явится в бессвязных вспышках. (Ведь, несмотря на сложность и затруднительность процесса, в конечном итоге, он сводится к этому.) Однако, если попробовать направить «цепь памяти» от прошлого к будущему, приходишь не столько к сдерживающему пределу, сколько к пустоте. Более того (это я установил в ходе отдельного эксперимента), если переводить внимание от одного рассматриваемого образа к другому, непосредственно связанного с предыдущем ассоциацией, остаешься, так сказать, в «прошлой» части цепочки. Так, внимание полностью соответствует своей природе. Ассоциируемые образы сменяют друг друга в стремительной, легкой последовательности; внимание скользит без заметных усилий или усталости.

Только ограничив очевидные ассоциации одним крупным образом и дождавшись, когда случится явный разрыв, внимание может выскользнуть за демаркирующую линию*

— Итак, — произнес я, — ты утверждаешь, что чем сильнее мы разрушаем ассоциативную цепь, тем больше нам раскрывается будущее? И что это явление связано с количеством лагера-премиум и амфетамина, которые мы поглощаем?

— Точно!

— Но в твоей цитате ни слова об этом не прозвучало! — возмутилась Сэди.

— Сам знаю! — огрызнулся Тёрнер, — К несчастью, те же самые наркотики, создавшие условия, в которых мы можем наблюдать данный феномен, одновременно, свели на нет нашу способность его интерпретировать… C’est la vie!

— Кстати, — заметил Моркемб, — как ты запомнил всю эту белибердятину? В чем фокус?

— Это не фокус, я не могу ее помнить. Я просто взглянул в то время, когда читал книгу, вероятно, так работает память у всех людей. Возможно, мы никогда не узнаем всю правду.

— Ты знаешь, что мне кажется, — произнес Эд, — по-моему, происходит что-то гораздо более зловещее…

— Ты прав! На самом деле, я не читал ее, а просто заглянул вперед, когда я буду ее читать… Вероятно, так работает память у всех людей, возможно, мы никогда не узнаем всю правду.

— Смотрите! — воскликнул Робинзон, внимательно следивший за явлением. — Он заколыхался.

Так оно и было, раздался странный шум, словно кто-то медленно выпускает воздух из воздушного шара, и Джим резко исчез.

— Там! — заволновался Моркемб, указывая на пол, где стояло привидение. — Эктоплазма! — он метнулся и зачерпнул ладонью, — Ёёё! Блядь! Фу-уу! Кончина! — негодовал он, выбрасывая жидкость и вытирая руки о джинсы.

— Спущенка путешествующего во времени Джима Моррисона, если быть точным! — провозгласил Эд, и мы покатились со смеху. Тут вломились несколько вышибал и вышвырнули нас к чертям собачьим.

Мы стояли на тальковом пляже за клубом, пока Эд ходил за джэгом. Мы с Сэди спустились в черноту у края воды. Присели, и она расстегнула мне ширинку, жадно сгребла мой набухающий орган и, обрабатывая его проворными пальцами, она начала мрачно и нараспев читать лотреамо-новского «Мальдорора» (Песнь первая, строфа девятая):


* О древний Океан, ты символ постоянства, ты испо-кон веков тождествен сам себе. Твоя суть неизменна, и если шторм бушует где-то на твоих просторах, то в других широтах гладь невозмутима. Ты не то что человек, который остановится поглазеть, как два бульдога рвут друг друга в клочья, но не оглянется на похоронную процессию; утром он весел и приветлив, вечером — не в духе, нынче смеется, завтра плачет. Привет тебе, о древний Океан!
О древний Океан, в тебе, возможно, таится нечто, сулящее великую пользу человечеству. (Лотреамон. Песни Мальдорора. М. 1993; пер. Н. Мавлевич).

Но не успел я эякулировать, как нас осветили фары и настойчивое бибиканье эдовского джэга. Мы залезли в машину и почесали прямо на хату. Моркемб сидел впереди и звонил всякому народу, зазывая их зайти. Добравшись до места, мы наполнили спидом большое красное ведро и пустили его по кругу, попивая пиво, как вдруг Сэди предложила: «Давайте играть в шарады!»

И я поддержал ее: «Ага!» и стал трясти остальных: «Народ! Заткнитесь! Играем в шарады, пока гости не заявились. Я вожу».

— Это почему? — возмутился Эд. — Моя вечеринка. — Но я уже начал.

— Книга*…

* Загадана, сами понимаете, «А259 Многосложная бомба «Произвол».

— Четыре слова…

— Первое слово… четыре слога…

— Второе слово… три слога…

— Третье слово… один слог

— Четвертое слово… Два слога…

Моркемб, казалось, негодовал: «Ты такой обсос… В смысле… Полная хуйня. Еб твою мать…»

— Отьебись! — прикрикнул я.

— С тобой все ясно, твою мать! Бла — бла — бла.

— Херня!

Тут Робинзон толканул меня, и я врезался в Моркемба, он отпихнул меня и врезал мне свингом. Я лягнулся остроконечным ботинком и поздоровался с коленной чашечкой.

— ХГЫ! — взревел он и запустил в меня банкой «Гролша», я засек ее приближение, но почему-то не успел посторонится, и она треснула меня по башке, довольно полная и тяжелая.

— ХГЫ! — взревел я, складываясь пополам. «НА!» — я схватил оказавшийся под рукой молоток и бросился вперед. Моркемб огляделся на предмет оружия и в итоге отдал предпочтение опасного вида заостренной палке. Тут дверь разлеталась на куски, и вломились два быка в темносиних спортивных костюмах с вышитыми на спине флуоресцентными буквами «ПОЛИЦИЯ ОКРУГА ВОСТОЧНЫЙ ЭССЕКС» и бейсбольными кепками задом наперед, размахивая 9-миллиметровыми «Хеклер энд Ком».

— ПОЛИЦИЯ! — крикнули они оба. — Положь молоток! А ты положь острую палку. Затем они выпустили в полоток по автоматной очереди, демонстрируя весомость своих требований. На них обрушился водопад из штукатурки и прочей хрени.

— Потолок! — неизвестно к чему произнес Эд, когда мы с Моркембом с неохотой проявили послушание.

— Мы представляем НАРКОТИЧЕСКИЙ ОТДЕЛ! — объявил первый мусор (поэтому в дальнейшем будем обозначать его HO1, а его коллегу НO2).

— Будьте добры, три Пурпурных Ома* и фасовку Тайской Травки! — пропел неизвестный шутник из дальнего угла комнаты.

* Разновидность ЛСД.

— МОЛЧАТЬ! — рявкнул НО] и добавил: — К стенке, гондоны*!

* Лозунг революционного движения в США в конце 60-х.

— Очевидно, существует какая-то оперативная процедура…, — заметил Тернер.

НО1, проигнорировав его, продолжал: «Поступила информация, что кто-то здесь занимается ввозом и распространением запрещенного вещества, а именно — коры йохимбе.

— Наверно, какой-то педрила на меня настучал! — удивленно и негодующе произнес Эд.

— Сначала вычислим главного или сперва всех замочим? — спросил НO2.

— Без понятий, — ответил НО|.

— ВЫ НЕ ИМЕЕТЕ ПРАВА НАС МОЧИТЬ! — запротестовал Моркемб.

— Это почему? — удивился НO2.

— Потому.

— Он прав, — твердо произнес Тёрнер, — мне следовало бы знать. Я умею видеть будущее.

— Чё, правда? — сказал НO2, — А это ты видел? — крикнул он, жестоко ударяя Моркемба по голове, отчего он покатился кубарем и, потеряв сознание, приземлился лицом в ведро спида.

— Да! — воскликнул Тёрнер. — Я знал, что ты это сделаешь!

— А как насчет  вот этого?  — вмешалась Сэди, метнувшись вперед с быстротой молнии и втащив НОг прямо по яйцам, тот, задохнувшись, сложил-* ся пополам, она вцепилась ему в голову псевдо-джюдошным захватом и бросила на пол. Мусор тяжело грохнулся, и Сэди резко вонзила свои 5-дюймовые шпильки туфель «фламенко» ему в глазницы, взметнулись две густые кровавые струи и стекловидные тела, а злополучный легавый стонал, корячился и бился на полу. Когда она по очереди вытаскивала каблуки, издавался страшно неприличный шум.

— Мило! — похвалил я.

— Спасибо! — произнесла Сэди.

— В жизни не видал большего ужаса, — проговорил НО1 — и за это я вас сейчас самолично расстреляю.

Он многозначительно взвел курок, но, по счастью, в эту секунду Моркемб поднялся над ведром, его рожу покрывали белые кристали-ки, которые он вдыхал, пока происходили события. На физии красовалось выражение, мной доселе невиданное, и, казалось, говорившее: «Я только что вдохнул 500 грамм нехорошей пыльцы. ААААААААААРРРГ! ОТЪЕБИ-ТЕСЬ!

Он бросился на перепуганного, следившего за ним НО1 парализованного от страха. Его трясло так сильно, что он выронил автомат, и неумолимая очередь чуть не снесла НО1 остатки чайника. Все неотрывно следили за развитием ситуации. Через несколько минут, как всем показалось, они стояли лицом к лицу. Затем Моркемб раскрошил кулачищем лоб НО1 и вынул его мозги через отверстие с сосущим звуком, на порядок непристойнее тех, что выдавали рвущиеся глазные яблоки НО2 несколькими секундами раньше. После проведения убюения* неизбежно последовала потеря HO1 дееспособности, он шумно опорожнил кишечник перед тем, как рухнуть на пол.

* Словечко Жарри из «Короля Убю».

— Ковер! — расстроился Эд.

Секунду Моркемб мечтательно созерцал пульсирующий у него в руке орган, потом отшвырнул его, и тот лопнул на манер перезрелого кочана цветной капусты.

— Ладушки! — произнес я, и он угрожающе на меня уставился, — Ээээ. Не злись на молоток, ладно, чувак? — я подал ему руку, в которой он мне раздавил несколько косточек, — Спасибо! — поблагодарил я.

Его явно требовалось утихомирить, и Робинзон притаранил лекарств от чувака, торчащего в сортире. «Никаких тяжелых наркотиков…, — провозгласил он, — исключительно легкие. Хахахаха». Мы накачали обалдевшего от спида Моркемба полным «Special Brew», что вроде бы оказало успокоительный эффект. Кто-то поставил запись — «Peebles Volume 3: The Acid Gallery», и народ вернулся к веселью, когда Driving Stupid вдарили «The Reality Of Air-Fried Borscht», Эд припрятал улики в шкафу под лестницей, двое ребят оттащили трупы к пожарной лестнице и зашвырнули их в соседские сады, замаскировав дело под несчастный случай. Стал восстанавливаться нормальный порядок вещей.

— У тебя есть во что переодеться? — спросила у Эда Сэди. Она стояла у НО1 когда его репа треснула, и все ее парадные одежки были в крови, ошметках мозговой ткани и осколках костей, а чулки мерзко воняли гадостью, брызнувшей, после того, как она лишила мусора зрения.

— Ндааа, — задумчиво проговорил Эд, — Тебе понравится. Пошли со мной в тайную комнату. Потом махнул мне: — Ты тоже пошли, случай особенный.

Так оно и было, ведь никто никогда не бывал в тайной комнате Эда, хотя мы нередко размышляли, что же все-таки там: секретные атомные лаборатории и камеры пыток составляли наши наилучшие предположения. И потому с великими предвкушениями в душе мы втроем вышли из квартиры и направились к общему лифту. Эд нажал кнопку П, и когда мы спустились в подвал, он дождался, пока двери откроются, и надавил ее дважды. Двери закрылись обратно, и до нас долетел звук дополнительных сбрасываемых реле, а лифт продолжал опускаться*.

* Два предложения из рассказа Харлана Эллисона «От а до я в шоколадном алфавите».

— Изначально здесь предполагалось устроить подземный гараж, — объяснил Эд, — но вскоре после завершения блока, это посчитали небезопасным и решили укрепить и заполнить наполнителем. Сами понимаете, насколько не так все обстоит в реальности.

Когда лифт опять открылся, помещение залил свет автоматически включающихся флуоресцентных ламп. Они освещали огромный склад с рядами полок и ящиков, громоздившихся до потолка.

— Еб твою мать! — произнес я. Я стоял у подставки 20x7 дюймов с видеокассетами. На верху значилась надпись: «Несертифицированные ужастики».

— Это первое поколение видеопленок преимущественно из США, хотя есть из Голландии и Италии, но они похуже, потому что эти дурацкие субтитры вечно закрывают интересные фрагменты. Согласно «Законопроекту о видеозаписях от 1984»,  каждая пленка  стоит около 20 тысяч долларов.

Мне пришлось лезть на табурет, чтобы прочитать названия фильмов на верхней полке, где стояли многочисленные копии более-менее известных вещей:

«1001 ночь кошмаров», «Автоматический нож сатаны», «А-маньяки», «Аморальные мозги», «Бери пилу, будем резать», «В кошмаре», «Вампиры-крошки», «Вкус запекшейся крови», «Вопль трупа», «Все, что осталось от тебя», «Гарем Waffen SS», «Гарем смерти», «Глаза видят это», «Глаза дома», «Глаза куклы», «Глаза маньяка», «Глаза трупов», «Девичий праздник», «Девственница внутри», «Девственное чудовище», «Девушка внутри», «Девушка Дракулы», «Девяносто трупов», «Демоны сатаны», «День оборотня», «Дерьмо дьявола», «Детский холокост», «Дитя вампиров», «Дитя судороги», «Дитя экзорсизма», «Доктор мертвых», «Дом 13», «Дом глаз», «Дом дерьма», «Дом запекшейся крови», «Дом пыток», «Дом холокоста», «Др. Бензопила», «Дурдом 13», «Дьяволицы с топором», «Дьяволова девственница», «Дьявольские зомби», «Дьявольский гвоздь», «Женщина из неоткуда», «Женщина-зомби», «Жестокая крошка», «Жестокие дети», «Живое зло», «Живой урод», «Живые кошмары», «Жуткие колеса», «Жуткие кошмары», «За пределами мозга», «За пределами неизвестности», «Завоевание оскверненного», «Замороженное мясо», «Запредельные цепи», «Зловещий плюмаж», «Зловещий сатана», «Зомбированные нефтяные маньяки», «Испытание каннибала», «Каннибал в доме», «Карнавал убийцы», «Колдун-потрошитель», «Королева глаз», «Кошмар горбуна», «Кошмар на колесах», «Кошмары Дракулы», «Кошмары маленьких девочек», «Красный день», «Красный дом», «Кристалл вампира», «Кровавая птица», «Кровавые глаза», «Кровавые глаза», «Кровавый потрошитель», «Кровавый холокост», «Кровожадный мясник», «Кроворгазм» (часть 1–2), «Кровь!», «Кукла вампира», «Кукольник, любовники-оборотни», «Маньяк на тюремной территории», «Маньячки», «Мастер девственниц», «Машина мозгов», «Мертв?», «Мертвая половина», «Мертвенные удары», «Мертвец во мне», «Мертвое дело», «Мертвое дитя», «Мертвое отродье», «Мертвое тело», «Мертвые колеса», «Мертвые любовники», «Мертвые существа/Снова мертвые существа», «Мертвые школьницы», «Мертвый колдун», «Мертвый маньяк», «Мертвый мозг», «Мертвый незнакомец», «Мечты топоров», «Мир насилия» (часть 1–4), «Мистер похоронных дел мастер», «Могила трупов», «Могильный праздник», «Мон-до-морг», «Морг для любовников», «Мясная опера», «Мясник воплей», «Мясник из дурдома», «Мясник-маньяк», «Мясной сад», «Мясо! Мясо! Мясо!», «Мясопроизводитель», «Наполовину в цепях», «Не смей похищать девушек!», «Невидимка изнутри», «Невидимые цвета», «Невидимый мертвец» «Нехорошая пятница», «Новые пытки», «Ночной зверь», «Ночь визжащего кровавого ужаса», «Ночь жажды», «Ночь зомбированных трупов», «Ночь тьмы», «Обезьяны смерти», «Одержимый мясник», «Она, которая смертельна», «Оскверненная девственница», «Парк тьмы», «Пижамное дело сатаны», «Пижамное мясо», «Планета пыток», «Племянница дьявола», «Плетеные лица», «Повреждено!», «Подогретый праздник», «Полночь цепной пилы», «Полузом-би», «Полумертвый», «Полуночные любовники», «Полуночные люди», «Полуночный мертвец»» Полуночный убийца»., «Последнее мясо», «Последние выжившие любовники», «Последние дьяволы», «Последний вон там», «Последний мясник» (часть 1–2), «Последний подсчет», «Последний экзорсизм», «Потрошитель из морга», «Потрошитель трупов», «Поцелуй черепов», «Праздник клоуна», «Праздник плоти!» (часть 1–2), «Предел смерти», «Приют дьявола», «Психушка», «Птичий праздник», «Пыточные цепи», «Разбитый», «Разбитый кристалл», «Рассвет чаек», «Садовник Сатана с гвоздем», «Седьмой рассвет куклы», «Семь кошмаров», «Семь странных дьяволов», Сестры-убийцы», «Сказки об экзор-сизме», «Следующий праздник», «Сломанная тьма», «Сломанная цепная пила», «Смертельное прошлое», «Смертельный край», «Смертоносный убийца», «Спрятанный во вне», «Спятивший мертвец», «Странное мясо», «Странность’90», «Странный рассвет», «Судороги убийства», «Сумасшедший дом», «Твой долг — убивать», «Территория ужаса», «Топор для пыток любовников», «Топорный холокост», «Тринадцатый», «Тринадцать девственниц», «Ужасный маньяк», «Ужасный театр», «Хеллрайзеры школьниц», «Холокост нефтяного шейха», «Хрустальные колеса», «Цвет крови», «Чао, Иисус!», «Чудовище из морга», «Чудовище на воле», «Чудовище на колесах», «Чудовище-людоед» (часть 1–3), «Чья кровь?», «Школьницы, оставленные сатаной», «Это смерть!», «Я следующий!».

Я заметил, что на другом конце Эд и Сэди изучают какие-то коробки. Я пошел мимо другого видео, полок, помеченных «Эротика», где на одних пленках были названия, на других одни номера, но на каждой кассете стояла та или иная пометка.

— Вот смотри черный, совсем неплохой, — обратился Эд к Сэди, доставая из большого ящика ультра-тонкое микро-бикини, по виду кожаное, но Эд сообщил мне: — Стопроцентная детская кожа! Выбирай цвет!

— Мммм, шикарно, — проговорила Сэди, стоя в одном белье и пробуя разные оттенки. — Пожалуй, я возьму белый.

— Самое дорогое… сама понимаешь. Можешь переодеться вон за теми ящиками.

— И как идет торговля? — полюбопытствовал я.

— Неплохо. Я думал, будет лучше, но выяснилось, загорать в них непрактично, поскольку через некоторое время загар сливается с купальником.

Когда она вышла, легкая оболочка, прилипшая к ее телу, и напрягшиеся от холода соски, предстали нашему взору в более броской наготе, чем просто неприкрытое тело*.

* Параграф из Пьера Мандияга «Девушка под львом».

— Беру, — заявила она.

— Охуеть, — проговорил Эд, явно впечатленный этим явлением красоты, — В этом-то доме, — и добавил: — Хотите еще посмотреть? Вот здесь все журналы,.

Среди названий я узнал несколько тех, что я рассылал несколько дней назад. За каждое детское издание светит три годы тюрьмы и/или штраф 10 тысяч фунтов. А вот бутлеги, я занимаюсь в основном современщиной, сейчас хорошо идет «Black Album» Принса. Недавно вышла куча Misfits, разумеется, до сих пор катят Morrissey и the Smiths. A Sisters (Of Мегсеу) последнее время сдохли, Joy Division/New Order вообще с треском лопнули… образно говоря. Смотрите сами: Cure, Jesus And Mary Chain, все в таком духе… Хлеб с маслом.

— CD нет? — поинтересовался я.

— Для бутлегов они не катят.

— И что ты за это можно схлопотать? — спросила Сэди.

— Сложно сказать, в нашей стране еще никого не осудили за изготовление бутлегов, и неясно, в чем тебя могут обвинить. Это как с купальниками из детской кожи. Некоторые вещи у нас  настолько  запрещены, что даже не прописаны в законах.

— Но мусоров ведь это не остановит, — цинично заметил я.

— Ты прав. А тут у меня опасные наркотики, — Эд открыл замок шкафа. — Поскольку он опаснее всего прочего, их запас не особо большой.

— Опочки! Вот так запас! — воскликнула Сэди. — Если тебя запалят, то ключ с удовольствием потеряют.

— Ну… Технически, количество не влияет на приговор. За хранение, невзирая на объем и качество, наркотиков класса А (ЛСД, мескалин, опиаты) дают максимум полгода тюрьмы и/или штраф в 1000 фунтов в мировом суде, либо семь лет и/или штраф неограниченного размера в Королевском суде. За наркотики класса В (амфетамин, барбитураты, каннабис) дают три года и/или штраф в 500 фунтов в моровом суде, либо пять лет и/или штраф неограниченного размера в Королевском суде. За хранение и распространение, распространение/производство или ввоз/вывоз наркотиков обоих классов ответственность одинаковая, т. е. полгода и/или штраф в 1000 фунтов в мировом суде, либо четырнадцать лет и/или штраф неограниченного размера в Королевском суде.

— О-кей, Эд. Продемонстрируй свой арсенал.

— Ээээ… что вам известно про мой арсенал?

— Ну, понятное дело, вся эта хрень, сам знаешь…

— Ладно, между прочим, ты абсолютно прав. Секретный арсенал существует, но я еще не решил, как его притранспортировать. Все оружие складировано в пристани на борту «Ио»: автоматы, базуки, гранатометные установки, минометы, ручные гранаты, воздушные мины — вся хуйня, одним словом.

Подходя к дверям, мы услышали доносившийся по направлению от квартиры гам.

— Должно быть, еще гости подвалили! — произнес я, и мы отправились включаться в веселье.

Париж Вторник, вечер

Агенты ОСО ВМС США намеревались оставить жуткий бардак в ванной миссис Моррисон. Она храпела на диване, насытившись обедом из «Кваалуз» и бренди, и пока она спала, они проникли с помощью поддельного отмычки и притащили с собой ящик. Ворча шепотом, они пробрались в ванную и легко открыли крышки. Внутри находилось  что-то , герметично упакованное в полупрозрачный черный полиэтилен. Они заткнули ванну, затем подняли туда мешок, а затем один из агентов вынул швейцарский армейский нож («монтаньяра»), сделал на полиэтилене длинный надрез, и они вместе вывалили содержимое, словно монстр из кино «Полуфабрикат «Вареное в мешке мясо».

— Знаешь, Ал, должен тебе сказать, в жизни ничего более поразительного не видел, — произнес один, когда страшная мертвечина выскользнула наружу

— Тоже самое, Вилли, я думаю о том же самом, — отвечал второй.

— Гадкая работенка, но кто-то должен ее делать…

— Ага… Если кто-нибудь заподозрит о существовании временной воронки, вся операция пиши пропало.

— Все-таки давай поторопимся.

— Au contraire*, Вилли, бедный уебок до сих пор мечется, хотя и осел в пространстве…

* Наоборот, напротив (фр.).

То были «останки» Джима Моррисона. Ужасающее рагу из окровавленного мяса, шотландский рубец из кишок, отшметков кожи, осколков костей, серых скользких комочков, некогда бывших мозгом, и непонятного происхождения тканей, обрывков внутренностей, кусков внутренних органов, некоторые из которых есть у всякого человека, а некоторые вообще неизвестно к чему. И все это раздавлено и раскрошено в алую кашу под сокрушительной тяжестью времени. Это рассыпанные останки, которые его отец сумел выловить из временного потока, используя лишь пипетку и наскоро сколоченный хроно-локатор собственного изобретения; на поиски потребовалось три часа. Три Страшных Часа. Самые долгие и страшные часы за всю его долгую и страшную жизнь. Когда они поняли, в чем была загвоздка в кабинете Опс, они немедленно осуществили экстренную процедуру, но опоздали! Поскольку части Джима оказались  в высшей степени  выброшены на место неисправного срабатывания, его  основательно  рассеяло географически наобум по временной воронке, например: паутинная оболочка мозга с наполовину сцепленной тканью головного и спинного мозга, плавающих в притоке Ориноко у Португезы в Восточной Венесуэле в 16:32, 22 июля 1159 года; пищевод и 6-8-й позвонки в дебрях Суфриерских холмов Монсеррата, 23:17,1 октября 1549 года; 4 1/2 фунта грудной клетки в коровьей лепешке на ферме у Арнхема в нидерландской провинция Гельдерленд, 7:46, 9 апреля 1628 года; правая доля печени с неотцепившейся пупочной веной, висела в груде мешковины в цементном заводе в албанской провинции Пюк, 0:45, 22 января 1952 года; правое предсердие и часть желудочков с сохранившейся жилой, соединяющей с легочной артерией находились на могиле неизвестного солдата в Пантеоне героев в Аскунционе на югозападе Португалии, 19:42, 27 февраля 1974; правое глазное яблоко в сохранившемся жире орбиты, но с вырванной фациальной оболочкой, растерзанное фламинго и антилопами гну на соляном озере Макгадикгади в центрально-северной Ботсване, 1:24, 30 ноября 1747; обе почки, соединенные почечными артериями лежали на сиденье главной столовой Тамперского технологического института в провинции Хам на юго-западе Финляндии, 16:14,23 июля 1988 года; гениталии, вырванные из пузыря перинеального тела, неповрежденные благодаря округлению внизу и удерживаемые пещеристыми телами пениса, оказались на месте автокатастрофы на 60-й магистрали США, ведущей к Новому Орлеану, 2:30, 29 июня 1967 года.

Брайтон Понедельник, 10 вечера

Я  ошибся, это были не гости и даже не нежданные тусовщики. У квартиры нарисовалась троица прируливших на «Форд-транзит» мусоров.

— БЛЯХА-МУХА! — выругался Эд, рассматривая их с безопасного расстояния. — Они, наверно, нашли своих коллег! Точнее то, что от них осталось!

— Ты охуительно прав! — поддержал я.

— Нет, глядите! — произнесла Сэди.

Среди них находился один военный, и, когда он обернулся, разгоняя зевак своим М-16, на ее одетой задом наперед кепке мы прочитали «Полиция нравов», а не «НО», как было у его предшественников.

— Наверно, какой-то педрила на тебя настучал! — предположил я.

— Еб твою мать! — ругнулся Эд. — Куда катится этот мир, если в нем столько пронырливых педерастов?

— Это примета эпохи, чувак, — сочувственно заметил я.

— Придумал! — провозгласил Эд. — Сэди бежит в дом и устраивает стриптиз покучерявистее, а пока он отвлекает мусоров, мы как можно тише пробираемся внутрь, достаем из шкафа пушки и потом РАССТРЕЛИВАЕМ ГОНДОНОВ НА ХРЕН!

— Хмм… ну, не знаю, — протянул я, но Сэди уже приступила к делу и входила в помещение.

— Нам нельзя рассусоливать, — проговорил Эд. — Одежды на ней раз-два и обчелся.

Но только мы залезли в дом через окно в прихожей, как сразу поняли, что наш план обречен на неудачу. Один из легавых грубо схватил Сэди и отпихнул ее к остальным узникам, и мы вместе ощутили на плечах его тяжелые ладони, а главный легавый коротко пояснил: «Все мусора психи, но не все психи мусора!»

Ситуация казалась безнадежной. На весь народ в гостиной надели наручники. Гости сидели, понурившись, в ожидании своей очереди, когда их отведут на кухню, где, как нам было слышно, их пытали с помощью различной кухонной утвари.

— Признавайся, где здесь секретный склад детского порно? — вопрошал ПН1 под злобные/душераздирающие звуки включаемого и выключаемого «Кенвуд Чефетта»*.

* Миксер на батарейках.

— Ты ничего от меня не услышишь, легавый! — храбро отвечал допрашиваемый, а потом кричал: — УАААААААААЙ! Жопа!

Через несколько секунд злополучного тусовщика выводили, он шел в странную раскорячку и отказывался садиться.

За ним выходил ПНЬ
размахивая окровавленным орудием пыток. «Ыыыы…», — мычал Он, выбирая новую жертву видом злобного деспота: «Этот!» — решил он, указывая на меня.

— Упс! — воскликнул я. — Надеюсь, вы сперва сполоснете вашу взбивалку!

ПН1 ухмыльнулся и отвел меня в жуткий кошмар омерзений, коим стала пыточная кухня. Стены покрывала кровь и горячий жир. Я подавил приступ рвоты, когда зловоние горелого мяса обожгло мои легкие. После них комната явно не сохранится в более-менее первозданном виде.

И тут я увидел пыточную команду! Один грел картофеледавилку на газовой горелке, второй весело щелкал выключателем электрического тостера, а третий пытался раздуплить, как включается таймер микроволновки.

Тут ПН2, пригнавший меня сюда мусор, стянул с меня брюки с трусами и мужественно швырнул меня на один из эдовских стульев из бара. Затем ранее не обозначенный ПН3
извлек провод. Им он прикрутил мои запястья к подлокотникам, а ноги к передним ножкам стула. Он дважды обмотал мне туловище под подмышками, привязав к спинке. Он без единой ошибки завязал все узла, исключив возможность освободится. Сиденье протерлось еще несколько недель назад, и ягодицы вместе с нижними частями тела провалились сквозь него аж до пола. Вся сцена напомнила мне «Королевское казино», причем скорее книгу, а не фильм с Вуди Алленом и Дэвидом Найвеном. Я спросил себя, что они будут со мной делать, ведь, насколько мне известно, у Эда не водилось выбивалки для ковров.

ПН1 приблизился ко мне и произнес с немецким акцентом:

— Злушай! Ти зкажеш нам, где тут зклад дед-ского порно!

— В секретном хранилище под подвалом! На шестой полке! — услужливо сообщил я.

— Аха! Но ми все равно будем тибя пытать. Или не нада? — провозгласил он, беря у ассистента раскаленную докрасна давилку.

— Ты гондон и дерьмо! — сказал я, когда он стал наступать на меня.

Париж Среда, утро

— Джим, а, Джим! Ты там не застрял? Я сейчас описаюсь, — говорила Пэм Моррисон, приплясывая в полупросвещающейся ночнушке. И добавила: «Если ты надолго, то я вхожу!». Потом сказала: «Ладно!» и вошла, и пожалела об этом.

— Фууу!» — произнесла она. — Что это? — и быстро оглядела маленькое помещение, видимо, не находя там мужа. «Джим! Что это за гадость в ванной? Джим! Джим!! Джим?» — и тут к ней начала закрадываться догадка. «Уууаааааййй! Джим-джимджимджимджимджим!!», — тараторила она, а ее лицо перекашивала маска мучительного ужаса, и она протягивала руки к малиновому месиву в поисках мужа. Ослепшая от горя и омерзения она нырнула достать скромный обрубок — явно, член Джима. «Арруууу!» — зарыдала она, прижимая его у груди. Ее ночнушка уже успела промокнуть от крови и прочих останков и прилипнуть к ней, словно вторая ярко-красная кожа, подчеркивая ее девичью фигурку. «Оххххх…» — выла она, в тоске целуя откочерыженный орган Джима, единственный узнаваемый артефакт, и потом слезы потекли обильнее, когда она лизала его, оплакивала и немного порвала на себе волосы.

Было уже слишком поздно, когда до нее дошло, что поцелуи и посасывания перешли в гло-дание и жевание соответственно, и она отъела почти пол-члена. «Фууу!» — сказала она, и сильный рвотный порыв согнул ее пополам, но все осталось при ней. Тут она ощутила труднообратимый спуск сладковатой плоти в желудок, где началось постепенное ее переваривание и включение в ежедневный питательный процесс. Ее это вполне устроило.

Брайтон Понедельник, ночь

И тут квартира содрогнулась от мощного взрыва, из гостиной долетел шум решающей схватки. IlHi и его кодла, не успев приступить к допросу, были разорваны на кусочки градом автоматной очереди из комнаты, вокруг меня брызнуло ломтями копченой свинины.

«Фууу!», — произнес я и помню только, как Моркемб пробрался сквозь алое месиво и отвязал меня. Я подтянул штаны, затем на четвереньках пополз за ним в укромный угол, откуда он открыл дверь резиновым валиком швабры. Из своего укрытия мы наблюдали, как разворачивается жестокая перестрелка между двумя, как оказалось, соперничающими полицейскими подразделениями.

— Мусора из полиции нравов расхаживали, отвешивая нам пинки и прочее, — объяснил Мор-кемб, — когда раздался мощный взрыв, дверь вышибло, ввалились новые мусора и завопили: «Бросайте оружие!». Чуваки из ПН завопили: «Нет, сначала вы!», а потом началась кровавая мясорубка, которую ты сейчас видишь».

Гостиную усыпали пакеты свиной нарезки и взорвавшиеся голубые «кевлары*».

* Ударостойкие бронежилеты.

— Интересно, кто это? — поинтересовался я.

Я заметил одного из последних выживших агентов ПН, который зашвырнул гранату в группку, скучившуюся за музыкальным центром. В результате последовавшего взрыва сильно изуродованная голова приземлилась прямо рядом с нами, и на перевернутой задом наперед кепке красовался знак «ОЗАПИС».

— ? — спросил Моркемб.

— Отдел защиты авторских прав и интеллектуальной собственности! БЛЯДЬ! — заволновался я, — Не хочу связываться с этими гондонами! Давай отсюда валить!

По счастью, кухонное окно в пылу сражения высадили, и мы воспользовались им для бегства.

Сэди, Эд, Тёрнер и Робинзон поджидали нас на автостоянке. Большая часть гостей, пересравши, разошлась по домам, считая праздник преждевременно прервавшимся. Тёрнер держал ведро со спидом и наволочку с тайской травкой, косяк с которой Робинзон дул на ходу. Он передал его мне, и я сделал пару затяжек.

— А сейчас что? — сказал я.

— Знаете… — начал Тёрнер, — Эд хозяин, и они, пожалуй, попытаются повесить все на него.

— Блин! — сказал Эд, — ведь знал, что не надо оставлять координаты этой шайке из «Популярное масонство сегодня». В джэг!

Мы все забрались в машину, припаркованную у дома на обочине, но перед этим заметили, что Эд вынул из бардачка коробочку, размером с книжку карманного формата «Позиция» (полное издание без сокращений). На ней имелись только антенка и большая красная кнопка с надписью «НЕ НАЖИМАТЬ».

— Окажи честь, — попросил он Сэди, и она послушалась.

Раздался оглушительный УУУУМФМ позади нас, и тут же на наших глазах дома и гаражи перестали существовать, а на их месте осталось огромное уродливое серое грибовидное облако.

— К хуям! — произнес Эд.

Я загнал пленку в магнитолу, и загремела фрикбитовая фабричная версия «Gone» Paul Revere And The Raiders, потом взвизгнули шины, и за нами на дороге осталось примерно 10 дюймов резины. Мы двинули прямо на Кингсвэй и взяли на восток по побережью туда, где стояла на приколе «Ио». Путешествие приключениями не побаловало, за исключением того, что я разыскал ботл «100 Волынщиков» в бардачке, и добравшись до места мы успели нехило набубениться. Все разными путями вывалились из машины, и мы вскарабкались на борт, как последние обсосы. Остальные повалили вниз, а меня оставили на палубе отдавать швартовы. Едва я снялся с якоря, а Эд раскочегарил двигатель двадцать к двенадцати, как послышались подъезжающие грузовики, потом они, хрррнпппя, остановились на углу на пирс и в наш Джэг, и вооруженные легавые выскочили с артиллерией и прочей байдой в руках. Они вскочили в лодку, но мы уже отплыли ярдов на сто. Я стоял у кормовых поручней, посасывая из бутылки, и услышал, что несколько пуль прожужжало у меня за спиной, будто сверхзвуковые насекомые, я оборзел…

— АБСОСЫЫ! — заорал я им и сложил из пальцев V/победу — ПОКААА! ЖОПЫ С РУ-У-У-ЧКОЙ! ЕЕЕЕЕ! ХУЙ ВАМ! — дернул еще. — Наше вам! Вы КААЗЛЫЫ! — потом отвернулся, стянул штаны и сверкнул им задом — ПОЦЕЛУЙТЕ МЕНЯ В ЖОПУ! — раздирался я. Не очень охуитель-ная мысль, потому что разорвавшийся осколок шрапнели вонзился мне левую ягодицу «АУЧ!» — произнес я, доставая его.

— Ладно! Гондоны вы последние! — я выхватил из ближайшего ящика базуку и ШАНДАРАХ!нул, не целясь, в сторону суши, как-то умудрившись задеть команду, пытавшуюся пристроиться в гавани с минометом. Их взорвало взрывом крови и потрохов. «ХА-ХА!» — сказал я. — У меня еще много осталось!» Левой рукой я поднес ко рту пузырь, а правой ШАНДАРАХ!нул по новой, на этот раз попав в «Ленд-ровер», где* видимо, находилась куча боеприпасов, лютому ^то как следует ебану-ло — УОООСШ! и меня тряхануло взрывной волной даже на таком расстоянии, хотя я и так изрядно шатался. «ДААА!» — крикнул я, поднимаясь и потрясая кулаком. Огляделся в поисках базуки, но не нашел, подковылял к поручням, повис на них и дернул снова. «ЧТО, СЪЕЛИ? ЗАСРАНЦЫ! КУЧИ ГОВНА! ПАСИТЕ ОВЕЦ! НЕУДАЧНИКИ! КРЕТИНЫ!» Я видел, как мусора бегают по пламенеющим и дымящимся руинам причала, некоторые были охвачены пламенем и вопили, у некоторых отсутствовали конечности, на месте бывших рук-ног били малиновые фонтаны. Одновременно кое у кого очевидно поехала крыша, и он палили друг по другу, зато е лодки стреляли реже. Я изобразил все мне известные дурацкие жесты, когда крутишь пальцами у носа, издавая скрежущие звуки, или когда ковыряешь пальцем в ухе, голося нья! нья! Я бы обоссал их, если бы находился поближе, но это говно оставалось все дальше. «МОЗГОЕБЫ! СРАКОЗИЛЫ! ПЕДРИЛЫ! ХУЕСОСЫ! ПИЗДА! НЕУДАЧНИКИ! Думали, охуительно умные! И кто теперь смеется! Я! Я, бля, смеюсь! ВЫ… ГОВНО! ХА! ХА! ХАХА! ХАХА! Хорошо смеется тот, кто смеется последним! Вы ебаные жополижущие мусора! Вы… ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ОТБРОСЫ! Вы свою ебаную бабушку за ебаную кружку пива продадите! И вместо нее купите себе игрушечный паровозик, или набор почтовых марок, или сраного Джека Хиггинса, потому что вы ни хуя не пьете, потому что вы ЕБАНЫЕ НЕЖЕНКИ! Потому что вы ЕБАНЫЕ НЕЖЕНКИ СОПЛ ЕЖУ И ИДОДБОЕ-БЫ! Еще вы… ПЕДРИЛЫ! Вы стали мусорами, так как не можете прожить на сраное пособие… Потому что вы маменькины сыночки и ни хуя не хотите делать, чтобы работать на достойной работе и жить, как честные люди, и предпочитаете, чтобы вам платили, за то что вы ебете и убиваете двадцатилеток из скорострельных ружей, причем всей кодлой… ШАКАЛЫ! И потом кричите, что ебанные провосы* дерутся нечестно! Мамуля!

У него «балаклава»! Я его боюсь! ДА, БЛЯДЬ! Я тебя так, блядь, напугаю, если приведется! Ойй, мамочки! У него неправильные гранаты из патоки и «параквата»**!

* Provisional IRA — Временная ирланаская республиканская армия — туманное название, правда?
** Гербицид ддя уничтожения сорняков, посадок марихуаны и т. п.

Они, наверно, опасные! Ой, мамочки, он сказал, они стоял два с половиной фунта… ирландских денег!! А не два блядских миллиона блядских фунтов настоящих денег! МОИХ блядских денег! Денег, которые вы ГОНДОНЫ украли ебаными акцизными сборами силой ебаного оружия ВЫ ГОНДОНЫ! И еще сказали, что они пойдут де-тям-инвалидам и бездомным алкашам, а куда вы их дели? КУДА, БЛЯДЬ? Потому что вы и дня не проработали честно, если… блядь… если ВАС ЭТО ЗАЕБЕТ! Нет, не заебет, ведь, вы, на хуй, даже не пробовали! ЕВНУХИ! КАСТРАТЫ Ы! ВСЕ ВЫШЕПЕРЕЧИСЛЕННОЕ!!! МЕНЯ ОТ ВАС БЛЕВАТЬ ТЯНЕТ…»

Что я и сделал, прервавшись, дабы выразить свое омерзение физически. Я загадил почти всю корму. Но к этому времени гавань уже осталась вдали, и лишь маслянистое облако, зависшее над ней, да случайные выстрелы свидетельствовали о суматохе. Я прикончил виски, чтобы перебить вкус, и зашвырнул пустой пузырь в кильватер.

— Я ЕЩЕ НЕ ЗАКОНЧИЛ!! — заорал я. — ДАЖЕ НЕ МЕЧТАЙТЕ, ЧТО Я С ВАМИ ЗАКОНЧИЛ!! ПОДОНКИ! ПОТОМУ ЧТО Я НИ ХУЯ НЕ ЗАКОНЧИЛ!!!

Подсознательно я почувствовал, как кто-то хлопает меня по плечу, но решил проигнорировать. Меня несло.

— СЛУШАЙТЕ! НАШ МАНИФЕСТ НАЧЕРТАН ССАКАМИ ИЗ ОКОН МАШИН ПО ВСЕЙ ДЛИНЕ КИНГЗВЕЯ. ВЫ БОЛВАНЫ! ПРОСТОФИЛИ! ОБОРМОТЫ! ЗЕМЛИ!*

Искаженное «Слушайте все вы, Министерства, Синдикаты, Правительства. И Вы, в чьей власти гнусные делишки, сварганенные в неизвестно каких сортирах…» У. С. Берроуз. «Письма Яхе». Пер. Алекса Керви, 2000 г.

Я ЧУЮ ЗЛОВОНИЕ ПАДАЛИ В ВАШЕМ ДЫХАНИИ! В ЦЕНТРЕ БРАЙТОНА! РАК РАЗЖИРЕВШЕГО ПАПАШИ-ПОДОНКА! Я МЕЧТАЮ УВИДЕТЬ НАПРОТИВ ВАШИ ОТРУБЛЕННЫЕ ГОЛОВЫ, НАСАЖЕННЫЕ НА КОЛЮЧИЙ ШАР! ПОДВЕШЕННЫЕ В НЕОНОВОМ СВЕТЕ В КОНЦЕ ГНИЮЩЕГО ПРИЧАЛА! В СЕТЯХ ДЕНЕЖНОГО ПАУЧКА! УДАР ПУЛЬСА АНТИКВАРНЫХ НАЦИ В ПОИСКАХ ЯПОНСКИХ ЕВРОДОЛЛАРОВ, РАСТАЛКИВАЮЩИХ БОМЖЕЙ — ТЕПЕРЬ ВЕРНИТЕ МНЕ МОЕ! В НОРФОЛК-СКВЕР, ОСТАНОВИВ ДАЖЕ ДВИЖЕНИЕ НА ТРАССЕ! И ПРОЧЬ ОТ ГОЛОСОКРУЖИТЕЛЬНЫХ УТЕСОВ пляжной БАШКИ С НЕДОПИТЫМ ШАМПАНСКИМ! ХА! ПРЯМАЯ ДОРОЖКА К САМАРИТЯНАМ! 34 пенса стоимость минуты звонка в пиковое время и 28 во все остальное. Спросите у родителей разрешения на длительный звонок. ЛЖЕЦЫ! ТРУСЫ! КОЛЛАБОРАЦИОНИСТЫ! ПРЕДАТЕЛИ! Я ВАШ СУДЬЯ И ПРИСЯЖНЫЕ И УИЯ!!! НИ ОДИН ГОНДОН НЕ ЗАПУДРИТ МНЕ МОЗГИ! Я вам так накостыляю, что не забудете в спешке…

Меня похлопали настойчивей, я постепенно сдыхал. Это оказался Моркемб, он протягивал мне банку «Crucial Brew». Значительную часть я пролил на рубашку, но в пищевод кое-что все-та-ки попало.

— Наше вам! — произнес я и смачно рыгнул. — УРРРРП!

Из убежища вышла Сэди, и мы поцеловались, крепко! Потом я осмотрел судно, оно немного, мягко говоря, пострадало в перестрелке, но плаванье выдержит. На марсовой площадке я увидел Робинзона, он поднимал Веселого Роджера. Захотелось посрать. Не люблю срать под мухой, поскольку боюсь плохо подтереть жопу, но в нужде с соловей кукушкой свищет.

— Мне надо посрать, — сказал я, — где тут сортир?

— Внизу, — сказал Моркемб.

— Внизу чего?

— Лестницы.

Я спустился вниз, все было обшито деревом, везде висели навигационные карты и латунные штуки. В конце коридора находилась дверь с надписью «НОС»*, я решил, что это мужской сортир, правда соответствующего «ХВОСТ» я не нашел. Зашел, закрылся на щеколду, спустил штаны с трусами, расслабился на стульчаке, и вдруг меня охватило всепоглощающее ощущение дежавю. Проверил бумагу, убедился, что хватит. С учетом роскошности корабля, показалось странным, что у Эда жесткий «Изал», который корябает задницу, сущая пытка, если у вас такой же гемморой, как у меня, но срать захочешь — на гору вскочишь. В комнатушке стояла могильная тишина, пока я изучал призыв на бумажке. На миллионах бумажек и рулонов всего мира. Самые повторяемые слова в мире, самые истребляемые и самые позорные:

* Так на судах называют туалеты

ТЕПЕРЬ ВЫМОЙ РУКИ!

Брайтон-Мельбурн-Хоув 25 июня 1990— 24марта 1993 Postscript

В книге содержаться цитаты, некоторые в измененном виде, из произведений следующих авторов: Дж. Баллард, Уильям С. Берроуз, Виктор Бокрис, Чарльз Буковски, Джеймс Герберт, Дж. У. Данн, Филипп К. Дик, Альфред Жарри, Граф Лотреамон, Андре Пьер де Мандьярг, Октав Мирбо, Нейл Палмер, Жорж Перек, Аллен Роб-Грийе, Лу Рид, Лоренс Стерн, Саймон Стронг, Энди Уорхол, Ян Флеминг, Стюарт Хоум.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE