READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Доклад Юкио Мисимы императору

Глава 29. Крутой парень.

  Я закрываю дверь затененной комнаты. Я больше не хочу вспоминать прошлое. Пусть воспоминания испарятся, словно налет с поверхности зеркала. Я хочу войти в будущее, этот пустой куб ночи, который станет наконец ясным, незамутненным зеркалом.
  Но пока еще я не могу этого сделать. На зеркале остаются еще мутные пятна прошлого, июньских дней 1960 года. Я хорошо помню этот летний призрак, этого крутого парня по прозвищу Каракадзе Яро. Это был ветреный парень, в том смысле, что его кличка происходит от названия осеннего ветра каракадзе, который уносит смог Токио далеко на юг и предвещает зиму. А еще слово «каракадзе» означает пустые угрозы, и поэтому так обычно называют молодого члена якудзы низшего ранга.

Итак, история о хвастливом крутом парне. Влажная от дождя афиша в бедном северо-восточном квартале Токио рекламировала фильм «Каракадзе Яро». С афиши хмурился хулиган с бритой головой, в черной кожаной куртке, надетой на мускулистое тело, накачанное во время тренировок в тюремном дворе. На фоне его фигуры был изображен меч, и казалось, что гангстер прокладывает себе путь, прорывая бумагу афиши. Афиша была разорвана в клочья. Четыре месяца назад я снялся в фильме о якудзе производства студии «Даней». К производству фильма «Каракадзе Яро» приступили в конце марта 1960 года, а в мае начались народные бунты и волнения, более масштабные, чем это было в 1952 году. Поводом для беспорядков послужило продление Договора о безопасности с Соединенными Штатами. Премьер-министр Киси Нобусукэ приказал полиции силой вывести из здания парламента депутатов-социалистов, которые организовали в коридорах сидячую забастовку.
  На улицах Токио вновь возникли беспорядки. Снова пролилась кровь, как в эпоху средневековья во время восстаний фанатиков. Тогда в обществе царило религиозное нетерпение, монахи-воины, приверженцы эзотерического буддизма, часто устраивали стычки друг с другом и с властями. Монахи Тендаи спустились вниз с горы Хиэй в Киото и принесли с собой изображение синтоистского бога Санно. Они хотели в открытом бою сразиться со своими конкурентами из секты Хоссо, которые несли священное синтоистское дерево из святилища Касуги. В коммунистических лозунгах мятежников наших дней, в их пении и скандировании, в их призывах предать смерти изменника, премьер-министра Киси, мне слышались боевые кличи экстремистов средневекового движения «Чистая Земля»: «Милость Будды должна восторжествовать, даже если плоть разорвется в клочья! Долг перед Буддой должен быть исполнен, даже если кости будут раздроблены на мелкие части!»
  Тем летом я почувствовал, что старый мятежный дух Японии вновь вырвался на свободу. Жарким июньским днем я бежал в расстегнутой кожаной куртке по улицам города. На левой руке у меня была повязка репортера газеты «Майники», на голову я надел защитный шлем, оберегавший голову от камней и бутылок, которые бросали мятежники, и от дубинок полиции. Надвигалась гроза, и западный край неба уже затянули свинцовые тучи.
  С раннего утра я находился среди демонстрантов. Сначала они собрались у министерских зданий перед императорским дворцом. Из бедняцкого окраинного района Канда к ним подтянулась толпа, люди приходили и уходили, и колонны демонстрантов походили на реку Гераклита, в которой постоянно менялась вода. Я плавал в ней, словно жалкий обломок в бурном потоке.
  Толпа имеет свой собственный странный запах, от которого перехватывает горло. Она то сжимается, то вновь вытягивается во всю длину улицы, словно гусеница. Внезапно над толпой возникло невыносимо удушливое вонючее облако. В воздухе распространился запах аммиака. Люди с отчаянием пинали жестяные коробки со слезоточивым газом на тротуары, но тяжелые пары уже стояли над улицей. Гусеница распалась на части под натиском ре-тивых коричневых муравьев. Полицейские в шлемах и противогазах, прикрываясь щитами, нещадно били демонстрантов дубинками. Я слышал треск костей, стоны раненых, упавших на землю с пробитой головой или отбитыми почками.
  Я побежал вместе с группой демонстрантов в сторону кинотеатра и нырнул в переулок. Но тут передо мной как из-под земли вырос полицейский с поднятой дубинкой. Он был похож на приготовившегося к атаке кэндоиста. Я инстинктивно встал в защитную стойку каратиста. Но полицейский, заметив мою нарукавную повязку журналиста, опустил дубинку и снял противогаз. Я увидел некрытое потом лицо молодого парня.
  – Проваливай отсюда! – заорал он.
  Оглядевшись, я увидел, что улица безлюдна. Я давно уже подметил странное свойство толпы рассеиваться мгновенно, не оставив следа. Завтра в «Майники» будут опубликованы мои размышления по поводу беспорядков в городе. По указке властей газеты, конечно, занизят цифру участников беспорядков.
  На моей куртке поблескивали капли дождя. Я даже не заметил, когда он начался. Я находился в глухом переулке чужого квартала, в котором меня никто не знал. Здесь стоял смог и воняло канализацией. Здания напоминали нищенские провинциальные трущобы. Эта бедная униженная Япония существовала одновременно с той, которая семимильными шагами шла по пути процветания и успеха.
  Солнце прорвало пелену туч, и его луч упал в лужу под моими ногами. Я увидел отражение опалового призрака полной луны, и мое сердце наполнилось горечью. Грязная лужа превратилась в зеркало, в котором я разглядел отражение раскаяния, предательства и неразделенной любви. В моей памяти всплыли слова Нитирэна: «То, что похоже на луну, отражающуюся в грязной луже, на золото, завернутое в грязную мешковину».
  Небо прояснилось, но солнце уже клонилось к закату. Его косые лучи играли в лужах и витринах магазинов. До войны люди выходили из своих домов, чтобы вознести молитвы и поблагодарить богов за то, что солнце вновь появилось после грозы. Но сейчас уже никто не придерживается этого обычая. Божественное солнце потеряло для людей всякое значение. В луже, этом упавшем с неба зеркале, отражалось мое лицо, казавшееся лицом незнакомца.
  Я вдруг вспомнил, как, замирая от страха, входил в детстве в комнату, где бабушка хранила самурайские доспехи. Это помещение таило в себе ужас и очарование для меня. Там лежали причудливые одеяния, ветхие, изъеденные молью, но связанные с воспоминаниями о чудесных восходах яркого солнца, солнца, свет которого теперь кажется слабым и нелепым.
  Двадцать шесть столетий назад, 11 февраля 660 года до н. э., богиня солнца Аматерасу подарила Божественное Зеркало нашему первому императору Дзимму. Так было положено начало японской императорской династии. Наши древние хроники называют этот легендарный Восход Императорского солнца «небесной солнечной преемственностью». В этих словах заключена мысль о непрерывности правления императора.
  Но где теперь это Божественное Зеркало? Вот оно, лежит у моих ног. Превратилось в лужу, окрашенную лучами закатного солнца в розоватые тона и похожую на рыбьи внутренности. Зеркало упало с неба, яркое божественное солнце закатилось, и небо почернело от земного урана, взрыва атомной бомбы, вспышка которой была «ярче тысячи солнц».
  Что происходит с теми, кто существует в условиях вечного затмения, после того, как навсегда закатилось солнце? Они живут в непроглядной тьме, для них всегда царит глубокая полночь, как для обитателей Гакидзимы в эпоху императрицы Джингу, когда богиня солнца Аматерасу спрятала свое зеркало.
  Сегодня, 15 июня 1960 года, я нашел маленькую частичку солнечного императорского зеркала, которое разбилось на миллионы осколков; их хватило бы на каждого японца, лишенного божественного света.
  Я снова вышел на улицу, на которой полиция недавно разгоняла демонстрантов. В сгущающихся сумерках мое внимание привлек валявшийся на асфальте предмет. Это был черный женский бюстгальтер. Несколько мгновений я рассматривал его, не отваживаясь прикоснуться, а затем с опаской поднял за бретельку. Я не удивился бы, если бы увидел пятна крови на нем или обнаружил окровавленную отрезанную женскую грудь в одной из чашечек. Размер чашечек свидетельствовал о том, что хозяйка этого бюстгальтера была полногрудой женщиной, но, судя по длине боковых бретелек, у нее был миниатюрный торс. Больше всего меня удивило то, что бюстгальтер был застегнут. Как же он мог соскользнуть с тела хозяйки?
  Я внимательно осмотрел бюстгальтер. Он был сшит из плотного черного шелка, в чашечки вставлены пластины из китового уса. Я понюхал его и снова почувствовал слабый запах аммиака.
  Я огляделся вокруг. Может быть, за мной подсматривают? Я походил на неверного супруга, который покупает белье для любовницы. Или па трансвестита, утром приобретающего предметы дамского белья, чтобы, надев их, повеситься вечером. Может быть, мне следует бросить эту тряпку в грязную лужу и уйти? Но я все же решил сохранить тот бюстгальтер. Возможно, в глубине души я надеялся найти женщину, которой он принадлежал. Я спрятал находку в рюкзаке вместе с нарукавной повязкой репортера «Майники», шлемом и блокнотом.
  Тем временем на улице стемнело и зажглись фонари. Я бесцельно побрел по направлению к центру города, стараясь ни о чем не думать. Я отгонял мысли о жизни, которая проходит мимо нас, не оставив отчетливого впечатления, словно мелькающие кадры кинопленки, пущенной с большой скоростью. Эти мысли могли утомить меня больше, чем многочасовая прогулка по городу. От ощущения тщетности жизни комок подкатил к горлу.
  В таком мрачном настроении я добрался до Гинзы. Здесь ярко горели неоновые огни увеселительных заведений. Я понял, что попал в ад, в котором человеческие пороки наказываются пресыщением. Горевшие неоновым огнем улицы Гинзы разбудили в моей памяти воспоминания о другом огне и пожарах. В мае 1945 года я стал очевидцем воздушного налета на Токио. Зажигательные бомбы тогда почти до основания разрушили столицу. Но сегодня было не 24 мая 1945 года, а 15 июня 1960-го. В ярком свете реклам я видел улыбающиеся лица прогуливавшихся по улицам Гинзы людей. Они улыбались, некоторые даже смеялись и сплетничали. Мне были глубоко неприятны все эти люди. Я услышал, как один прохожий обсуждал со своим приятелем смерть девушки, которая погибла сегодня днем во время неудачного штурма здания парламента, предпринятого студентами-коммунистами.
  Через несколько минут я оказался в стриптиз-клубе Гинзы. Я не помнил, как вошел сюда и заказал джин, который терпеть не могу. Тем не менее передо мной на столе стоял именно стакан с джином. В клубе было темно, но я различал очертания его посетителей. В этом ночном увеселительном заведении проводили время служащие крупных предприятий. После рабочего дня они развлекались и напивались у стойки бара. Это была их ночная жизнь, не похожая на жизнь дневную. Я видел исполнительного директора компании «Мицуи», как будто впавшего в детство. Он горько плакал на груди у хозяйки клуба. Оглядевшись еще раз, я убедился, что на самом деле нахожусь в пещере, в которую удалилась богиня солнца Аматерасу, погрузив землю в вечную тьму.
  Что все эти люди ищут здесь? Неужели они пробрались в пещеру Аматерасу в надежде выманить ее отсюда? На сцене клуба шло представление, выступавшие девушки изображали восход светила. Встав в круг, они наклонились назад, широко раскинув ноги и выставив напоказ свои влагалища. Завсегдатаи, как завороженные, рассматривали эти мясистые пунцовые пещеры, расположенные в нескольких дюймах от их немигающих глаз. Какой-то человек в кепке для гольфа поднес к влагалищу одной из девушек лупу и стал, потея и хмыкая, разглядывать его с таким видом, словно это была лунка на зеленом поле для игры в гольф и он примеривался, как лучше загнать в нее мячик.
  Несмотря на все усилия мужчин, устроивших этот гинекологический осмотр, им не удалось выманить Аматерасу из пещеры. Смех был притворным, представление провалилось. Мы были обречены проводить свои дни во тьме.
  Я вышел из клуба и стал бесцельно блуждать по улицам Гинзы. Наконец усталость заставила меня завернуть в один из тихих баров. Я надеялся, что здесь мне удастся немного успокоиться и унять свое разыгравшееся воображение. Но едва я успел заказать виски и закурить, как понял, что и здесь мне не обрести покоя. Я вновь оказался в аду. Среди танцевавших на небольшой эстраде под звуки румбы посетителей не было ни одной женщины. Мой инстинкт безошибочно привел меня в бар для геев. Я решил, что уйду отсюда, как только допью виски. Но усталость сковывала все мое тело.
  Все в этом баре вызывало у меня раздражение – смазливые пустоголовые официанты, посетители, осторожно целующиеся, словно экзотические рыбки в полутьме аквариума. Но особенно неприятны мне были танцоры. Почему они так жеманничали? Зачем делали все эти ужимки, зачем так притворно улыбались, зачем вели себя так неестественно, как будто хотели подчеркнуть противоестественность своих сексуальных влечений, в которых, на мой взгляд, нет ничего противоестественного? Почему у мужчин, которые любят друг друга, исчезает чувство собственного достоинства? Почему они выглядят столь нелепо?
  – Мисима-сан! – внезапно раздался чей-то голос.
  В нем слышалось удивление. Так обычно окликают друг друга в переполненном зале во время людной вечеринки. Мне не хотелось, чтобы знакомые видели меня здесь, в заведении для геев, но я не мог сделать вид, что не слышу окликнувшего меня человека. Странно, но это был голос женщины, и доносился он откуда-то с потолка. Я поднял глаза и увидел сидевшую на небольшом балконе баронессу Омиёке Кейко. Мы не виделись восемь лет. Изящно одетая в костюм цвета морской волны, она сбежала по ступеням деревянной лестницы, ведущей с балкона в бар. Стук каблучков отдавался в моем воспаленном мозгу.
  Заметив, как почтительно кланяются ей официанты, я понял, что Кейко – хозяйка этого бара.
  – Вы прекрасно выглядите, мадам Кейко, – промолвил я с поклоном.
  – А вы больше похожи на спортивного тренера, чем на писателя.
  – Да, я сильно изменился за эти восемь лет, а вы остались прежней.
  – Мы совершенно случайно встретились сегодня, – сказала Кейко. – Я невзначай зашла в этот бар, чтобы посмотреть, как тут идут дела.
  – Значит, вашего внимания требует не только это заведение?
  – Да, таких заведений несколько.
  – И все они принадлежат вам? Или, может быть, графу Ито? Кейко засмеялась, услышав, что я снова назвал титул Ито.
  – У меня такое чувство, как будто мы возобновили беседу, не законченную восемь лет назад.
  – «Окончательно незаконченную», как сказал художник Марсель Дюшам о своем шедевре.
  – Что вы здесь делаете?
  – Я, как и вы, зашел сюда совершенно случайно, захотелось пропустить стаканчик.
  Мои слова звучали неубедительно, и по лукавой улыбке Кейко я понял, что она не поверила мне.
  – Какой меч [24] привел вас сегодня вечером сюда, сэнсэй?
  – Никакой.
  – Значит, оба меча вы оставили дома у жены?
  – Вы слышали о моем браке?
  – Конечно, слышала. О вашей свадьбе писали все японские газеты. Вы умудрились жениться в один день с принцем Акихито.
  – Все это чистая случайность. Кстати, принц Акихито женился на девушке, с которой я одно время встречался. Странно, но я мог бы жениться на той, кто однажды станет нашей императрицей.
  – Если бы Сода Микико вышла за вас замуж, она не стала бы женой принца. Где ваша логика?
  – Воображение не нуждается в логике.
  Официант принес шампанское в ведерке со льдом, и Кейко предложила мне бокал.
  – Спасибо, но я предпочел бы выпить еще виски.
  – Вы счастливы в браке, Мисима-сан?
  – Я доволен своей семейной жизнью.
  – Простите, но в это трудно поверить. Когда вы отвечали на мой вопрос, то нахмурились. Точно так же, помнится, хмурился капитан Лазар, когда ему начинал досаждать геморрой. Неужели вы забыли о странных советах, которые давал вам капитан? Он хотел связать нас узами брака, помните?
  – Помню, и мне его советы ничуть не кажутся странными. Я иногда сожалею о том, что мы с вами не вступили в брак.
  – Да что вы говорите! – Кейко расхохоталась. – Но ведь вы все же женились на другой женщине. Ваша лесть не введет меня в заблуждение. Я хорошо вижу, что вам неприятно разговаривать о вашем браке.
  – Да, я предпочел бы поговорить о чем-нибудь другом.
  – О чем именно?
  Кейко, как всегда, разговаривала громко, надменным тоном, выдававшим в ней аристократку. Ее не волновало то, что нас могут подслушать. В этом заведении, как и в любом другом, могли оказаться вымогатели и шантажисты. Бары для геев были печально известны тем, что их часто посещали преступные элементы. Я огляделся кругом. Казалось, что все здесь – от пола до потолка – принадлежит графу Ито. Я не сомневался, что уже завтра утром ему станет известно о нашей беседе.
  Кейко была навеселе и вела себя довольно задиристо. Я тоже после четвертой порции виски вышел из задумчивости и, чувствуя, что в моей душе нарастает агрессия, стал рассматривать публику.
  Музыкальный автомат заиграл популярную мелодию Ксавье Кугата «Ночь должна спуститься».
  – Давайте потанцуем, – предложил я Кейко, снимая кожаную куртку, – ведь мы уже не раз танцевали под эту музыку.
  Я помог Кейко снять пиджак. Под ним оказалась прозрачная шифоновая блузка, сквозь которую просвечивал черный лифчик.
  Я стал внимательно рассматривать правое плечо Кейко, на котором когда-то заметил родинку и татуировку в виде пиона, но под зеленым шифоном мне ничего не удалось разглядеть.
  Наше появление на танцевальной площадке заставило другие пары вернуться за свои столики. Я и Кейко оказались в центре всеобщего внимания. Нам аплодировали и в наш адрес говорили комплименты так, словно мы были новобрачными. Однако в этих похвалах таилась ирония. Геи смотрели на нас, как на своих родителей, вдруг вышедших на сцену. Музыкальный автомат играл одну мелодию за другой, и мы продолжали танцевать, чувствуя на себе внимательные оценивающие взгляды. Мои пальцы искали родинку на плече Кейко, но не находили ее. Может быть, маленький пион являлся плодом моего воображения?
  – Наши зрители могут неправильно истолковать ваши поглаживания, сэнсэй, – промолвила Кейко и дернула за волоски, видневшиеся в вороте моей расстегнутой рубашки. – У вас чрезвычайно густая волосяная поросль на груди, это необычно для японцев.
  – В детстве я усердно молил богов даровать мне подобный волосяной покров.
  – И об этом вы тоже молили их? – спросила Кейко, поглаживая мои бицепсы, которых восемь лет назад еще не было. – Вы накачали внушительные мускулы. Тем не менее они выглядят слишком театрально. Мне больше нравился прежний Мисима, физически слабый, но обладавший внутренней красотой.
  – Герой-мученик, прикованный к письменному столу?
  – Да.
  – Тогда я был преждевременно состарившимся уродом. Я отличался не силой духа, а избытком души. Внутренней красотой, о которой вы говорите, восхищаются те, кто ценит прежде всего героизм, порожденный слабостью. А я признаю лишь ту красоту, которая погибает вместе с телом.
  – Вы красноречивы, но напоминаете женщину, которая сожалеет о том, что ей стукнуло сорок.
  – Мне тридцать пять.
  – Но мне сорок.
  Кейко затронула мои слабые струны. Меня терзали угрызения совести. Мои накачанные мышцы были всего лишь тщеславным желанием вернуть молодость, являлись ностальгией по юности. Я искал корни своей жажды вновь обрести юность в идее вечно молодой, нестареющей Японии, которая существовала только в моем воображении. Мускулы были для меня волшебной сказкой, уверенностью, которой мне не хватало, орудием, с помощью которого я надеялся преодолеть свой скептицизм.
  Мы вернулись за столик. Я достал из рюкзака черный бюстгальтер и рассказал Кейко о том, как он попал ко мне. Наши зрители ахнули от изумления и восхищения, когда я протянул Кейко лифчик, принадлежавший незнакомке, участвовавшей в уличной манифестации.
  – Надо обладать талантом Гудини, чтобы снять с себя нерасстегнутый лифчик, – заметила Кейко. Поднеся к лицу мою находку, она понюхала ее и тут же поморщилась. – Духи этой дамы не в моем вкусе.
  – Хотите, я отдам вам его?
  Я чувствовал, что возвращаю бюстгальтер его законной хозяйке.
  – Простите, но зачем он мне?
  – На память.
  И тут я, сам не знаю почему, заговорил о том, что по улицам Гинзы гуляет много неприятных людей. Я упомянул о затмении, которое устроила удалившаяся в пещеру Аматерасу, и об осколках Божественного Зеркала. Я рассказал о выступлении обнаженных танцовщиц в стриптиз-клубе и стал перечислять другие симптомы необратимых патогенных изменений нашей культуры, начавшихся в 1945 году.
  – Должно быть, кому-то пришлось бы по вкусу, если бы во время спектаклей театра Кабуки и Но показывали стриптиз. Но к чему это? – возмущенно продолжал я. – Возможно, у меня началась националистическая паранойя, но я не могу согласиться с тем, что во время праздника О-бон исполняют мелодию «ча-ча-ча», а синтоистские обряды проходят в сопровождении кантри-рока. Наша традиционная тяга к новому здесь ни при чем. Как вы знаете, принцип «има мека», то есть «тяготение к новизне», утвердился в японской культуре еще в десятом столетии, в эпоху Хэй-ан. Но то, что происходит сейчас, не имеет ничего общего с этим принципом. Я имею в виду не те изменения, которые сопровождают наш прогресс в области электроники, судостроения и внедрения мощных сборочных конвейеров. Нет, изменения, о которых я говорю, более зловещие. Это новый ужасающий вид прогресса, обусловленный абсолютным духовным вакуумом. Я вовсе не обвиняю Запад в том, что он поставляет нам вещи, несовместимые с нашими традиционными ценностями. Я обвиняю бесхребетную нацию, которая позволяет своей культуре умереть.
  – Значит, об этом будет ваша статья, которая завтра появится в «Майники»?
  – Я считаю, что нет никакого смысла писать об этом.
  – В таком случае в чем вы видите смысл?
  Я хотел было сказать «в действии», но сдержался.
  – Я жду, что вскоре произойдет одно важное событие, – промолвил я. – Ни демонстрации, ни пролитая кровь участников беспорядков на улицах города, ни поднятый депутатами-социалистами шум, ни полицейские, ворвавшиеся в святая святых парламента, – ничто не имеет сейчас значения. Главное событие произойдет через несколько дней, когда император тихо, не обращая внимания на протесты народа, поставит свою печать на ратифицированный Договор о безопасности с США.
  Заглянув в мой открытый рюкзак, Кейко заметила нарукавную повязку репортера «Майники».
  – Вы теперь репортер?
  – Временно, пока в городе будут продолжаться беспорядки.
  – За вами трудно угнаться, сэнсэй. Вы, как вихрь, постоянно в движении. Вы писатель, драматург, театральный режиссер, а недавно к тому же снялись в фильме.
  – О да, я сыграл парня из якудзы. Это был настоящий скандал.
  – Вы правы насчет скандала. Вы рисковали, поскольку литературные круги могли не одобрить ваше появление на экране в роли преступника. Почему вы все-таки рискнули и снялись в этом скандальном фильме?
  – Я согласился сняться в этой роли, потому что мне понравилась сцена смерти моего героя на эскалаторе. Интересно, чем я, по-вашему, рисковал?
  – И вы еще спрашиваете? Я очень хорошо помню, как вы жаловались на пуританизм литературных кругов, на нетерпимость ваших собратьев по перу к проявлению индивидуальности. Неужели литературная мафия изменилась за эти восемь лет?
  – Нет. Напротив, она стала еще жестче относиться к таким» как я. Литературная мафия долго ждала своего шанса, чтобы отомстить мне.
  – Значит, вы прекрасно знаете, чего ждать от них. Эти люди, могут замалчивать ваши успехи, распустить порочащие вас слухи, объявить вам бойкот. Все это – смертельное оружие в руках литературной клики. Вы не можете отмахнуться от этих людей, ведь они в состоянии повлиять на вашу карьеру. Можно сколько угодно называть респектабельность конформистским вздором, но сегодня очень многое в нашей жизни зависит от репутации.
  Я видел, что Кейко искренне озабочена моей судьбой. Мне показалось, что это моя мать сейчас сидит напротив меня и бранит за неосмотрительность.
  – Все мои усилия стать респектабельным оказались тщетными, Кейко. Поэтому мне нечем рисковать.
  Кейко поморщилась, мои слова, должно быть, задели ее за живое.
  – Ваша репутация намного лучше, чем репутация многих известных людей, рисковавших всем ради экономического возрождения страны в первые послевоенные годы. О них теперь ходит дурная слава. Они опорочили свое доброе имя, заключив разного рода грязные сделки, они запятнали свою честь и навсегда стали изгоями для респектабельного общества, отплатившего им черной неблагодарностью. Я прежде всего имею в виду графа Ито. Возможно, он слишком резкий и безжалостный человек, но нация многим обязана ему.
  – В этот же ряд можно поставить и бывшую баронессу Омиёке. Кейко проигнорировала мое замечание.
  – Я знаю, что бывший граф Ито недавно стал членом верхней палаты парламента. Мне кажется, ему нечего жаловаться на неблагодарность нации, – сказал я.
  – Вы ничего не понимаете, – с досадой возразила Кейко. – От того, что он стал членом парламента, респектабельные люди не стали относиться к нему лучше.
  – Да, я знаю. Респектабельные люди… Для своего тестя, Сугиямы Ней, этого приверженца традиционных ценностей и лицемера, я навсегда останусь презренным типом, бросающим тень на его репутацию. Он считает, что я недостоин его дочери.
  – Но раз вы знаете о том, как относятся к вам ваши родственники, тогда зачем согласились сниматься в скандальном фильме о якудзе?
  – Я объясню вам, почему согласился участвовать в съемках этого фильма. Фильм рассказывает о преступном мире с его сложными взаимоотношениями и кодексом чести, с его принципом верности и культом меча. Несмотря на то, что все это чистой воды беллетристика низкого пошиба, в ней тем не менее сохранена связь с нашим прошлым, с уже исчезнувшим миром самурайской культуры. Этот мир был уничтожен еще сто лет назад, когда в стране началась модернизация под влиянием Запада. Оккупационные власти строго запрещали снимать фильмы о якудзе. Однако, несмотря на преследования со стороны американцев и неодобрительное отношение японских либералов, этот популярный киножанр выжил и начал развиваться, бросая вызов американизму, послевоенному либерализму и безжизненному модернизму. Я понял, что участие в этом фильме было моим первым шагом на политической арене. Моя интуиция меня не подвела. Через месяц после того, как закончились съемки фильма, люди вышли на улицы и начались народные волнения. Мой протест совпал с широким народным протестом против предательства национальных интересов и распродажи страны американцам.
  – Ваш протестующий голос не был бы услышан, если бы в это же время не начались политические акции, – заявила Кейко. – Но почему вы не снялись в подобном фильме раньше?
  – По совершенно очевидной причине: по своим физическим данным я не подходил для роли члена якудзы, – ответил я, наблюдая за тем, как Кейко поглаживает чашечки лежавшего на столе лифчика. – Вы все еще участвуете в соревнованиях по кэндо?
  – Редко, лишь в те периоды, когда возобновляю тренировки.
  – Я никогда не забуду ваше выступление на сцене кинотеатра двенадцать лет назад. Я давно хотел кое-что спросить у вас, но не осмеливался, поскольку всегда помнил о том положении, которое вы занимаете в Церкви космополитического буддизма.
  – Я догадываюсь, какой вопрос вы хотели задать мне. Вас интересует, действительно ли я верю в учение, проповедуемое этой сектой, или просто притворяюсь.
  – Предположим, что я действительно задал бы вам этот вопрос. Что бы вы ответили мне?
  – Скажите, у вас есть дети?
  – Да, дочь Норико. В этом месяце ей исполнится год.
  – Моя дочь умерла примерно в этом же возрасте.
  – Я не знал, что у вас был ребенок.
  – Я пренебрегала им. Рождение дочери вызвало у меня досаду. В моем сердце не было места для этого несчастного создания. Признаюсь, я часто желала ей смерти. Вы помните мою горничную Коюми? Я полностью предоставила ребенка ее заботам с тайной надеждой, что моя дочь умрет. Потому что Коюми совершенно не подходила на роль заботливой няни. Коюми, бывшая гейша, всей душой ненавидела мужчин. Она была лесбиянкой и потворствовала всем моим капризам. Коюми сразу же догадалась о моих тайных желаниях.
  – Но ведь это чудовищно, Кейко! Вы хотите сказать, что ваша горничная жестоко обращалась с ребенком?
  – Да, но это выглядело так, словно она просто баловала ее, испытывая безграничную нежность и преданность. Она покрывала ее тельце поцелуями, душила ее в своих объятиях, купала по сто раз на дню, брызгала одеколоном, кормила одними сладостями, не давая нормальной здоровой пищи. Если бы моя дочь выжила, она превратилась бы в отвратительное больное чудовище. Быть может, она умерла, потому что судьба смилостивилась над ней. Коюми повсюду таскала ее с собой, даже в такие места, в которых ребенку грозила опасность. И вот однажды на кухне, готовя обед, Коюми опрокинула на ребенка чайник с кипятком. Когда я на следующий день вернулась домой, моя девочка уже была мертва. В последний раз я видела ее в морге. Ее тельце было так сильно изуродовано, что у меня дрогнуло сердце. Я ощутила раскаяние, но было уже слишком поздно. Вы спрашиваете меня, искренна ли моя вера. Искренна, потому что я искренне раскаиваюсь. Меня мучают угрызения совести, я объехала все главные храмы страны, постоянно участвую в великих религиозных праздниках, бываю у ясновидцев мико. Одним словом, я пытаюсь успокоить оскорбленный дух своей дочери и заставить его прекратить преследовать меня.
  – Вы рассказали ужасную историю, Кейко. Когда все это случилось? Уже после того, как мы перестали общаться?
  – Да.
  – А какова судьба вашей горничной Коюми? Кейко мстительно усмехнулась.
  – Она поклялась, что покончит с собой, но попытка самоубийства оказалась неудачной, эта здоровая корова выжила. Я приказала ей побрить голову и удалиться в женский монастырь секты Хоссо, расположенный вблизи Киото. Эта обитель отличается чрезвычайной строгостью. Там она останется до конца своих дней. Раз в год, в годовщину смерти ребенка, я посещаю Коюми в этом монастыре. Она воет, рыдает, царапает себе грудь, разбивает до крови голову о пол, умоляя меня показать ей шрам.
  – Шрам? Какой шрам?
  – Я не могу говорить с вами об этом. Это запретная тема.
  – Запретная даже для вашего близкого друга графа Ито?
  Кейко покачала головой. Прядь волос выбилась из ее прически и упала на лицо. Она напоминала трещину на прекрасном белом фарфоре. На мгновение мне показалось, что передо мной дух ками с одной из черно-белых картин Мицунобу. На Кейко было больно смотреть, и я отвел глаза в сторону. Слышавшие ее рассказ посетители бара застыли, окаменев от ужаса. Официанты ходили между столиками со скорбными лицами, словно присутствовали на похоронах. Неужели власть Кейко над этими людьми была столь велика, что они сохранят ее рассказ в тайне?
  – Надеюсь, ваша дочь Норико здорова?
  – Я молю богов о том, чтобы это было так, – осторожно ответил я, испытывая суеверный страх.
  Я с детства был суеверным, и вот теперь мороз пробежал у меня по коже при мысли о том, что неупокоенный ревнивый дух умершего ребенка Кейко может причинить вред моей маленькой Норико. Я почти физически ощущал присутствие призрака дочери Кейко здесь, рядом с нами.
  – Я расскажу вам одну историю, о которой никогда никому не рассказывала, – начала Кейко. Я хотел остановить ее, заткнуть уши, ничего больше не слышать, но, взглянув в полные слез глаза собеседницы, промолчал. – Смерть моей дочери Норико…
  Кейко осеклась, заметив выражение ужаса в моих глазах, и закрыла лицо руками.
  – Простите, Мисима-сан. Я совсем обезумела от горя. У меня не поворачивается язык, чтобы назвать настоящее имя ребенка. Рейко, мою дочь звали Рейко.
  – Вы не обязаны продолжать свой рассказ.
  – Но я должна это сделать. Я хочу рассказать вам эту историю до конца и тем самым поставить на ней крест. Рейко появилась на свет при неблагоприятных обстоятельствах. Может быть, это и предопределило ее дальнейшую судьбу. Акушер в клинике святого Луки, профессор Маруяма Суники, решил делать мне кесарево сечение. Он не хотел слышать никаких возражений. Профессор Маруяма был человеком старой закалки, он считал, что женщины знатного происхождения не должны страдать, рожая детей, словно крестьянки, разрешающиеся от бремени посреди рисового поля. Этот врач был типичным представителем касты гинекологов, напыщенным и самодовольным. Мне порой кажется, что право доступа к женским гениталиям привлекает людей с наклонностями настоящих фашистов. Он обещал мне, что роды пройдут безболезненно. «Вы заснете и ничего не почувствуете. А когда проснетесь, увидите рядом с собой здорового ребенка, появившегося как по мановению волшебной палочки». По его заверениям, шрам не нанесет ущерба моей внешности, так как доктор намеревался сделать горизонтальный разрез внизу живота. «Вы сможете носить бикини, – сказал он, – если, конечно, предпочитаете эту модель купальника».
  Утром перед операцией я сильно нервничала, и у меня все не ладилось. Когда мы утром приехали в клинику, то обнаружили, что двери операционной заперты. Моя операция была назначена на восемь часов, и профессор сердился на свой персонал за то, что ему не оставили ключей. Настроение профессора стало еще хуже, когда он узнал, что опытный анестезиолог заболел и его заменит молодой специалист, который явно чувствовал себя не в своей тарелке.
  Операция началась в девять, с опозданием. Анестезиолог сделал мне укол в левую руку и попросил посчитать от десяти до одного, в обратном порядке. Я досчитала до семи и погрузилась в глубокий сон. Когда я очнулась, висевшие на стене напротив операционного стола часы все еще показывали девять. Я запаниковала, но потом стала внушать себе, что это только сон. Однако неприятные ощущения от всунутой мне в рот трубки свидетельствовали о том, что я не сплю. Я стала задыхаться от удушья и услышала встревоженный голос анестезиолога: «Профессор, она открыла глаза!» Взглянув на меня, профессор Маруяма раздраженно сказал: «Ну и что? Мадам Омиёке все равно ничего не видит и не слышит». И он продолжал оперировать.
  – Значит, вы во время операции открыли глаза и все видели?
  – Да, открыла. И не могла снова закрыть. Я вообще была не в состоянии пошевелиться, потому что введенное мне в вену обезболивающее средство полностью парализовало меня. Однако я сохранила способность видеть, слышать и, что самое ужасное, чувствовать. Я попыталась подать хоть какой-нибудь знак, предупредить их о том, что очнулась от наркоза, что они должны прекратить операцию, но не могла даже моргнуть. Я как будто была заключена в тюрьму собственной плоти, заживо погребена. Я кричала, не издавая ни звука, я плакала, не проливая слез. Я поняла, что сейчас умру в страшных муках, перейду в вечность, глядя на висящие напротив меня часы, отсчитывающие время.
  Затем меня пронзила невыносимая боль. Она обдала все тело как огнем. Это в мою плоть вошел скальпель. Я поняла это, потому что увидела, как моя кровь брызнула на передники профессора Маруямы и его помощника. Сам скальпель от меня скрывал мой большой живот, в котором шевелилась Рейко.
  – Вы действительно испытали боль, несмотря на наркоз?
  – Да, я все отчетливо чувствовала.
  – А вы могли бы описать свои ощущения?
  Кейко внимательно посмотрела на меня. На ее щеках блестели слезы.
  – Я помню, что мне было очень больно, но мое тело не сохранило воспоминаний о самих ощущениях этой боли. Наверное, только тело могло бы описать эти страшные муки, но, к счастью, у него нет слов, чтобы сделать это. Боль была неописуемая.
  То, что рассказала Кейко, было драгоценным свидетельством для меня. Я слушал ее как зачарованный. Она делилась со мной своим неоценимым опытом, пережив, по существу, вивисекцию. Ее рассказ напомнил мне о других людях, испытавших подобные страдания. Однако они не могли дать отчет в своих ощущениях. Я имею в виду тех, кто совершил обряд сеппуку, то есть вспорол себе живот мечом. Ни в одной книге из истории самураев, будь то кодекс бусидо или «Путь Смерти» священнослужителя Ямамото Дзоко, я не встретил даже намека на то, что именно физически ощущают те, кто совершает сеппуку. Потому что после сеппуку не бывает выживших. Ритуал заканчивается обезглавливанием, которое выполняет кайсаку-нин, специальный человек, назначенный тем, кто намеревается совершить сеппуку. Конечно, между несчастьем, которое пережила Кейко, и сеппуку есть большая разница. Кейко стала страдалицей поневоле, в то время как сеппуку – осознанный добровольный акт. Сеппуку требует огромного упорства и силы воли. И все же я был искренне благодарен Кейко за то, что она дала мне почувствовать вкус боли.
  Кейко улыбнулась сквозь слезы.
  – Я услышала, как кто-то сказал: «Девочка», – продолжала она. – Чувствуя себя совершенно беспомощной, я смотрела на часы, и вдруг на их фоне появилась голова Рейко. Ребенок показался мне окровавленным пауком. Вы просили, чтобы я описала боль. Боль вселяет чувство полного одиночества. Ты один во вселенной, которая мертва и пуста, и тебя никто не слышит. Я молила богов о том, чтобы смерть избавила меня от мук. Боль снова усилилась, когда профессор Маруяма начал накладывать швы. Я видела в его окровавленных, как у мясника, пальцах иглу. Завершая операцию, профессор читал своему помощнику лекцию по францу


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE