Глава 30. Икигами-живая богиня
Я вновь возвращаюсь к июньским событиям. На следующий день после нашей случайной встречи в баре мы с Кейко проснулись в одной постели в особняке графа Ито. В смежной комнате уже был подан английский завтрак на двоих. Меня смутило то, что некто невидимый с таким усердием заботится о нас. Кейко завтракала с большим аппетитом.
– Хидеки, слуга сенатора Ито, – заверила она меня, – умеет держать язык за зубами.
– Однако сенатор Ито, несомненно, узнает о нашем свидании.
– Он уже все знает, – весело заметила Кейко, наливая мне чай в чашку из мейсенского фарфора.
Большую часть стола, за которым мы завтракали, занимала ваза с двумя дюжинами черных тюльпанов. В надписи, выгравированной на прикрепленной к цветам открытке, говорилось, что букет предназначался для «икигами». Эти довольно мрачные тюльпаны, должно быть, кто-то прислал Кейко, но то, что в открытке она была названа «икигами», живой богиней, казалось мне странным. Так обычно называют шаманку, обладающую выдающимися магическими способностями. Я решил, что этими цветами сенатор Ито Кацусиге поздравил Кейко с успешным выполнением его задания, которое заключалось в том, чтобы заманить меня в ловушку.
– У вас нет аппетита? – спросила Кейко, протягивая мне тост, намазанный земляничным джемом.
Я чувствовал, что за мной, как за заключенным, пристально наблюдают.
– О чем вы пишете? – спросила Кейко. – Мне хотелось бы знать, зачем вам понадобились мои фарфоровые фигурки.
– Как и большинство писателей, я очень неохотно говорю о незаконченных произведениях.
– Я требую, чтобы на сей раз вы изменили своему правилу.
– Я пишу историю любви, у которой не может быть счастливого конца.
– Историю нашей любви?
– В некотором смысле. Это история идеальной любви.
– В таком случае это не наша история.
– Как вы думаете, чем должна закончиться история идеальной любви?
– Смертью. Чем же еще?
– Я завидую вашему мужу, барону Омиёке. Он умер прекрасной смертью. Я вспоминаю о цветках вишни, вышитых на вашем свадебном наряде. После смерти он занял на нем достойЕюе место.
– То, что происходит после смерти, не в счет. Он мертв, и этим все сказано, – промолвила Кейко, но выражение ее лица свидетельствовало о том, что она не относится к своим словам всерьез.
– Разве вас не приводила в восхищение мысль о том, что вы занимаетесь любовью с человеком, который принял приглашение императора умереть?
Кейко улыбнулась, но ее лицо при этом походило на наки-цо, древнюю маску театра Но, изображавшую плачущую женщину.
– О да, это было в высшей степени соблазнительно. Но, видите ли, я не любила барона Омиёке.
– Вы испытывали искушение последовать за ним и тоже умереть?
Кейко открыла пудреницу и взглянула на себя в его зеркальце. – Теперь я начинаю понимать, зачем вы хотите получить мои фигурки.
– Вы правы. Каждая деталь имеет свое законное место в жизни, и в художественной литературе каждая, даже самая незначительная и тривиальная подробность должна иметь теоретическое обоснование. Повседневной жизнью правят различного рода представления и верования. Я могу явственно представить выражение вашего лица и чувства, которые вы испытали, когда узнали о гибели барона Омиёке. Вы разглядывали эти невинные безделушки, эти маленькие фарфоровые сувениры, и ощущали, как крепко они привязывают вас к жизни. Глубочайшее ощущение реальности было столь же мощным и столь же хрупким, как и намерение барона Омиёке умереть. Эти неодушевленные статуэтки ничего не значат для вас и одновременно заключают в себе глубочайший смысл, они эзотерически связаны с гибелью пилота, с его объятым пламенем самолетом. В них заключена сама судьба.
– Какая нелепость! Вы, конечно, можете использовать мои статуэтки в своих целях. Вы все равно сделали бы это, даже если бы я вам запретила брать их. Вы, писатели, эксплуатируете действительность. От вашего прикосновения всякая реальность съеживается и превращается в художественный вымысел.
– Предположим, я сказал бы вам, что пишу рассказ о мятеже нинироку.
– Что?! Опять? – Кейко рассмеялась. – Вы придаете слишком большое значение событиям, произошедшим 26 февраля 1936 года. Может быть, вы уже забыли, какой пасквиль написали о сенаторе Ито? В нем вы изобразили мятежников нинироку как бедных дезинформированных глупцов, обманутых агентами высшего командования армии и поднявших восстание, которое было обречено на неудачу.
– Или на успех, если бы император поддержал мятежников. В этом случае Японию ждало бы возрождение.
– О каком успехе может идти речь? Очевидно, вы сами не понимаете смысл того, о чем написали в своем рассказе. Все ультранационалистические волнения и беспорядки в 1930-х годах были фикцией, своеобразными театральными постановками, в которых в роли режиссеров выступали власти, а исполнителями стали введенные в заблуждение наивные глупцы.
– Я отрекся от этого рассказа.
– Неужели? В таком случае почему бы вам не отречься от всего, что было вами написано, что составляло смысл вашей жизни и принесло вам славу?
– Я уже сделал это.
– И все же, несмотря на это, вы пишете сейчас историю любви, которая разворачивается на фоне событий восстания нинироку. Что за странная идея, сэнсэй? – Кейко взглянула на черные тюльпаны. – Завтра праздник в честь бодхисатвы Дзиндзо в горном храме Осорезан. Я намереваюсь преподнести эти цветы горным духам мертвых детей. Хотите отправиться вместе со мной в горы?
– До Симокиты не так-то легко добраться. Мне нужно собраться в дорогу.
– Так собирайтесь!
У меня не было другого выхода, и я принял приглашение Кейко посетить священную гору Осореяма, которая, согласно молве, таила большую опасность. Если раньше мы с Кейко ходили вместе по ночным клубам, то теперь начали совершать паломничества в священные горы, к ясновидцам, шаманам и отшельникам.
Тогда я еще не знал, что ставки в игре возросли, хотя я этого очень хотел. Человек не всегда понимает, что его желание уже исполнилось. А исполнение желания не всегда радует его. Я отправился с Кейко в горы к мико, слепым ясновидцам, с тяжелым сердцем. Я подозревал, что Кейко строит коварные планы, приглашая меня на праздник в честь Дзиндзо, спасителя детей. Моя совесть была нечиста, я вспоминал свою тайную привязанность к мальчику Дзиндзо, испытывая неприятные чувства. Мне казалось, Кейко, строя козни, мстит мне за потерю ребенка двенадцать лет назад. Я решил смиренно принять наказание и тем самым искупить свои прошлые грехи, не понимая, что наказание может касаться не прошлого, а будущего.
Вулкан Осореяма, расположенный на полуострове Симокита, представлял собой лишенную растительности гору. Пустынный пейзаж отражал состояние моей внутренней пустоты. В безлюдных угрюмых местах находят утешение не только святые, но и те, у кого тяжело на сердце. Сюда стекались паломники со всей Японии. Они поднимались в горы, чтобы увидеть слепых мико и поговорить с ними. По преданию, на склонах горы обитают духи несчастных, неупокоенных мертвых, то есть это место является своего рода адом. Подобным преданиям начинаешь верить, когда видишь глубокие пропасти и пузырящие серные источники, которые как будто берут свое начало в потустороннем мире. На краю одной из пропастей, где, по поверью, обитали не обретшие покоя духи, Кейко положила букет черных тюльпанов.
– В буддийской космологии Осореяма – это шесть царств мертвых, – сказала она, – включая ад, в котором вместо дождя с неба падают острые мечи.
– Моя бабушка имела обыкновение пугать меня, живописуя этот ад. Описание она взяла у Генсина, проповедника секты Амиды.
На Кейко было белоснежное кимоно. Ее гета оставляли на белой золе, которой усыпаны склоны вулкана, следы, похожие на отпечатки птичьих лапок.
Мы подошли к стоявшему на берегу озера на полпути к вершине горы храму. Под навесом несколько слепых ясновидиц принимали просителей. В основном это были пожилые женщины, вдовы, а также матери, потерявшие сыновей. Глядя на этих несчастных женщин, я вспоминал Сидзуэ. Одни ясновидицы, вызывая духов, стучали четками, сделанными из ста восьмидесяти черных бусин; другие махали осирасама – задрапированными тканью куклами с головой лошади, насаженной на длинную палку. За тридцать иен мико был готов вызвать духа и поговорить с вами от его имени. Я подслушал несколько таких разговоров. Одна безутешная мать в отчаянии спрашивала ясновидицу о пропавшем без вести сыне, другая о муже-камикадзе, третья жаловалась на то, что по ночам ее мучают кошмары.
Слепые провидицы отвечали, на мой взгляд, слишком формально, их ответы не соответствовали степени страданий, которые испытывали паломники.
– В наши дни ответы мико вряд ли способны утешить страждущих, – заметила Кейко. – Их слова – это просто ката, формальная декламация, которая давно потеряла силу подлинного пророчества.
– Мне хотелось бы испытать на себе силу этих пророчеств, которые, как мне кажется, уходят своими корнями в глубокую древность.
– Вот видите, а вы сомневались, что поездка будет полезна для вас, – сказала Кейко и добавила: – Я знаю, что перед отъездом вы наводили кое-какие справки.
– Удивительно, как быстро разносятся слухи! Да, вы правы. Я пытался узнать правду о судьбе вашей горничной. Хотел докопаться до истинных причин ее заточения в монастырь.
– И что же вы узнали?
– То, что она действительно находится в женском монастыре секты Хоссо, но не вблизи Киото, как вы сказали, а в Гессудзё, около Нары.
– И из этого вы заключили, что у меня есть дочь, которая, возможно, воспитывается где-то в Наре или в Киото?
– Возможно.
– Коюми сослана в монастырь по причине, которая ей хорошо известна и которая касается не ребенка, умершего в прошлом, а ребенка, который еще только должен родиться.
Прежде чем я успел удивиться столь странному объяснению, Кейко воскликнула:
– Посмотрите, это абиса-хо!
Из храма вышла толпа одетых в белое паломников, они распевали буддийские молитвы и стучали своеобразными кастаньетами, называемыми боккен. По преданию, этот деревянный инструмент освобождает человека от грехов. Паломники окружали плотной толпой абиса-хо – мальчика и девочку с выкрашенными белой краской лицами.
– Эти дети прошли в горах трудные испытания, и теперь они – камигакари, владеющие духом, – сказала Кейко.
И действительно, они казались настоящими призраками, явившимися из мира мертвых. Пустынная страшная черная гора как будто выпила из них все жизненные соки. От толпы отделился мальчик и приблизился к Кейко.
Он дернул ее за рукав кимоно и поздоровался, назвав Кейко икигами, а затем повернулся ко мне и показал язык. Его выходка сразу же разрушила атмосферу таинственности, от которой холодок пробегал у меня по спине. Дерзкий красный язык красноречиво свидетельствовал о том, что передо мной шаловливый ребенок, а не призрак. Я рассмеялся, однако никто, кроме меня, похоже, не находил выходку мальчика смешной. Пение стихло, боккен умолкли, и мальчик сильнее вцепился в рукав кимоно икигами.
– Плохое предзнаменование, – сказала Кейко. Паломники стали повторять сутру Лотоса, которая помогала избавиться от зла, и бить в плоские барабаны.
Так началось мое знакомство с миром священных гор. Раньше я знал о нем только понаслышке или по легендам. Кейко все лето возила меня по священным горным местностям Японии, о существовании которых я прежде даже не подозревал. Безупречно белый монашеский наряд Кейко, аскетическая бледность ее лица после многих дней поста и воздержания контрастировали с черными вечнозелеными лесами гор и покрытыми лавой вершинами. Эти контрасты и крайности присутствовали и в нашей жизни. От полного самоотречения и аскетической практики Кейко вдруг на следующий день переходила к разгулу, пила и занималась со мной сексом в маленьких гостиницах у подножия гор. Как говорила Кейко, спустившись со священных гор и попав в замкнутое пространство тесного гостиничного номера, мы оказывались в состоянии священной беременности.
– Я путешествую с погребальной табличкой, она лежит в мешочке, висящем у меня на шее, – сказала Кейко однажды августовской ночью, когда мы вместе лежали на циновке в гостиничном номере в деревне Одаки, расположенной в предгорьях Онтакэ. – Вот она, пощупайте. Но я не могу назвать вам мое посмертное буддийское имя, которое написано на табличке.
Затем она быстро разделась и, спрятав мешочек с табличкой под одежду, зажгла свечу. Мерцающее пламя освещало наши слитые в муке тела. Мы были похожи на двух альпинистов, которые, выбиваясь из сил, карабкаются вверх по отвесной скале, до первых предрассветных сумерек. Кейко была неутомима и превосходила меня в выносливости. Она упорно шла вперед в своих неуклюжих гета.
Поднимаясь к вершине Онтакэ, мы миновали несколько зон, прошли леса из вечнозеленых сосен и криптомерии и водопады. В шестой, высокогорной зоне росли карликовые сосны и простиралась тундра. А затем началась безжизненная зона лишенных растительности скал и лавы. В августе, когда стоит высокая влажность, очень трудно преодолевать крутые горные подъемы. Однако Кейко легко справлялась с ними. Чтобы не испортить цвет лица, она надвигала на лоб платок. Казалось, пыль и грязь не пристают к ее безупречно белой одежде. Даже таби, носки, оставались белоснежными, несмотря на то, что мы шагали по вулканическому пеплу.
Наш путь из деревни к вершине горы был обозначен мегалитами – своеобразными памятниками святым, обитавшим на горе Онтакэ. На камнях были вырезаны их посмертные имена и почетный титул, рейдзин. Их дух навсегда поселился на этих склонах, и преданные последователи могли вызывать его. Там, где кончалась зона растительности, памятники рейдзин уступали место каменным фигурам наводящих ужас буддийских божеств и бронзовым синтоистским свиньям с древками, торчащими в их задних частях. Здесь резко понижалась температура. От холодного высокогорного воздуха, похожего на дыхание призрака, меня бросало в дрожь.
Высота горы Онтакэ, расположенной в Центральном Хонсю, составляет 9 000 футов. Она выглядит не столь впечатляюще, как горы Фудзи или Мива, на которых мы побывали в июне во время праздника Сайгура. Вершина Онтакэ давно уже сглажена вулканическими взрывами, оставившими плато с пятью кратерами, которые со временем превратились в озера. По дороге мы встретили горики, носильщиков, которые несли на себе продовольствие для сотен паломников, поднимающихся на Онтакэ. Что касается нас, то Кейко заранее предупредила меня, что в течение двух дней, пока будет длиться наше посещение горы, мы не должны ни есть, ни пить. Белый туман окутывал скалы, но вот он рассеялся, и мы увидели святилище Кегамине, как будто парившее в вышине над нами. Из-за облаков вышло солнце, и его лучи отразились в озерax, вокруг которых стояли хижины и группы примитивных каменных статуй.
Одетые в белое паломники издавали странные крики и звонили в колокольчики. Этот шум должен был ввести медиумов в транс.
Мы с Кейко совершили восхождение в одиночестве, нас не сопровождали ко – члены клуба паломников, которые ежегодно посещали Онтакэ. Кейко не доверяла современным клубам. Она называла их членов «духовными туристами».
– Сейчас здесь проходит конгресс медиумов, – сказала она, когда мы проходили мимо каменного изваяния женщины-дракона и хижины, из которой распространялись соблазнительные запахи супа. У меня в животе заурчало от голода. – Среди собравшихся здесь людей есть и хорошие медиумы, но большинство плохих. Наша цель состоит в том, чтобы встретиться с настоящим духовидцем, сендацу Хирата Ансо, профессором древней истории из университета Васеда.
Мы перешли высохшее русло реки, которое было усыпано небольшими пирамидками камней, сайнокавара. По поверью, эти пирамидки сложили духи мертвых детей.
Целый день мы с Кейко ходили на медиумические сеансы, которые проводились то в больших группах, то парами. Я своими глазами видел, как медиумы впадали в транс и начинали вещать. Их била дрожь, глаза закатывались, по телу пробегали эпилептические конвульсии. Однако пророчества, которые они изрекали, носили банальный характер. Они говорили о том, какой урожай риса будет в этом году, делали прогнозы о предстоящих тайфунах, но главным образом предсказывали тривиальные повседневные события.
В конце дня мы поднялись к расположенному на самой высокой точке горы святилищу Сандзурокудодзи, «36 мальчиков». Оно было расположено на заснеженной скале. Я чувствовал слабость и головокружение от холода, голода и бесконечных криков паломников во время медиумических сеансов, и мне хотелось только одного – отдохнуть от неистового карнавала всех этих колдунов и ясновидцев.
Но мне было не суждено обрести покой. Мы с Кейко устроились на ночлег в переполненной людьми хижине и вынуждены были провести всю ночь, сидя спина к спине. Я не мог уснуть, как ни старался. Мне постоянно мешали звон колокольчиков, пение и новые люди, входившие в хижину. А на рассвете вновь раздались вопли одного из медиумов.
В такой обстановке мы, конечно же, не могли предаваться любовным утехам. Но тем не менее именно в эти часы между нами устанавливалась самая глубокая интимная связь. Прислонившись спиной к спине Кейко, я ощущал, как от ее тела исходят волны любви. Пряди ее волос падали мне на затылок. В набитой человеческими телами хижине Кейко говорила со мной по-английски. И эти слова, которые кроме нас никто не понимал, были похожи на шепот любовников в моменты наивысшего наслаждения.
– Вы все время думаете о самоубийстве, – промолвила она. – Эта мысль преследует вас, словно дурной запах. Я это давно поняла. Кстати, это понял и мальчик абисахо, которого мы встретили на Осореяме. Вы преобразили свое тело, сделали его атлетически сильным и прекрасным с одной целью – убить себя. И вы знаете, каким способом совершите самоубийство, но пока не знаете, когда это произойдет…
В два часа ночи мы вместе с другими паломниками отправились на вершину скалы, где должны были зажечь священный костер. Полная луна освещала тропинку, идущую вдоль ущелья. Наши длинные тени обрывались, падая в пропасть. Внизу, под нами, мы видели вершины менее высоких гор. Странные, залитые лунным светом существа в белых одеяниях собирались в естественном, образованном скалами амфитеатре у площадки, на которой должен был вспыхнуть священный огонь. Высокая гора хвороста уже ждала, когда к ней поднесут факел. Там лежали сосновые таблички, на каждой из которых были написаны имя, возраст и желание. Я прочел имена камикадзе и других героев, павших в годы войны.
Старейшина секты Онтакэ взмахнул мечом, призывая ками, и амфитеатр наполнился пением и звоном колокольчиков. Костер наконец вспыхнул. Когда огонь догорел, вокруг него начали танцевать паломники. У меня возникло желание присоединиться к ним.
– На восходе солнца у водопада Синтаки мы встретимся с профессором Хиратой, – сказала Кейко.
В предрассветных сумерках мы начали спуск с Онтакэ туда, где располагались водопады. Мы летели, как на крыльях, испытывая необыкновенную легкость, несмотря на то, что не выспались и давно ничего не ели. Спустившись в зону лесов, мы углубились в их заросли и пошли на шум водопада. Странно, но мне казалось, что я слышу звонкий смех ребенка, похожий на птичьи трели.
– Здесь повсюду можно встретить неуловимые проявления иного мира.
Эти слова я услышал столь же явственно, как и только что отзвучавший детский смех. Впрочем, возможно, фраза просто мелькнула у меня в голове.
Наконец мы подошли к водопаду Ситаки. Неудержимый поток воды, бурный после августовских ливней, низвергался с большой высоты в мелкую чашу озера, наполненного камнями, на которых были выцарапаны надписи. Нас встретил худой, болезненный на вид, но поразительно красивый молодой человек. Он вручил Кейко охапку диких лилий, длинные стебли которых были обернуты в листья папоротника.
– Добро пожаловать, икигами, – с улыбкой приветствовал он ее.
На молодом человеке не было ничего, кроме набедренной повязки. Его обнаженное тело светилось, словно лилия. Неужели это и есть профессор Хирата? Молодой человек встал под водопад, и я испугался за него. Мне казалось, что он был слишком слаб и хил и не сможет противостоять силе потока, обрушившегося на его голову.
– С середины зимы он каждый день становится под водопад, это испытание холодной водой называется суигио, – раздался чей-то голос, и я увидел выходящего из леса сухонького бритоголового человечка.
На нем тоже не было ничего, кроме набедренной повязки. Наверное, этот лесной эльф и был профессором Хиратой. Не представившись, странный человек неопределенного возраста сразу же заговорил со мной:
– Вы все еще считаете, что кульминацией всей истории синтоизма является черный дождь, низвергнувшийся на Хиросиму?
– Простите, что вы сказали? – удивленно переспросил я.
– Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Упавшие на Японию атомные бомбы, в которых заключена сила урана, предопределены самой судьбой. Уран занимает главенствующее место в гороскопе Его величества. Это оригинальное мнение о нашей культуре принадлежит вам.
Кейко! Кто, кроме нее, мог передать этому гному мой разговор с депутатом Цудзи, произошедший восемь лет назад? Я бросил на свою спутницу обиженный взгляд, но она проигнорировала его.
– Вы захватили с собой флейту, сендацу? – спросила она гнома.
– Да, мне позволено играть на флейте, но кусочки кожи на горе Онтакэ запрещены.
Интересно, что он подразумевал под «кусочками кожи»?
Профессор Хирата показал нам свою флейту из ойя, куска застывшей лавы. Инструмент был похож на большое гладкое продолговатое черное яйцо с отверстиями-клапанами.
– Эту флейту подарила мне гора Хагуро. В ней уже были проделаны эти отверстия. Духи ками передали мне ее для того, чтобы я с ее помощью мог вызывать их.
Поднеся свою каменную флейту к губам, он начал дуть в нее. Диапазон звуков, которые производил этот инструмент, был необычайно широк, – от низких басовых нот до самых высоких, пронзительных. Профессор сопровождал игру на флейте вздохами, ворчанием и фырканьем. Никогда в жизни я не слышал ничего подобного. Даже виртуозы музыки дзен, игравшие на бамбуковой флейте, не могли сравниться с Хиратой. Звуки его инструмента казались мне голосом самих ками. Я догадался, что звуки, которые я принял за детский смех, тоже издавала чудесная флейта профессора.
Эта странная музыка самым необычным образом подействовала на стоявшего под водопадом молодого человека. Подойдя ближе к воде, Хирата неистовыми звуками флейты довел юношу до исступления. Медиум смертельно побледнел и начал задыхаться. Мне показалось, что он вот-вот умрет.
– Он так слаб и хил, что может не пережить состояние транса, – сказал я Кейко.
– В него вошел гохо-додзи. Этот юноша помогает профессору Хирате во время медиумических сеансов. Он обладает сверхъестественными способностями. Я встречалась с ним раньше. Его зовут Огава Сей, он студент университета Васеда, в котором преподает профессор Хирата.
Хотелось закрыть глаза. Убийственные звуки флейты сводили меня с ума. Казалось, еще немного, и я тоже начну биться в судорогах, как это делал медиум.
– А что это за «кусочки кожи», о которых говорил профессор? – спросил я Кейко.
– Профессор Хирата является ямабуси мистического культа Сугендо, во время сеансов он надевает на себя куски замши. Но на горе Онтакэ на кожу наложен строжайший запрет. Профессор Хирата согласился быть нашим проводником на священную гору Хагуро. Мы совершим это паломничество осенью. Профессор является главой ямабуси Хагуро.
Я много слышал о ямабуси, к числу которых принадлежал Хирата Ансо. Их еще называли «спящие в горах». Это был возникший в эпоху средневековья орден монахов-воинов, исповедовавших культ, в котором слились воедино синтоистский шаманизм и эзотерический буддизм. Хотя эти монахи не принадлежали к сословию самураев, они имели право носить меч и в эпоху феодализма служили наемниками. Ямабуси подвергались гонениям в конце сёгуната Токугавы, а затем в период правления Мэйдзи. Наш флейтист принадлежал к сословию современных колдунов, которые были сродни ясновидицам мико. Я слышал, что проводником ямабуси в их путешествиях в мир духов был демон деревьев, тенгу, получеловек-полуястреб, враг буддийских законов.
Музыка наконец оборвалась, и Хирата звучным, хорошо поставленным, как у актера театра Но, голосом спросил:
– Кто к нам явился?
Юноша, извиваясь и корчась под потоком воды, завопил в ответ что-то нечленораздельное. После нескольких жалких попыток связаться подобным образом с миром духов профессор Хирата вынужден был спасать своего медиума, который едва не захлебнулся. Посадив полуживого Огаву на берегу, профессор стал яростно бить его по спине и выкрикивать заклинания, которые должны были вывести медиума из глубокого транса.
Кейко тем временем удалилась в лес и вскоре вновь появилась из-за сосен совершенно нагая вопреки правилам приличий, действовавшим на горе Онтакэ. Она направилась прямиком к водопаду. Оставив медиума, профессор Хирата устремился за ней. Он присел на корточки на камнях, обратившись лицом к Кейко. На них низвергался мощный поток, разбивавшийся о камни чаши озера. Брызги воды образовывали искрящийся туман, переливавшийся всеми цветами радуги. Пальцы профессора начали складываться в знаки, обозначавшие девять священных слогов – рин-био-то-ша-дзин-нецу-цай-дзен-кья! Темп движения похожих на когти ястреба пальцев убыстрялся, они как будто гипнотизировали Кейко. Казалось, что она стала добычей хищной птицы.
Я приблизился к озеру, испытывая острое желание окунуться в его прозрачные чистые воды. Хирата оставил свою флейту на поросших лишайником валунах рядом с Огавой, который постепенно приходил в себя. Я взял тяжелый черный камень, на котором все еще поблескивали остатки слюны Хираты, и подул в отверстие. Однако флейта не издала ни звука.
Профессор Хирата размашистым жестом как будто нанес удар пальцами в живот Кейко и взревел: «Аум! Аум!» Это слово было альфой и омегой санскрита и заключало в себе вселенную. Кейко внезапно громко заговорила незнакомым мужским голосом:
– Из-за моря идут неупокоенные духи, но еще рано, еще не пришло время для встречи с ними…
Кейко осеклась. Вода вскипела вокруг ее бедер и окрасилась в розовато-лососевый цвет. Кейко двинулась к берегу, и я увидел, что у нее по ногам течет менструальная кровь. Она спешила покинуть священное озеро, чтобы не осквернить его.
– Еще не время, – разочарованно промолвил профессор Хирата, следуя за Кейко, и поморщился от отвращения, взглянув на струйку менструальной крови.
Мне показалось, что он обращается не к нам троим, а к более широкой аудитории. И вскоре из-за деревьев показались паломники в белых одеяниях. Их было очень много. По-видимому, они все это время прятались в лесу. Профессор Хирата и окончательно пришедший в себя Огава замахали руками и бросились к приближавшимся паломникам, пытаясь остановить их.
– Прочь! Прочь! – кричали они. – Разве вы не видите, что еще не время?
Не произнеся ни слова, паломники повернулись и исчезли из виду так же тихо и спокойно, как и появились. Огава принес из зарослей три кимоно и, когда Кейко взяла из его рук свою одежду, снова протянул ей букет лилий. Завязывая пояс на своем кимоно, профессор Хирата обернулся ко мне:
– Японцы по своей сути мессианский народ. Такова их судьба. И с этими словами он исчез в зарослях бамбука, растворился в них без следа, как истинный демон тенгу. Ястреб улетел.
Кейко с охапкой диких лилий в руках и испачканным кровью подолом кимоно была похожа на невесту.
– Я хотела бы сегодня же возложить эти цветы в Атами в память о Семерых, – сказала она. – Давайте отправимся туда прямо сейчас. Вы согласны?
«Семерыми» в народе называли генерала Тодзио и шестерых офицеров, которых союзники объявили военными преступниками и повесили. Семь деревянных табличек с их именами были тайно спрятаны за статую Будды в святилище на вершине Атами, которое стало своеобразным мемориалом и кенотафом.
– Отсюда довольно далеко до Атами, – ответил я. – Конечно, если бы я мог идти быстрей…
– Мы возьмем напрокат машину в Фукусиме.
Из-за дождя мы задержались в дороге и приехали в Атами слишком поздно. Это курортное местечко, находящееся в пятидесяти милях от Токио, славилось своими лечебными ваннами и куртизанками. Мы решили переночевать в гостинице «Урокойя», а утром совершить восхождение на вершину горы, где стояло святилище.
За летними грозами обычно следуют живописные закаты. Когда в Атами начался заход солнца и гряда облаков над темнеющим морем окрасилась в пурпурные, зеленые и оранжевые тона, мне стало вдруг не по себе. Показалось, что разноцветные облака похожи на человеческие внутренности, вывалившиеся из раны на небе. Когда я вышел из машины на усыпанную галькой дорожку перед гостиницей, мое беспокойство возросло. Галька была усыпана неисчислимым количеством красных стрекоз. Заметив мою растерянность, Кейко засмеялась.
– Вы ступаете так осторожно, словно исповедуете джайнизм и вам запрещено причинять вред живым существам, – сказала она.
– Я не вижу смысла в причинении вреда живым существам.
– И в то же время вы высоко цените воинскую доблесть?
– Самурай не проявляет неразумной жестокости. Мы направились к гостинице.
– А вы знаете, – спросил я, – что один из самых великих мастеров игры в го, Сусаи, умер здесь в 1940 году?
– Я и не знала, что вы играете в го.
– Да, я одно время играл в го со своим дедушкой, но он умер через два года после смерти мастера Сусаи.
Я наклонился и взял камешек.
– Эта галька напоминает мне белые и черные камешки для игры в го, их располагают ка поле, состоящем из трехсот шестидесяти одной клетки.
Камешек был красноватым от раздавленной на нем стрекозы. Эта галька и страшные, похожие на человеческие внутренности облака навеяли воспоминания о мучительной смерти Нацуко. Она умерла в 1939 году, двадцать один год назад, от язвенного кровотечения.
По всем приметам пребывание в Атами не сулило нам ничего хорошего. И в подтверждение этому на гостиничную стоянку въехала роскошная серебристая спортивная машина, и из нее вышли мои соседи по дому в Магоме: молодой биржевой маклер Мацуи Кендзи и его жена Аяко. Мацуи Кендзи обожал гонки на спортивных машинах, и моя жена Йоко разделяла его страсть. Ее увлечение было настолько серьезным, что она попросила меня дать ей письменное разрешение на участие в гонках. Я отказался это сделать, и мы поссорились. Это был самый серьезный конфликт за все годы нашего брака.
– А как же наш уговор, даннасама [25]? Вы забыли, что обещали мне не ущемлять мою свободу? Вы говорили: «Я – не ортодоксальный японский муж», – напомнила мне Йоко, пытаясь имитировать мой голос. – А теперь вы запрещаете мне невинное хобби! Я должна была сразу догадаться, зачем я вам нужна. Вы хотели только одного: чтобы брак сделал вас в глазах общества более респектабельным. Неужели вы испугались, что я составлю вам конкуренцию и обо мне заговорят так, как заговорили о вас, когда вы занялись боевыми искусствами и стали позировать фотографам нагишом на нашей террасе средь бела дня?
К моему позору, я тогда одернул Йоко:
– Молчи, женщина. Или ты хочешь, чтобы нас услышала моя мать?
– Я действительно очень хочу, чтобы она нас услышала! – воскликнула Йоко.
Она была очаровательна в гневе. Йоко вообще очень красива. Но у нее есть один недостаток. У моей жены напрочь отсутствует воображение. Ее желания бедны и банальны. Ее совершенно не интересует поэзия, но увлекают гонки на спортивных автомобилях. Однако задетое самолюбие заставляет ее порой возвыситься до вершин настоящей патетики и выражать свои чувства в поэтической форме.
В своих семейных неурядицах я обвинял Мацуи Кендзи и после ссоры с женой стал избегать его. И вот теперь он стоял передо мной рядом со своей шикарной машиной и делал вид, что ничуть не удивлен, увидев меня здесь с другой женщиной. Его жена, напротив, не могла скрыть своего изумления. Взгляд Мацуи был прикован к букету лилий, который Кейко держала в руках. Может быть, он догадался, для чего они предназначались? По иронии судьбы Мацуи Кендзи был потомком генерала Мацуи Иванэ, главнокомандующего японскими вооруженными силами в Центральном Китае. Это он устроил резню в Нанкине и заслужил прозвище «нанкинского мясника». Мацуи Иванэ был одним из семерых повешенных союзниками военных, и табличка с его именем тоже находилась в высокогорном святилище Атами.
Узнав друг друга, мы сначала смутились, а затем инстинктивно поклонились друг другу.
– Кто это? – спросила Кейко.
– Внучатый племянник генерала Мацуи.
– И поэтому вы побледнели, как призрак?
– Я чувствую себя пойманным за руку вором.
– Почему? Потому что вы отняли у меня мои драгоценные фарфоровые статуэтки?
В окне забрезжил рассвет. Лучи восходящего солнца осветили фарфоровые фигурки и Кейко, которая теперь больше походила на утомленную женщину, нежели на прекрасное мифическое существо. Стоявшие в вазе желтые лилии уже начали вянуть.
Кейко протянула мне свою сигарету и стакан виски.
– Обычно я не завтракаю виски и никотином, – сказал я, однако все же взял предложенные сигарету и стакан.
– Вы заслужили это. Я наблюдала за вами в течение двух часов и, признаюсь, испытывала зависть. Ваша сосредоточенность потрясает. Я видела, что вы все это время не отрывали пера от бумаги, писали не останавливаясь, не делая исправлений.
– Писать быстро и без помарок было для меня когда-то насущной необходимостью. А затем перешло в привычку. Кстати, вы – первый человек, который видел, как я работаю. Даже моя мать никогда не наблюдала за тем, как я пишу. Она обычно раскладывала на столе письменные принадлежности, бумагу, ручки, чернила и ставила рядом чашку чая. Но когда я наконец садился за стол, она удалялась из комнаты.
– Значит, я удостоилась невероятной чести, которой не удостаивалась даже ваша мать.
Я почувствовал в ее словах скрытый сарказм.
– А теперь я хочу сообщить вам кое-что интересное, – продолжала Кейко. – В этом номере до вас уже однажды останавливался писатель. Правда, это скорее был писатель по необходимости, чем по призванию. Он жил здесь, а также во многих других скромных гостиницах летом и зимой 1944 года, в период работы над своим шедевром. В поездки он брал с собой красивых молодых спутников и спутниц, весь вечер кутил с ними, а затем, когда они засыпали, садился работать.
– О ком вы говорите?
– О принце Коноэ Фумимаро, потомке знатного рода, которому принадлежало Кюсю. Коноэ из клана Фудзивара были регентами, правившими Японией от имени императора с девятого столетия. В 1944 году, когда Его величество обдумывал планы отречения от трона, именно принц Коноэ, как личный советник императора, осматривал храм Ниннадзи в Киото, куда император намеревался удалиться после отречения.
– Принц Коноэ всегда преследовал одну цель – сохранить императорскую власть.
– Именно с этой целью принц Коноэ, глава фракции мира, задачей которой было подготовить и провести переговоры об условиях капитуляции и ценой поражения спасти страну, взялся писать мемуары.
– Я знаю, о каком шедевре вы говорите, хотя сам не читал его.
– Эти мемуары – чистой воды вымысел, они были составлены на основе фальшивых дневников и государственных документов. Их цель состояла в том, чтобы убедить американцев в существовании в правительстве группы умеренных либералов, которые будто бы вели борьбу с кликой военных экстремистов. Кроме того, американцы должны были поверить в наличие разногласий в среде самих военных, в существование междоусобной вражды между фракцией «Удара по Северу», целью которой являлась война с коммунистической Россией, и фракцией «Удара по Югу», которая стремилась к конфронтации с США и их союзниками-колонизаторами стран Юго-Восточной Азии. В той части мемуаров, которая была посвящена Его величеству, принц подробно описывает все заговоры, экстремистские мятежи и попытки государственных переворотов в 1930-х годах, которые дестабилизировали обстановку в стране, были направлены против деятельности умеренных либералов и мешали Его величеству предпринять шаги по достижению мира. Но главной и наиболее смелой мыслью, выраженной в этих мемуарах, была мысль о существовании коммунистического заговора, направленного на разжигание милитаристских настроений в обществе. Принц Коноэ утверждал, что красные тайно создавали условия для массового недовольства и революции, которая должна была неизбежно вспыхнуть после военного поражения Японии.
– Такой абсурд могли проглотить только очень легковерные люди.
Китае. Это он устроил резню в Нанкине и заслужил прозвище «нанкинского мясника». Мацуи Иванэ был одним из семерых повешенных союзниками военных, и табличка с его именем тоже находилась в высокогорном святилище Атами.
