Глава 31. Чаепитие убийств
Такси, шурша шинами по гравию, въехало на подъездную дорожку, ведущую к дому сенатора Ито в Азабу. На рододендронах и кедрах поблескивали капли прошедшего недавно осеннего дождя. За поворотом я увидел белоствольные березы, напоминавшие русский сказочный пейзаж. Их пожелтевшие листья отливали золотом в лучах полуденного солнца.
У парадного крыльца уже стоял черный лимузин. Из него вышли бывший премьер-министр Киси Нобосукэ и его младший брат Сато Эисаку, которые были частыми гостями в доме сенатора Ито. Я предупредил графа Ито о том, что приеду сегодня, передав ему рукопись написанного мной недавно рассказа «Патриотизм» через баронессу Омиёке Кейко. В течение четырех месяцев я откладывал этот визит, пока одно обстоятельство не заставило меня наконец воспользоваться давним приглашением графа.
На пороге дома гостей встречал молодой слуга в темно-синей ливрее. Его ухмылка насторожила меня, я понял, что меня ждет здесь необычный прием. Я наклонился, чтобы снять ботинки, но вдруг вспомнил, что гости в обставленном в западном духе доме Ито не разуваются. В этот момент из тускло освещенного вестибюля показался похожий на гориллу охранник и начал бесцеремонно обыскивать меня, проверяя, нет ли у меня оружия. Я увидел на его запястьях под манжетами рубашки татуировки и понял, что попал в руки головореза из якудзы.
– Хидеки, позаботься, пожалуйста, о том, чтобы Мисиму-сан не беспокоили излишним досмотром, – раздался низкий голос откуда-то из глубины дома.
Через несколько мгновений ко мне вышел граф Ито. Он прихрамывал и опирался на трость. На нем была коричневая спортивная куртка и замшевые брюки. Я вдруг вспомнил слова отца о том, что «собака со временем становится карикатурным портретом своего хозяина». Это замечание в полной мере относилось к графу Ито, который превратился в точную копию своего шефа, принца Коноэ. Единственной уступкой графа послевоенной демократической эре раскаяния был отказ от гитлеровских усиков, которые принц Коноэ носил до самой смерти в 1945 году. У графа была узкая голова, заостренный, как птичий клюв, нос, лошадиная челюсть, усталые полуопущенные веки и высоко поднятые брови.
– Простите, пожалуйста, за оказанный вам неучтивый прием, Мисима-сан, – проговорил он скорее ироничным, чем извиняющимся тоном. – Но, к сожалению, бывший премьер-министр настаивает на подобных мерах безопасности после прискорбного инцидента, произошедшего на прошлой неделе.
Граф Ито имел в виду недавнее убийство Асанумы Инедзиро, председателя Социалистической партии. Четыре дня назад его заколол кинжалом молодой человек ультраправых взглядов. Это событие, произошедшее 12 октября, и побудило меня приехать сегодня сюда.
– По сравнению с событиями 1930-х годов этот инцидент можно счесть незначительным, – заметил я. – В довоенные годы крупным политическим деятелям постоянно угрожала смерть. Я вспоминаю интересный анекдот того времени, который свидетельствует о едком юморе Его величества. Его величество рекомендовал своим сановникам носить терапевтический пояс как средство улучшить фигуру и подобрать дряблые животы, но в действительности он предполагал, что эти пояса смогут защитить их от кинжалов убийц.
Граф Ито провел меня по застекленной галерее в восточное крыло дома.
– Как ни странно, но в тот момент, когда Его величество советовал своим сановникам надеть терапевтический пояс, я как раз присутствовал во дворце вместе с принцем Коноэ.
– Так, значит, вы все слышали собственными ушами? В таком случае вы знаете, что предосторожность Его величества не была случайной, он предчувствовал мятеж, который действительно начался в феврале 1936 года.
– Вы правы.
Когда граф Ито улыбался, он чем-то походил на Чаплина. Правда, ему не хватало чаплинских усиков.
– Я хотел бы поговорить с вами о восстании нинироку.
– Зачем? – удивленно спросил граф и ввел меня в комнату, где уже собрались гости на традиционное чаепитие.
– Мне кажется, вы уже достаточно много писали об этом мятеже. Вы прислали мне два рассказа на эту тему, – продолжал граф Ито.
Большие двустворчатые окна гостиной, в которую мы вошли, выходили в сад. Комната обставлена изящной мебелью в стиле модерн, на стенах картины Буше и несколько литографий Хиросиге. Светло-зеленые обои с изображенными на них побегами жимолости перекликались с живописным видом из окон на ландшафтный парк. Несмотря на то что гостиная была залита солнечным светом, я ощущал странный холодок, который обычно чувствуется в подземных архивах. Гости графа Ито казались мне хорошо знакомыми людьми, персонажами когда-то написанной мной пьесы.
Заметив меня, бывший премьер-министр Киси и его брат, депутат Сато, тревожно переглянулись. Киси сидел, удобно устроившись в шезлонге, его чашка стояла на подлокотнике. Он с надменным видом улыбнулся мне, обнажив лошадиные зубы и десны, и тут же отвернулся. У Киси и его младшего брата были удлиненные, как у Будды, уши. Однако Сато по сравнению с Киси обладал обаятельной внешностью. Сато был известен как крупный взяточник. Его должностные преступления привели к падению правительства Йосиды в 1954 году. Тогда Сато чуть не арестовали. Строгое красивое лицо этого политика выдавало полное отсутствие воображения и чувства юмора. Братья носили разные фамилии, потому что старшего из них усыновила семья Киси, а младший взял фамилию отца – Сато. Их отец, в свою очередь, был урожденным Киси, но его в детстве усыновила семья Сато. Усыновление, как и брак, играет в Японии большую роль в создании финансовых союзов и продвижении по социальной лестнице.
Прежде чем граф Ито успел представить меня своим гостям, ко мне подошел полковник Цудзи Масанобу и энергично пожал руку.
– Наш таинственный гость! – воскликнул он. – Вы очень изменились, Мисима-сан. Позвольте сделать вам комплимент. Вы прекрасно выглядите.
– Мисима-сан сильно рискует, – вмешался в разговор граф Ито. – После сегодняшнего посещения нашего кружка его репутация человека, сохраняющего политический нейтралитет, может пострадать.
Киси презрительно фыркнул. Цудзи отчаянно покраснел и отошел к окну.
Граф Ито представил меня бывшему премьер-министру. Поддержка Киси японо-американского Договора о безопасности вопреки протестам либеральной оппозиции привела к массовым волнениям нынешним летом, в результате чего Киси вынужден был подать в отставку. Киси окинул меня изучающим взглядом.
– Так, значит, это тот автор, который называет меня нигилистом в своих статьях в «Асахи»? – спросил он.
– Ничтожным нигилистом, – добавил Сато.
– Да, именно ничтожным, – повторил Киси и обиженно надул губы.
– Перестаньте, мой дорогой Киси, – примирительным тоном промолвил Ито. – В стенах парламента вас еще не так обзывают.
– Я могу стерпеть грубые нападки коллег по парламенту, – заявил Киси. – Но не потерплю, чтобы какой-то писака наносил мне удар в спину своим пером.
Жена Сато расхохоталась, услышав эту едкую шутку Киси.
– Мисима-сан приглашен сюда вовсе не для того, чтобы держать перед вами ответ за свои статьи, дорогой деверь, – сказала она.
Киси пожал плечами.
Граф Ито представил меня дамам, которые сидели на диване в стиле модерн. Такое поведение противоречило японским традициям, в соответствии с которыми женщин в обществе игнорировали. Я еще мог понять, почему здесь присутствует Кейко. Она выполняла функции хозяйки дома. Но даже неофициальный характер этого чаепития не оправдывал в моих глазах присутствие других женщин.
Мадам Сато сидела посередине, между Кейко и вьетнамкой, которую мне представили как мадам Нху. Я понял, что передо мной легендарная Леди Дракон Сайгона, невестка Нго Динь Зьема, президента Южного Вьетнама. Красивое лицо мадам Нху портило выражение наглой самоуверенности. На мой поклон она ответила надменным полупоклоном. Подавая мне чай, Кейко саркастически усмехнулась. В ее взгляде читался немой вопрос: «Почему же вы, несмотря на пристрастие к западным манерам, не привезли с собой жену?»
– Вы пьете чай с сахаром, Мисима-сан? – вежливо спросила Кейко.
– Нет, баронесса, – ответил я, борясь с желанием отомстить ей за ее насмешливый взгляд.
Я с удовлетворением заметил на лице мадам Сато недоумение, вызванное моим обращением к Кейко.
Плетеный диван был предназначен для европейцев, которые превосходят по росту азиатов. Высокой Кейко было удобно сидеть на нем, но для мадам Сато и Нху с их короткими, как у Румпельштильцхена, ногами, диван был слишком глубоким. Довольно заурядное лицо мадам Сато было озарено умом, блеск ее глаз за стеклами очков свидетельствовал о том, что ей присущи чувство юмора и живое воображение, которых лишен ее муж. На ее коленях лежала раскрытая книга, «Саломея» Оскара Уайльда с иллюстрациями Обри Бердсли. Когда я вошел в комнату, мадам Сато показывала их мадам Нху, пытаясь заинтересовать ее.
– Киси-сан высказал вам свои претензии с присущей ему прямотой, – промолвила Кейко. – Это соответствует духу Ойсо, который мы здесь все почитаем.
– Ойсо? Вы имеете в виду то местечко, куда удалился наш послевоенный лидер Йосида Сигеру?
– Да, – ответила мадам Сато. – Мадам Омиёке, наверное, забыла вам сказать, что здесь, на наших ежемесячных чаепитиях, мы придерживаемся духа Ойсо, или, другими словами, духа Йосиды-сан. Вы, вероятно, знаете, что Йосида-сан служил послом в Англии с 1936 по 1939 год. Живя в Лондоне, он перенял у англичан многие манеры и привычки, в особенности обычай устраивать чаепития и привычку выражаться прямо и открыто. Эти чаепития мы устраиваем с 1954 года, когда Йосида-сан ушел в отставку, и посвящаем его памяти.
– Считайте это чайной церемонией, – добавил граф Ито. – Мы поощряем всех говорить искренне и прямо на самые щекотливые темы. Япония стала в наши дни столь уродливой и неприглядной, что мы чувствуем необходимость культивировать простоту речи.
– Я постараюсь это запомнить, – сказал я.
«Дух Ойсо», как я заметил, выражался в манерах и одежде гостей, хотя никто из них не мог соперничать в элегантности с графом Ито. Дамы были одеты в костюмы-двойки и соломенные шляпки, которые в том году вошли в моду. Я восхищался прекрасным чайным сервизом, изящными чайными ложечками и щипцами для сахара. Я смотрел на эти предметы с тоской и ностальгией, потому что они напоминали мне об эпохе 1930-х годов, когда дипломат Йосида искусно проводил политику фракции «Удара по Югу», целью которой была война против западных колониальных держав в Юго-Восточной Азии.
Йосида, зять хранителя Малой государственной печати Макино, позже стал выполнять другие дипломатические функции, войдя в так называемую Мирную фракцию, которую возглавлял принц Коноэ и неофициально санкционировал сам император. Эта фракция разрабатывала все детали стратегии капитуляции. В 1945 году Йосиду арестовала тайная полиция как «активиста движения за мир». Это был всего лишь хитрый маневр, который обманул американцев, убедив их в том, что Йосида является демократом и на него можно положиться.
Я представил себе, какие откровения и тайны можно было услышать здесь во время традиционного чаепития. Граф Ито тем временем заговорил по-французски с мадам Нху. Она отвечала на вопросы хозяина дома, недовольно поглядывая на депутата Цудзи, который, по-видимому, до моего прихода сказал что-то такое, что очень не понравилось ей. Леди Дракон с готовностью рассказала о своем пребывании этим летом в доме Джона Ф. Кеннеди в США и похвасталась тем, что ее родственник Зьем дружит с кандидатом в президенты США.
Кейко предложила гостям выпить еще по чашечке чая.
– Без молока, пожалуйста, – сказал Цудзи. – Я, как китаец, ненавижу его. Вы знаете, что у китайцев в организме отсутствует фермент, который помогает переваривать молоко?
– Вам виднее, у вас было время хорошо узнать Китай, – с насмешливой улыбкой заметил Киси.
– Да, во всех подробностях, и, наверное, он вам изрядно надоел, – добавил Сато.
Цудзи проигнорировал эти пренебрежительные замечания.
– Китайский вопрос надо решать, – сказал Цудзи. – Он может надоесть только таким политикам, как родственник мадам Нху.
Взгляды мадам Нху и Цудзи встретились. Раздраженно тряхнув головой, мадам Нху заговорила на беглом японском:
– Ваше замечание, как и похвальные отзывы о Мао, которые мы услышали от вас недавно, недопустимы. Если бы Китаем правил Чан Кайши, мы только выиграли бы.
– Почему? Потому что он тоже христианин, как вы, ваш президент Зьем и правящая элита? – спросил Цудзи, не отрывая глаз от ломтика лимона, лежавшего в его стакане с чаем. – У Чана серые глаза, он унаследовал их от одного из своих предков – португальца, заезжего торговца вином.
– При чем тут серые глаза Чана? – раздраженно спросила мадам Нху.
– Простите, – промолвил Цудзи. – Но по большому счету вам должно быть все равно, кто правит Китаем – Чан или Мао. Китай всегда будет врагом Вьетнама.
– И нашим, – добавил Киси.
– Нашим соперником, но не обязательно врагом, – возразил Цудзи. – Я рассчитываю лучше познакомиться с ситуацией в следующем году, когда поеду в Ханой как корреспондент «Асахи».
Мадам Нху надула губы. Теперь я понял причину ее досады. Ей не нравилось, что депутат Цудзи собирается посетить Хо Ши Мина, заклятого врага президента Зьема.
Мадам Сато заметила, что я был удивлен, когда мадам Нху заговорила на японском языке.
– Во время войны я и мадам Нху вместе учились в токийской школе Святого Сердца, – объяснила она. – Япония оказала гостеприимство членам императорской семьи Вьетнама, дочерям императора Бао Дая и принца Кыонга Дэ.
– Можно сказать, что они стали заложниками учрежденной нами Сферы Совместного Процветания, – заметил я.
– Какой цинизм, Мисима-сан! – с улыбкой, свидетельствующей о ее уме и проницательности, воскликнула мадам Сато.
Эта женщина чем-то напоминала мою сестру Мицуко, живую энергичную девчонку-сорванца.
– Вы знали мою сестру Мицуко? – спросил я. – Она тоже училась в школе Святого Сердца.
– Нет, в конце войны я уже окончила школу. Но от своей кузины я узнала, что ваша сестра умерла от тифа в 1945 году. Как печально!
Кейко тем временем беседовала с мадам Нху, пытаясь сгладить неловкость и вернуть ей хорошее расположение духа. Леди Дракон с видимой неохотой снова принялась рассматривать пикантные рисунки Бердсли в книге Оскара Уайльда. Граф Ито, по-видимому, поручил Кейко и мадам Сато следить за тем, чтобы отношения между мадам Нху и Цудзи не накалялись. Мадам Сато вскоре пришла на помощь Кейко и постаралась отвлечь Леди Дракон от спора с Цудзи.
– Я полгода ждала встречи с Мисимой-сан, мечтая расспросить его о поставленной им на театральной сцене «Саломее», – сказала мадам Сато, обращаясь к мадам Нху.
– Я предупреждала вас об этом, – промолвила Кейко, лукаво подмигнув мне.
– Мадам Омиёке говорила мне, что вы собирались сыграть роль Иоанна Крестителя, – обратившись ко мне, продолжала мадам Сато. Она старалась заинтересовать этим разговором мадам Нху. – Мне кажется, в этой роли атлет смотрелся бы довольно странно.
– «Порой человеку хочется быть атлетом, а порой – женщиной», – начал я цитату, и граф Ито тут же подхватил мои слова и продолжил:
– «В первом случае ощущаешь трепет мускулов, во втором – томление плоти».
– Флобер, «Дневники», – назвала мадам Сато источник цитирования.
Кейко зааплодировала всем троим. Мадам Нху с недовольным видом назвала Флобера и Уайльда мерзкими распущенными декадентами. Услышав это, Киси усмехнулся, обнажив крупные лошадиные зубы, а на лицах Сато и Цудзи появилось снисходительное выражение.
Мне захотелось расхохотаться им в лицо, нарушить правила поведения, принятые в этом обществе, где придерживались «духа Ойсо». Но чтобы отважиться на нелепую выходку, мне необходимо было подавить свою патологическую робость. Если бы я справился со своей врожденной застенчивостью, я мог бы взять верх над этими людьми, которые явно не испытывали ко мне никакого уважения.
– Я вижу, что вы читаете «Саломею» по-французски, – обратился я к мадам Сато. – Именно на этом языке и написал когда-то это произведение Оскар Уайльд.
– Да, я захватила эту книгу, чтобы немного развлечь мадам Нху. Она пожаловалась, что у нее начнется мигрень, если она будет вынуждена без перерыва говорить по-японски.
– Давайте вместе разыграем сцену из этой пьесы, – предложил я и опустился на пол у пухлых колен мадам Сато.
Мадам Сато и Нху инстинктивно одернули юбки. Я уселся на пятки.
– Прочитайте, пожалуйста, вслух ту сцену, где Иоанн Креститель выходит из темницы, чтобы предстать перед Саломеей, которая намеревается обезглавить его. А я буду изображать действия Иоанна Крестителя. Прошу вас, не стесняйтесь.
Мадам Сато засмеялась, однако я не заметил в ней и тени смущения. В отличие от нее мадам Нху была ошеломлена моим предложением, а изумленное выражение лиц высокопоставленных гостей графа Ито доставило мне истинное удовольствие.
– Я не гожусь для роли юной девушки, почти девочки, – промолвила мадам Сато.
– А я для роли святого, которому отрубает голову юная девственница, – сказал я.
– Вы не должны терять голову, Мисима-сан, – с упреком промолвил граф Ито, однако в его тоне не чувствовалось недовольства. – Это противоречит «духу Ойсо».
Мадам Сато пришла мне на помощь и согласилась участвовать в безрассудном предприятии. Робко, словно школьница, она произнесла по-французски слова Саломеи, обращавшейся к Иоанну Крестителю, которого Уайльд в своей пьесе называл Иоканааном.
Саломея: Говори, я прошу тебя, говори! Говори, Иоканаан, и скажи мне снова, что я должна сделать.
Иоканаан: Дочь Содома, не приближайся ко мне! Закрой лицо свое покрывалом, посыпь голову пеплом и ступай в пустыню. Там ты найдешь Сына Человеческого.
Саломея: А кто он, этот Сын Человеческий? Он так же красив, как и ты, Иоканаан?
Иоканаан: Спрячься! Я слышу, как во дворце бьет крылами ангел смерти.
Трое политиков, членов парламента, не владели французским языком и поэтому не могли оценить красоту и напряжение этой сцены. Мадам Нху, которая говорила по-французски, выглядела встревоженной. Кейко пыталась сдержать смех, а граф Ито слушал с беспечным видом, слегка приоткрыв рот.
Саломея: Я хочу целовать твои губы, Иоканаан. Я хочу целовать твои губы!
Когда эротический диалог Саломеи и Иоанна Крестители достиг своей кульминации, я приподнялся. Не знаю, какой бес в меня вселился, но я вдруг схватил мадам Сато за ноги повыше лодыжек. Мадам Сато вздрогнула, и у нее с ноги упала туфля. Я наклонился и, словно услужливый продавец в обувном магазине, снова надел ей туфлю. У мадам Нху задергалась щека от нервного тика, ее прошиб пот. Она надменно поглядывала на меня сверху вниз, пытаясь скрыть испуг.
Кейко подняла с пола упавшую с колен мадам Сато книгу и продолжила читать пьесу вместо нее. Она выбрала заключительную сцену, в которой исполняется желание Саломеи и палач вручает ей на блюде отрубленную голову Иоанна Крестителя. В этом месте Кейко обхватила руками мою голову и воскликнула:
– Ах! Ты не позволил мне поцеловать твои губы, Иоканаан. Ну хорошо же! Теперь я поцелую их. Я вопьюсь в них зубами, как в спелый плод…
И Кейко, изображая торжество Саломеи, припала в страстном поцелуе к моим губам.
В гостиной воцарилась мертвая тишина. Депутат Сато побледнел от гнева. Глаза Киси стали круглыми, а его нижняя челюсть отвисла от изумления. Цудзи несколько раз нервно дернул головой, словно отгонял осу. Первой из оцепенения вышла мадам Нху. Она вскочила на ноги, кипя от возмущения. Ее религиозные чувства ярой христианки были оскорблены.
– Я не могу слушать подобные богохульства! – в негодовании воскликнула она. – Уайльд был извращенцем и попал в тюрьму за непристойное поведение!
Мадам Сато, чтобы скрыть свое замешательство, набросилась на мадам Нху.
– Мадам Нху слывет настоящей пуританкой, – заявила она. – Но забывает наши шалости в годы учебы в школе Святого Сердца. Она и брат президента Зьема, епископ Нго Динь Тук, объявили вне закона все любимые развлечения жителей Сайгона – развод, танцы, конкурсы красоты, азартные игры, гадания, петушиные бои, проституцию. А теперь в этот список будут включены еще и произведения Оскара Уайльда.
– Как вы можете так непочтительно отзываться о наших реформах! – воскликнула мадам Нху.
Ее самолюбие было явно задето высказыванием мадам Сато.
– Простите, но я не могу считать вас авторитетным судьей в области морали, – смеясь, промолвила мадам Сато.
Этого мадам Нху не могла стерпеть. Она растерянно посмотрела в окно, как будто собиралась выбежать в сад.
– Прошу вас, присядьте и успокойтесь, мадам Нху, – промолвил граф Ито. – Разве может оскорбить невинная тирада, когда существует целый ряд настоящих преступлений, о которых может зайти речь.
Как ни странно, но эта загадочная фраза графа Ито произвела на мадам Нху желаемый эффект. Она снова села на диван. Граф Ито продемонстрировал свою магическую власть над людьми. По существу, в его словах таилась скрытая угроза разоблачения. Я понял, что мадам Нху находится в руках хозяина дома.
Я не достиг своей выходкой желаемой цели – победы над «духом Ойсо». Гости напряженно молчали, и граф Ито попытался восстановить прежнюю дружескую атмосферу. Он начал с Киси, который делал вид, что его заинтересовал мой рассказ «Патриотизм». Рукопись этого произведения лежала на чайном столике, чтобы все могли познакомиться с ним.
– Что вы думаете о героическом самоубийстве, описанном в рассказе Мисимы-сан? – спросил Ито.
– Судя по тому спектаклю, который он разыграл сейчас перед нами, – ответил Киси, радуясь возможности уколоть меня, – Мисима-сан довольно неуравновешенный человек. Его описание акта сеппуку похоже на трактат по вивисекции.
Киси надел очки и начал зачитывать вслух отрывки из моего рассказа.
– Прошу вас, прекратите! – с отвращением воскликнула мадам Нху. – Это ужасно!
Я взглянул на Кейко, ища у нее сочувствия. Однако у нее было то же выражение лица, с каким она недавно резала бритвой мой живот. По-видимому, я понадобился графу Ито в качестве жертвенного агнца, и он бросил меня на растерзание своим рассерженным гостям.
Киси передал мою рукопись своему брату Сато, и тот стал внимательно читать страницы, посвященные описанию сеппуку.
– Я удивлен тем, как вы подписали свое произведение, – хмурясь, сказал он.
Я подписал рассказ, как всегда, «Юкио Мисима», но по-своему расшифровал каждый слог этого имени, и оно приобрело новый смысл.
– Это – истинное значение моего имени, – сказал я.
– Интересная, хотя и несколько жутковатая шутка, – заметил Ито.
– И к тому же сомнительного вкуса, – добавил Сато. Я снова стал центром общего внимания.
– А что вы думаете о моем рассказе, депутат Цудзи? – спросил я бывшего полковника, который расхаживал по комнате, насмешливо поглядывая на меня.
Я задал этот вопрос с замиранием сердца. Какой бы черствой ни была душа писателя, как бы ни ожесточила его литературная жизнь, он тем не менее дорожит мнением любого читателя и волнуется, когда слышит отзывы о своих книгах, как начинающий автор.
– Я не знаток художественной литературы, более того, я не отношусь к ее ценителям, – ответил Цудзи. – Тем не менее я нахожу ваш рассказ очень романтичным. Он тронул меня тем, что в нем ощущается искренняя любовь к Его императорскому величеству. А такие чувства, как вам известно, я приветствую. Мисима-сэнсэй осмелился возродить те настроения, которые наш народ подавлял в себе начиная с 1945 года. И, конечно же, его рассказ вызовет недовольство либералов. Я не соглашусь с мнением Киси-сан о том, что описание сеппуку вызывает отвращение. Я считаю, что очень полезно напомнить людям о воинской доблести, о способности выбрать благородную смерть. Сегодня мы не ценим честь и искренность, мы презираем достоинство, считая его старомодным. В вашем рассказе мне не понравилось только то, что вы нарушаете правила этикета и допускаете присутствие женщины во время совершения акта сеппуку.
– Не вы первый критикуете меня за это, – промолвил я и снова взглянул на Кейко, но она все так же холодно и отчужденно смотрела на меня.
Цудзи решил использовать мой рассказ для выражения своих политических взглядов.
– Но я готов закрыть глаза на нарушение правил этикета, – продолжал он, – так как весьма доволен тем, что послевоенное поколение дало нам писателя, который впервые после долгого перерыва заговорил о бутоку, воинской доблести. Члены парламента отказываются вспоминать наши традиционные ценности, навлекая тем самым позор на себя.
– Вы кое-что забыли, – прервал его Киси. – Глубоко почитаемый нами Йосида-сан в 1954 году, то есть вскоре после отмены оккупационного режима, стал инициатором возрождения созданной еще до войны Ассоциации воинской доблести [26].
– Я не забыл об этом, – возразил Цудзи. – Я верой и правдой служил правительству Йосиды-сан и продолжал бы делать это, если бы Йосида-сан не вынужден был уйти в отставку после скандала, разразившегося в 1954 году.
Слова о «скандале, разразившемся в 1954 году», были камнем в огород брата Киси, Сато, взяточника и коррупционера, служившего помощником премьер-министра Йосиды. Именно из-за Сато, который едва избежал ареста, правительство вынуждено было уйти в отставку.
– Я вспоминаю один из эпизодов, описанный в мемуарах Йосиды-сан, – продолжал Цудзи. – Йосида-сан умолял генерала Макартура не распускать Ассоциацию воинской доблести. И чем же он мотивировал свою просьбу? Йосида утверждал, что роспуск ассоциации принесет вред Либеральной партии на предстоящих выборах. Макартур, конечно, отказался пойти на уступки, но все же заключил с Йосидой интересную сделку. Он обещал ему отсрочить введение в силу закона, предписывающего изменение названий дзайбацу. И в конце концов были сохранены такие названия, как «Мицубиси», «Мицуи» и так далее. Йосида считает этот эпизод примером проницательности верховного главнокомандующего.
– К чему все эти инсинуации, Цудзи-сан? На что вы намекаете? – раздраженно спросил Сато.
– Мне кажется, – сказал Цудзи, – рассказ Йосиды-сан о «сделке» проливает свет на историю возрождения японской армии. Этими же событиями объясняется и нынешняя ситуация в армии.
– Что?! – смеясь, воскликнул Киси. – «Ситуация в армии»?! Не понимаю, о чем вы говорите, депутат!
– Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю, Киси-сан. Вы знаете, что Даллес настоял на том, чтобы численность нашей армии, которая не имеет законного статуса, была увеличена с 75 000 до 350 000 человек. Вы знаете, что премьер-министр Йосида опасался, что такая модернизированная армия могла быть использована в Корее. И его опасения оправдались. США и их союзники в Корее нуждались в помощи тысяч японских военных специалистов, знакомых с ландшафтом этой страны. Им нужны были наши карты, наши военные инженеры и боевые суда. Мы обучали иностранных военных на Кюсю. Наши эксперты служили в Корее в составе вооруженных сил США и ООН…
– Ну и что? – перебил его Сато.
– Цудзи-сан, – мягким примирительным тоном промолвил Ито, – все эти факты нам хорошо известны. Что именно вы хотите сказать, перечисляя их?
– Что я хочу этим сказать? – переспросил Цудзи и помолчал, задумчиво глядя в потолок. – А то, что меня возмущает отношение общества к армии. Ее существование до сих пор считают незаконным, ее действия вызывают подозрение и негодование. Гражданское общество поворачивается спиной к нуждам армии, ее оскорбляют, называя добровольцев Сил самообороны «расхитителями налогов». Вот что вынуждена выносить армия от этой бессердечной публики… – Цудзи помолчал и обвел взглядом гостей графа Ито. – Как член парламента, я знаю, что наши бизнесмены тратят миллионы иен на развлечения. Это больше, чем весь бюджет Сил самообороны, больше, чем расходы правительства на образование. Наши истинные расхитители налогов тратят пятнадцать процентов валового национального продукта.
Киси переглянулся с братом и насмешливо вздохнул.
– Наш самурай, депутат Цудзи, до сих пор чувствует себя офицером императорской армии. Я подозреваю, что он с сочувствием относился к мятежникам 1930-х годов.
Эту колкость Киси полковник Цудзи Масанобу воспринял как оскорбление. Всем было хорошо известно, что он испытывал антипатию к экстремистам, военным заговорщикам 1930-х годов. Цудзи также вряд ли могло понравиться, что Киси назвал его самураем, то есть, другими словами, отнес к разряду авантюристов. В эту минуту Цудзи был похож на одного из персонажей висевших на стенах гостиной гравюр Хиросиге, ронина с диким взглядом, случайно забредшего в мир декадентской роскоши.
– Я часто задаю себе вопрос – промолвил Цудзи, – не лучше было бы свергнуть такое правительство, как наше, чем сотрудничать с ним.
В голосе Цудзи теперь звучала грусть.
– Я хотел бы подчеркнуть два момента, – продолжал он. – Во-первых, политические маневры Йосиды-сан, находившегося под каблуком у верховного главнокомандующего Макартура, в свое время принесли несомненную пользу. Но мы, опираясь на них, создали совершенно ретроградную систему, заложниками которой теперь оказались. Во-вторых, слишком обостренное восприятие нововведений нашими бывшими офицерами императорской армии преодолено. И в этом есть и моя заслуга. В частности, офицерский состав уже не так остро реагирует на назначение начальником Сил самообороны штатского лица. Я не столь наивен, чтобы рассчитывать на то, что статья IX [27] Конституции будет отменена и армия вновь будет восстановлена в своих правах. Хотя наши американские союзники явно поощряют этот процесс. Однако здесь мы можем столкнуться с одной серьезной угрозой. Я всегда настаивал на том, чтобы мы соблюдали вооруженный нейтралитет, особенно теперь, когда конфликт в Юго-Восточной Азии разгорается все сильней и возникает опасность, что мы будем втянуты в него.
При упоминании Юго-Восточной Азии мадам Нху открыла было рот, собираясь что-то сказать, однако взгляд графа Ито заставил ее промолчать.
– Но ведь мы никогда не позволим втянуть себя в конфликт, разгоревшийся в Юго-Восточной Азии, не правда ли? – задал граф Ито вопрос, который вертелся на языке мадам Нху.
– К сожалению, такая угроза существует, – сказал Цудзи. Остановившись около столика, на котором лежала моя рукопись, он выразительным жестом показал на нее. – Но я считаю, что эта романтичная история является хорошим предзнаменованием. Она весьма своевременна и политически целесообразна, Мисима-сан создал патриотическое произведение о героическом духе самопожертвования. Это гениальный ход, рассказ демонстрирует ту простую истину, что старомодная воинская доблесть может разрубить гордиев узел политических уловок и коррупции.
– Вы хотите сказать, что нынешнюю ситуацию можно преодолеть с помощью такого доброго старого средства, как сеппуку? – насмешливо спросил Киси.
– Как мило! – воскликнул Сато. – Надеюсь, мои политические противники без промедления воспользуются этим простым добрым средством, Цудзи-сан.
Цудзи улыбнулся.
– Неужели вам все это кажется всего лишь шуткой? – спросил он. – Мы все заражены коррупцией. Наши политические партии представляют собой свору продажных политиков, преследующих корыстные интересы. Наша консервативная партия насквозь прогнила и смердит.
– Причиной всех этих разговоров о коррупции, – пренебрежительным тоном заметил Сато, – является зависть тех алчных и недобросовестных людей, которые оказались не у дел и потому чувствуют себя обделенными.
Все восприняли замечание Сато как неприкрытую наглость. Ни для кого не было секретом, что депутат Цудзи зарабатывал себе на жизнь журналистикой и не был замешан в коррупции.
Мадам Сато решила прийти на помощь мужу.
– Прямота Цудзи-сан подкупает, – начала она. – Но нельзя с такой нетерпимостью относиться к людям. В конце концов политические фракции все же смогли сплотиться в единое целое в стенах парламента. Ностальгия депутата Цудзи-сан по довоенному нравственному климату нашла свое выражение в рассказе Ми-симы-сан. Но это всего лишь художественный вымысел, не имеющий никакого отношения к политической реальности.
Сию прекрасную речь испортило замечание мадам Нху.
– Я убеждена, что депутат Цудзи является агентом сил, входящих в антизападное паназиатское движение. Он выдаст нас нашему врагу Хо Ши Мину.
Мадам Нху не следовало произносить этих слов. Она явно отступила от «духа Ойсо». В гостиной воцарилась напряженная тишина. Однако затишье не могло продолжаться слишком долго. Кейко первой вышла из оцепенения и встала с дивана, поглядывая на графа Ито. Она явно ждала его распоряжений. Граф Ито сел в кресло и взглянул в окно, выходившее в залитый солнцем сад.
– Прошу вас, покажите мадам Сато и ее подруге мой сад, – обратился он к Кейко. – В это время года цветут роскошные осенние розы. Думаю, их восхитительный вид несколько успокоит нашу вспыльчивую Леди Дракон.
– Вы предлагаете нам прогуляться по саду? – спросила мадам Сато, найдя в себе мужество возразить хозяину дома. – Но там слишком сыро после дождя.
– Дорожки уже подсохли. Не сходите с них, и вы не промочите ноги, – заявил граф Ито.
Он явно стремился удалить дам из комнаты, чтобы не позволить им участвовать в общем разговоре. Мадам Сато послушно кивнула. Недовольная тем, что приходится подчиняться желанию хозяина дома, она взяла сумочку и последовала за Кейко и мадам Нху.
– Почему ты не оставил жену дома? – зашипел Киси на брата.
– Она очень хотела встретиться с Мисимой-сан, – стал оправдываться Сато. – Кроме того, мадам Нху, наша гостья, опасалась, что у нее начнется мигрень, если ей придется слишком много говорить по-японски.
– Жаль, что мигрень не смертельная болезнь, – желчно заметил Киси.
Сато бросил на меня сердитый взгляд.
– Вы подали этим двум ведьмам дурной пример, Мисима-сан, – заявил он.
– Во всем виноват я, – возразил Цудзи.
– Согласен, – промолвил Киси.
– Прошу простить меня, – с поклоном сказал Цудзи. – Не знаю, что на меня нашло.
– Это все дурной пример Мисимы-сан, – сказал Сато. – Моя жена никогда не вела себя столь строптиво.
Киси усмехнулся.
– Думаю, дело не в строптивости твоей жены, а в том, что китайский желудок Цудзи-сан не переваривает молока «духа Ойсо», – заметил он.
– Господа, противоядие, помогающее устоять против любого зелья ведьм, подано! – воскликнул граф Ито, когда в гостиную вошел его слуга Хидеки с подносом, на котором стояли виски и бурбон.
– Самое время, – проворчал Сато.
Все с удовольствием пропустили по стаканчику виски. Мне показалось, что Киси с мольбой взглянул на графа Ито и тот чуть заметно кивнул. Киси тут же нагнулся и расшнуровал свои ботинки. Оказывается, бывший премьер-министр молча попросил у графа Ито разрешения разуться. Я понял, что хозяин дома обладает какой-то загадочной властью над этими людьми.
Киси удобно устроился в шезлонге и вытянул свои ноги с опухшими пальцами.
– В сырую погоду мой ревматизм всегда обостряется, – заявил он.
– Дело не в сырой погоде, – возразил Сато. – У тебя подагра, ты слишком много пьешь.
– Нет, это ревматизм, – сказал Киси и снова взял с подноса наполненный Хидеки стакан с виски.
Пока братья спорили по поводу диагноза, я решил поговорить с графом Ито.
– Когда я переступил порог вашего дома, меня поразила одна деталь.
– Понимаю, на вас произвел большое впечатление телохранитель Киси-сан.
Граф Ито засмеялся.
– Да. Я заметил, что он принадлежит к клану Кодамы. Кодама Йосио был одним из самых крупных представителей ультранационалистического движения, он входил в милитаристическую группу полковника Цудзи.
– Вы очень наблюдательны, – сказал граф Ито. – А как вы догадались об этом?
– Я знаком с языком татуировок, – ответил я. – Кроме того, у меня есть знакомые в Молодежном корпусе национальных мучеников.
– Значит, вы являетесь ценителем нашего юного поколения идеалистов? – поинтересовался граф Ито, бросая похотливые взоры на крепкие ягодицы Хидеки.
При упоминании о Кодаме Киси насторожился. Я понял, что он сейчас попытается отрицать свою связь с Кодамой, и решил опередить его.
– Я знаю, что наш бывший премьер-министр прибег к помощи Кодамы во время беспорядков, произошедших в июне этого года. Идея состояла в том, чтобы неофициально усилить полицию, мобилизовав тысячи правых сторонников Кодамы во время визита в Японию президента Эйзенхауэра.
– Вы ошибаетесь, все было совсем не так, – возразил Сато. Киси пожал плечами.
– Время было сложное, – промолвил он. – Как вы знаете, мы посоветовали президенту Эйзенхауэру отменить визит.
– Все равно я не понимаю, какую пользу могли принести отряды боевиков Кодамы, – заметил Цудзи. – Если консервативные политические деятели не могут положиться на армию в таких ситуациях, как июньские беспорядки, то любое участие головорезов из числа ультраправых патриотов с их устаревшей идеологией окажется бесполезным.
