A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Рэт Скэбис и Святой Грааль — 4 Ренн-ле-Шато скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Рэт Скэбис и Святой Грааль

4 Ренн-ле-Шато

Все получится само собой

Следующий день начался значительно раньше, чем предполагалось. В ту ночь я долго не мог заснуть, а когда проснулся – даже не сразу сообразил, где нахожусь, в частности, и потому, что за окном было еще темно. Я схватил свой мобильный с тумбочки у кровати, взглянул на часы и застонал. Время было четыре утра.

Я свернулся калачиком, натянул одеяло на голову и принялся лихорадочно шарить в мозгу в отчаянных поисках кнопки ВЫКЛ. Но тщетно. Через пару секунд снизу раздался вполне однозначный стук в дверь, за которым последовал встревоженный женский голос:

– Мсье Бельи, мсье Бельи… – и еще более настойчивый стук.

Потом послышались и другие голоса, приглушенные и невнятные – неразборчивый гул, доносившийся с площади за окном, – и рокот автомобильного двигателя, работающего на холостых оборотах.

Я как мог крепко зажмурился, но уже понял, что все бесполезно. Сбросив с себя одеяло, встал и подошел к окну. Я был еще полусонный, но как только выглянул в окно, сон сняло как рукой – да еще бы его не сняло, если принять во внимание, что на площади перед гостиницей в оранжевом свете уличного фонаря наблюдались две полицейские машины. Трое жандармов топтались на крыльце прямо под моим окном, мой разинутый в изумлении рот привлекал мошкару (на вкус весьма неприятную, должен заметить), а из окна слева высовывалась любопытная репа Скэбиса. Из гостиницы вышел Ришар Бельи в сопровождении еще одного жандарма. Дальше последовал продолжительный разговор на французском, причем Бельи больше слушал, нежели говорил, а по окончании беседы двое жандармов сопроводили Бельи к нашей машине, припаркованной в дальнем конце Плейс-Дени.

– Что происходит? – прошептал я, обращаясь к Скэбису.

– Без понятия, – ответил он. – Но надеюсь, Бельи нас не выдаст.

Как оказалось, образовавшиеся нелады с законом не представляли собой ничего серьезного. Дважды в неделю на Плейс-Дени устраивают продуктовый базар, и поэтому в ночь накануне на площади запрещается ставить машины. Жандармы увидели наши лионские номера и, проявив чудеса проницательности, догадались, что машина скорее всего принадлежит гостям города, остановившимся в гостинице тут же на площади.

– Полицейские были такие любезные, – сообщил нам Бельи за круассанами с кофе пару часов спустя. – Все извинялись и извинялись. «Нам очень жаль, – говорили. – Простите великодушно, но мы должны попросить вас убрать машину. Нам очень жаль, но мы будем вынуждены передать вам письменное предупреждение, если такое случится еще раз». Я уточнил: «Штрафной талон за неправильную парковку». «Нет, – сказали они, – не талон. Просто предупреждение. Но если такое случится в третий раз, тогда нам придется выписать вам штраф. Нам очень жаль, но таковы правила». Я в жизни с подобным не сталкивался, никогда. Помнишь, Рэт, ты говорил, что это волшебное место? Ну, то есть, что некоторые считают его волшебным. И если отношение полиции к гражданам может служить показателем, тогда я готов согласиться, что это место и вправду волшебное.

* * *

От Куазы до Ренн-ле-Шато мы добрались минут за десять. Расстояние – все-то две мили, но дорога все время идет в гору причем в гору очень крутую. Если нужно найти образное сравнение, я бы сказал, что этот узкий петляющий серпантин похож на змею с острым приступом желудочных колик. Переключение на третью скорость уже является поводом для ликования. Пейзаж вокруг – неправдоподобно красивый. Руины древнего замка на вершине скалы, сонная деревушка, разомлевшая под ярким утренним солнцем – и чем выше ты поднимаешься, тем более чарующим становится вид, хотя есть у меня подозрение, что все дело не в волшебстве, а в смещающейся перспективе.

При такой сложной дороге и великолепии завораживающего пейзажа я даже вздрогнул от неожиданности, когда, вписавшись в очередной поворот на 180 градусов, мы вдруг проехали мимо таблички с надписью «Ренн-ле-Шато». Чуть дальше стояла вторая табличка: «Les Fouilles sont Interdites». («Раскопки запрещены».)

За последние месяцы я столько читал, слышал и говорил про Ренн-ле-Шато, что теперь, когда я оказался здесь на самом деле, мне даже не верилось, что все это происходит в действительности. Я был взбудоражен гораздо сильнее, чем ожидал – по коже бежали мурашки, нервная дрожь предвкушения, – наверное, поэтому мне не спалось еще с вечера. Меня самого удивляло мое волнение, потому что я все-таки не настолько, «болею» Ренн-ле-Шато. Да, история Соньера – это действительно увлекательно и интересно, но я не повернут на ней, как Скэбис.

Деревня и вправду была совсем крошечной. Всего одна улица и несколько узеньких переулков, в каждом – не больше полдюжины старых домов (но опять же в настоящее время население Ренн-ле-Шато составляет от силы человек пятьдесят, даже меньше чем во времена Беранже Соньера). Книжная лавка, специализирующаяся по эзотерической литературе. Киоск с сувенирами – всевозможными безделушками для туристов.

Парочка ресторанов, один из них – под открытым небом на территории бывшего сада виллы Бетания. Кстати, второй называется «Синие яблоки», по завершающей фразе зашифрованного сообщения из второго пергамента, найденного Соньером. В самом центре деревни располагается маленький замок, шато Готпуль, в котором когда-то жила Мария де Бланшфор, но здание закрыто для посетителей и почти полностью скрыто высокими стенами и стратегически рассаженными деревьями.

Ближе к вершине холма, за очередным поворотом, улица упирается в гравиевую площадку, где можно поставить машину. Здесь, в самом дальнем конце деревни, откуда есть только одна дорога, а именно вниз, и находится мир Соньера. Здесь стоит церковь Марии Магдалины, сзади к ней примыкает церковное кладбище, а у западной стены примостился дом приходского священника – скромный, невзрачный и невыразительный, особенно по сравнению с богато украшенной виллой Бетания, которую Соньер выстроил прямо перед домом, закрыв ее от деревни. А с другой стороны церкви, в дальнем конце сада, возвышается Башня Магдала.

Кстати, именно башня первая бросилась нам в глаза, когда мы приехали на стоянку. Я сразу узнал ее по фотографиям, которых за последние месяцы видел не меньше сотни (какое-то время фотография Башни Магдала даже висела у меня в компьютере в качестве обоев рабочего стола), но реальность из кирпича и строительного раствора оказалась не столь впечатляюще грандиозной, какой представлялась мне в воображении. Не сказать, чтобы я был разочарован. Башня Магдала – самый знаковый образ Ренн-ле-Шато, размноженный на бессчетных книжных обложках, открытках и фотографиях в интернете, и увидев ее воочию, как говорится, во всем трехмерном великолепии, я испытал подлинный кайф, если подобное определение вообще уместно в данном конкретном случае.

Как и многие, кто попадает в Ренн-ле-Шато впервые, мы решили, что первым делом пойдем смотреть церковь. Она. как и Башня Магдала, оказалась совсем не такой, какой рисовалась мне в воображении. Мне казалось, что снаружи она будет серой, по той простой причине, что, исходя из моего, скажем прямо, достаточно скудного опыта посещения подобных мест, все церкви более или менее серые, а многочисленные фотографии и видеофрагменты с изображением церкви Святой Магдалины как-то не убедили меня в обратном. На самом же деле церковь была вовсе не серой, а неожиданно оранжево-коричневой, что в общем и целом придавало зданию испанский вид. И еще меня поразило, что постройка казалась обманчиво современной. Несмотря на явные средневековые детали – например, пару каменных горгулий, караулящих вход, – как-то не верилось, что церковь построена в одиннадцатом веке.

– Да уж, Соньер постарался украсить местечко, – сказал Скэбис.

Взглянув на зловещую надпись над входом – «Terribilis Est Locus Iste» («Это место ужасно»), – я вошел в церковь следом за Скэбисом и Бельи. После яркого солнца глазам пришлось привыкать к полумраку. Когда же я начал различать детали внутреннего убранства, первое, о чем я подумал: сколько я себя помню, мне всегда было не очень уютно в церквях. В этом нет никакой мистической подоплеки, но меня всегда угнетала религиозная символика, и тем более в больших количествах. К тому же я не люблю, когда холодно, а в церкви Святой Магдалины было определенно не жарко. И застывший взгляд статуи демона, установленной сразу на входе, тоже как-то не грел.

– Не люблю церкви, – прошептал я Скэбису, занятому пристальным изучением демона.

– Все правильно, так и надо, – ответил Скэбис, водя лучом своего фонарика по каменному изваянию. – Это профессиональный психоз всех охотников за Граалем.

Демон – существо злобное и коварное. Это сразу читается в его выпученных глазах, взгляд которых неотрывно следит за тобой, пока ты бродишь по церкви. Мне все время казалось, что сейчас эти глаза вонзят мне в спину два красных лазерных луча. На плечах демон держит огромную чашу со святой водой, куда все католики, входящие в церковь, опускают пальцы, прежде чем перекреститься, но его искаженное каменное лицо и неловкий изгиб спины явно указывают на то, что его не особенно радует эта обязанность. Некоторые ренньерцы считают, что эта статуя представляет Rex Mundi, Царя Мира, катарского бога зла. Кое-кто полагает, что это Асмодей, могучий демон, упоминаемый в ряде средневековых легенд, равно как и в иудейском Талмуде. Согласно легенде, его хитростью заставили помогать строителям соломонова храма в Иерусалиме. Предположительно в качестве подсобного рабочего, месившего раствор. В мифологической традиции Асмодей считается хранителем тайн и стражем сокрытых сокровищ.

Но демон – не единственное диковинное украшение в церкви Соньера. На самом деле, в смысле внутреннего убранства, вся церковь представляет собой одну большую диковину. Здесь все совсем не похоже на то, как, по общему представлению, должна выглядеть сельская церковь в крошечной горной деревне, почти отрезанной от большого мира. Каждый квадратный дюйм церкви Святой Магдалины украшен фресками, барельефами, разноцветной мозаикой, замысловатой резьбой или чеканкой – и в результате выходит такое калейдоскопическое нагромождение форм и красок, что поначалу глаз просто не в силах воспринимать отдельные детали. Хорошо, что внутри было темно – не люблю, когда рябит в глазах. Однако во всем этом головокружительном разноцветье, видимо, был свой смысл. Ведь существует же мнение, что в оформлении церкви Соньер спрятал ключи к разгадке своего таинственного богатства. Собственно, поэтому о церкви Марии Магдалины написано столько статей и книг: о каждой статуе, каждой фреске, о каждом этапе крестного пути, каждом барельефе и витраже, о каждом слове и символе, выбитых в камне. Даже плиты, покрывающие пол – белые и черные квадраты, – были тщательно изучены и проанализированы.

После церкви мы отправились на кладбище. Прошли через ворота, увенчанные черепом и скрещенными костями, напоминанием о неизбежной судьбе всякого человека, входящего на территорию, где царствует смерть, – пусть даже он входит по собственной воле и пока что на своих двоих. Могила Беранже Соньера располагается в самом конце узкой тропинки, проходящей между рядами каменных и металлических крестов, под сенью высокой стены между кладбищем и садом виллы Бетания. Рядом с могилой Соньера – могила Мари Денарно отмеченная лишь скромной табличкой, прикрученной к стене. И тут же неподалеку – внушительный склеп, где похоронен Ноэль Корбю, человек, которому Мари Денарно продала дом Соньера сразу после Второй мировой войны. Он погиб в автомобильной аварии под Каркассоном в 1968 году, его машину сбросил с дороги грузовик, который полиция так никогда и не нашла.

Мы достаточно долго бродили по кладбищу. Мы со Скэбисом обсуждали увиденное в церкви, а Бельи сидел на могильном камне неподалеку от входа и поглощал яблоки, купленные еще утром на рынке в Куазе. В какой-то момент, правда, я не могу вспомнить, с чего именно все началось, мы со Скэбисом затеяли яростный спор об одной крошечной декоративной детали церковного интерьера. Я где-то читал, что два ряда кружочков, опоясывающих по спирали одну из колонн, символизируют монеты, но у Скэбиса была своя точка зрения на этот счет.

– Это не монеты, – заявил он уже в третий раз, на еще более повышенных тонах. – С чего ты решил, будто это монеты?!

– Это не я так решил, – ответил я раздраженно. – И я вовсе не утверждаю, что это монеты. Это просто одна из теорий. Ладно, пусть будет по-твоему. Кстати, по-твоему, это что? «Летающие тарелки»?

И тут меня пробил нервный смех. Мне как-то не верилось, что все это происходит на самом деле: я стою посреди сельского кладбища на юге Франти и отчаянно спорю о символистическом значении церковного декора с живой легендой панк-рока. Я сам поражался тому, как меня угораздило участвовать в этом безумии.

В одной из телепрограмм, снятых Генри Линкольном для Би-би-си и посвященных Ренн-ле-Шато, есть кадры, где Генри стоит у могилы Соньера и говорит о том, что иногда у него возникает желание разрыть эту могилу и как следует встряхнуть кости усопшего кюре. Я пробыл здесь меньше часа, но я уже понимал чувства Генри.


В течение следующих двух-трех дней Скэбис предпринял еще несколько вылазок в церковь. Очень скоро ему понадобились новые батарейки для фонарика. Обычно мы с Бельи ездили с ним, хотя пару раз нам удалось увильнуть от «заходов» в церковь – мы ждали Скэбиса на улице, греясь на солнышке. Кстати, Скэбис так и не сказал, что именно он ищет в церкви – «Да так, просто смотрю», – но, похоже, он точно что-то искал. Во всяком случае, он очень тщательно обследовал помещение, не пропуская ни единого квадратного дюйма. Он постоянно обращался ко мне, чтобы я заснял тот или иной элемент интерьера на видеокамеру.

Видеокамера также весьма пригодилась для увеличения деталей, расположенных под потолком. В частности, грандиозного барельефа, покрывавшего всю верхнюю часть западной стены и представлявшего библейскую историю о Нагорной проповеди, когда Иисус проповедовал на вершине холма, однако пейзаж, изображенный на барельефе, был совсем не похож на библейский. Некоторые ренньерцы считают, что скульптор изобразил здесь окрестности Ренн-ле-Шато. Раскрытый мешок у ног Иисуса, содержимое которого подозрительно напоминает золотые монеты, также наводит на размышления и дает обильную пищу для домыслов. За спиной у Иисуса Скэбис обнаружил крошечную фигурку, о которой ни разу не упоминалось ни в одной книге о Ренн-ле-Шато (во всяком случае, из тех, что я прочитал), хотя фигурка была во всех отношениях любопытная. Старушка, опирающаяся на сложенный зонтик.

– И кто это, по-твоему? – спросил я.

– Это не самый существенный вопрос, – сказал он. – Самое главное: что они там затевают? И что на тот день предсказали синоптики: будет дождь или нет?

Может быть, эта деталь не имеет большого значения, но она хотя бы указывает на то, что у Соньера присутствовало чувство юмора. По крайней мере мы со Скэбисом посмеялись. И посмеялись еще раз, когда он разглядел шахматную доску, скрытую в расположении черных и белых плит пола. Но тут я не буду вдаваться в подробности этой находки.

Также мы несколько раз посетили жилой дом при церкви и виллу Бетания. Сейчас на вилле открыт музей, посвященный тайне Ренн-ле-Шато. Вход по билетам, но плата чисто символическая и к тому же включает в себя посещение сада и Башни Магдала.

Должен признаться, это было поразительное ощущение: идти по призрачным следам Соньера – даже Бельи и тот впечатлялся. Похоже, его наконец проняло, и на третий день он отправился в книжную лавку и приобрел увесистый сборник работ Алена Фера, писателя, иллюстратора и основателя журнала «любителей» Ренн-ле-Шато, который так нравился нам со Скэбисом. Бельи был очень доволен, что у него есть возможность прочитать о Ренн-ле-Шато на родном языке, не полагаясь на восторженные рассказы своих английских друзей, в изложении которых события приобретают подчас фантастические очертания, мало связанные с действительностью.

Музей в доме священника при церкви сплошь заставлен застекленными шкафами, в которых выставлены различные религиозные атрибуты и личные вещи Соньера – молитвенники, письма, обломки каких-то камней и расшитое золотом церковное облачение. Помимо прочего, здесь имеется репродукция надгробного камня Марии де Бланшфор с полным текстом эпитафии, якобы стертой Соньером. Исходное надгробие также представлено в экспозиции: на нем действительно нет никакой надписи, и оно все разломано на куски стараниями охотников за сокровищами, которые в 1970-х годах разнесли его чуть ли не в щепки, пока оно еще находилось на кладбище. Здесь же, в музее, выставлена колонна, в которой Соньер нашел зашифрованные пергаменты. По указанию Соньера на колонне выгравировали надпись «Миссия 1891» (в 1891 году он обнаружил пергаменты) и поставили ее у входа в церковь. В 1990-х годах колонну перенесли в музей. Сейчас у церковного входа стоит ее точная копия.

Первое, что меня поразило в этой колонне: на самом деле она не полая. В ней было никак невозможно спрятать пергаменты, что бы там ни утверждал Жерар де Сед в своем «Проклятом сокровище Ренн-ле-Шато», а вслед за де Седом – и все остальные авторы, писавшие на эту тему. В крошечную выемку на самом верху колонны не влезла бы даже пачка сигарет.

– Как же так?! – Я действительно не понимал. – Почему все утверждают, что пергаменты были внутри колонны? По-моему, это все выдумки. В смысле, ты посмотри. Куда там пихать эти пергаменты?

– На самом деле никто не знает, где Соньер нашел эти свитки, – сказал Скэбис. – То, что они не могли быть в колонне, стало понятно, только когда ее перенесли в музей, в середине девяностых. А к тому времени версия о колонне уже разошлась многотысячными тиражами. Существует альтернативная теория, что пергаменты были спрятаны в стойке перил, которые поддерживали кафедру. Также есть мнение, что свитки нашел не Соньер, а его звонарь, Антуан Каптье. И что Каптье также нашел где-то в церкви стеклянный сосуд, содержащий кровь Меровингов.

Этого я не знал.

– А что, во времена Меровингов уже было стекло? – спросил я.

– Конечно, было, – ответил Скэбис.

– Ты уверен?

– Конечно, уверен, – сказал он как отрезал и зашагал в направлении виллы Бетания.

В отличие от музея в доме при церкви, откуда убрали всю мебель, чтобы поставить выставочные витрины, несколько комнат на вилле Бетания были обставлены именно так, как они выглядели в начале двадцатого века, с соблюдением всех исторических реалий.

Затхлая атмосфера, царящая в так называемых домах-музеях, всегда повергает меня в уныние, но на вилле Бетания я все же прочувствовал, что Соньер был не только полулегендарным героем таинственной истории, но и живым человеком. Мне представлялось, как он стоит на крыльце и смотрит на витражи прямо над входом, расписанные на мотивы Пресвятого сердца Иисуса. Мне представлялось, как он сидит во главе стола в маленькой и уютной столовой, наслаждаясь изысканным ужином в обществе Эммы Кальве, или австрийского герцога, или кого-то еще из своих VIP-гостей. Я явственно слышал, как он зовет Мари Денарно, И еще я отметил, что в смысле выбора обоев у него был кошмарный вкус.

Что еще интересно: Соньер не жил на вилле. Он жил в доме при церкви, а Бетанию «приберегал» для приема гостей. Хотя вилла четырехэтажная (включая чердачное помещение, разделенное на две спальни), это никоим образом не особняк, тем более если принять во внимание поблекшую краску на стенах, пятна сырости и потрескавшуюся штукатурку. Хотя вполне вероятно, что в свое время это был примечательный дом. Настоящий дворец по сравнению с другими домами в деревне: явно слишком роскошный для владения среднестатистического сельского кюре. Также не следует забывать, что раньше здесь были павлины в саду и фазаны к столу, лучшие вина, коньяки и сигары, редкие книги, дорогие картины и украшения, большинство из которых исчезло таинственным образом после смерти Соньера. Плюс к тому обезьянка по имени Мела и ламы. Не забудьте про лам.

Для того чтобы представить виллу Бетания такой, какой она была когда-то, требуется толика воображения, но люди, которые сюда приезжают, не страдают отсутствием воображения. Например, я заметил в столовой, что кто-то недавно пытался расковырять под столом плитку пола. Несколько плиток было разбито, а цементный раствор раскрошен в порошок. В другой раз, когда мы были на вилле, Скэбис вдруг принялся топать по полу в одной из комнат на первом этаже. Да, действительно, судя по звуку, было похоже, что в некоторых местах под полом как будто присутствовали пустоты, но было бы глупо сделать из этого вывод, что таинственное сокровище Соньера лежит у нас под ногами в буквальном смысле слова. Хотя, с другой стороны, Мари Денарно не раз говорила, что жители деревни «ходят по золоту, даже не подозревая об этом».

Наши походы по соньерским местам неизменно заканчивались у Башни Магдалы. Башня стоит в самом дальнем конце сада, на краю небольшого обрыва, крутого спуска с холма. Здесь кончаются владения Соньера и территория Ренн-ле-Шато. Башня сама по себе не представляет особенного интереса (все помещение делится на две части: главный зал, весь заставленный книжными шкафами, и подвал), но зато с крыши, куда можно подняться по узкой винтовой лестнице, открывается изумительный вид. Хотя башня совсем невысокая, она расположена в самой верхней точке деревни, и отсюда видны и долина, и горы.

Мы со Скэбисом подолгу сидели на крыше башни и размышляли о тайне Беранже Соньера и о загадках истории вообще. Иногда мы говорили о великих исторических событиях. Иногда – об элементах внутреннего убранства в церкви Марии Магдалины. Время от времени Бельи приходилось играть роль третейского судьи. Часто случалось, что кто-то из нас рассуждал о какой-то детали, показавшейся ему интересной и значимой, тогда как его собеседник считал, что она несущественна. Например, Скэбиса очень интересовал вопрос, почему все так стремятся залезть на верхушку башенки, к которой ведет винтовая лестница. На старых фотографиях Башни Магдалы хорошо видно, что по наружной стене этой башенки проходила лестница, и скобы остались в стене до сих пор, но самой лестницы больше нет.

Конечно же, мы говорили о сокровищах Соньера, а иногда просто молчали, наслаждаясь чудесным видом на долину внизу, который сам по себе был сокровищем. Иногда.

– Много умных людей долгие годы ломали голову над разгадкой этой тайны, – вздохнул Скэбис однажды, вперив взгляд в горизонт.

– Ты хочешь сказать, что наши шансы равны нулю? – уточнил я.

– Я хочу сказать, вовсе наоборот. У умных людей ничего не вышло. Теперь пора взяться за дело придуркам. Знаешь, как говорится, дуракам всегда везет. Так что у нас с тобой очень хорошие шансы.


Через пару дней после приезда в Ренн-ле-Шато у нас уже был постоянный столик в ресторане под открытым небом в саду перед виллой Бетания. Хозяин ресторана, словоохотливый и неизменно веселый дядька по имени Жан-Люк Робин, лично следил затем, чтобы у нас на столе всегда было вино. Местное красное.

– Сервис с улыбкой и информацией к размышлению, – как-то заметил Скэбис.

Имелось в виду, что ресторан Жан-Люка, расположенный неподалеку от церкви, был идеальным наблюдательным пунктом и местом для «заведения и разведения знакомств», тем более если принять во внимание общительность Скэбиса, заводившего разговоры со всяким, кто попадал в его поле зрения, независимо от того, говорил ли он по-английски. Его не интересовали приезжие туристы, но если поблизости наблюдался кто-то из местных, уже минут через пять Скэбис просил Бельи пригласить его за наш столик и ставил ему выпивку (за наш счет опять же).

Среди наших новых знакомых была Дженнифер Пристли, прожившая в Ренн-ле-Шато больше десяти лет. Настоящая английская роза, хотя и родом из Уэльса, она носила светло-розовые юбки и душилась духами с тонким, едва уловимым ароматом. Стройная, светловолосая, загорелая, Дженни работала на полставки в музее и хорошо знала родителей Скэбиса. В 1970-х годах она была стюардессой и в свое время носила титул «Мисс Британские авиалинии». В тот день, когда мы с ней познакомились, они со Скэбисом заговорили о телепатии.

– Существует теория, что всякая мысль, сформулированная про себя, зависает у тебя над головой в виде незримого облака, в которое может проникнуть любой, кто владеет необходимым умением, – сказала Дженни, а я Подумал, что очень надеюсь, что она не владеет «необходимым умением», поскольку как раз в тот момент я пытался представить себе, как она выглядела в 1970-е годы, в форменной мини-юбочке стюардессы и все дела. Причем форма, которая мне представлялась, была, скажем так, далека от регламента.

Дженни Пристли была замечательным собеседником и очень нам помогла. Она провела нас в потайную комнату, которую Соньер устроил в церкви и куда можно было войти через заднюю стенку буфета в ризнице, закрытой для посетителей. Она познакомила нас с несколькими людьми, с которыми, вполне вероятно, мы никогда бы не встретились без нее, в том числе с внуком Антуана Каптье, церковного звонаря Соньера, и племянницей Клер Корбю, дочери Ноэля Корбю. Дженни также предупредила нас, чтобы мы не особенно откровенничали с некоторыми из местных.

– В основном люди здесь добродушные, просто живут и дают жить другим, но ходят слухи, что есть тут два-три человека, которые всерьез занимаются черной магией, наводят проклятия и все в таком духе, – сказала она. – Они не любят чужаков, и особенно если те задают слишком много вопросов, и если им что-то вдруг не понравится, они могут устроить веселую жизнь неугодным. Просто в качестве предупреждения, чтобы посторонние не лезли, куда не надо. – Дженни рассказала, что когда она только еще поселилась в Ренн-ле-Шато, в первый год было несколько случаев, когда кто-то прокалывал шины на ее машине, а однажды ей перерезали трос тормоза.

Должен признаться, Дженни меня обескураживала. С одной стороны, она казалась абсолютно нормальной. Нет, даже не так: она и была абсолютно нормальной. Неизменно веселая, остроумная, лучистая – она напоминала мне мою тетю Сибил. Но иногда, как в тот вечер, когда она пригласила нас к себе в гости, она вдруг заводила беседу о внеземном разуме, верховных наставниках, детях Индиго и прочих вещах, в которых я совершенно не разбирался и, собственно, не стремился разобраться. И дело было не только в том, что Дженни начиталась всяких эзотерических книг. Она утверждала, что лично общалась с инопланетными сущностями посредством особого рода медитации, называемой ченнелинг.[5] Стало быть, у нее были «необходимые умения». Будь она какой-нибудь хиппи, я бы вообще не стал слушать, что она говорит. Но в Дженни не было ни грана от хиппи. Она любила Барри Уайта[6] и обожала фильм «Грязные танцы».

В качестве ответного жеста гостеприимства мы пригласили Дженни на ужин в «Синее яблоко», «La Pomme Bleue». Выбор ресторана мы оставили за гостьей, и ее решение нас очень обрадовало. Мы уже несколько дней пробыли в Ренн-ле-Шато, но почему-то так и не собрались зайти в «Синее яблоко», так что для нас это был первый ужин в «яблочном» заведении. Правда, мы выбрали не очень удачный вечер: какой-то уж слишком тихий. Кроме нас, в ресторане было всего два посетителя. Двое мужчин за столиком у входа. Они обменялись парой фраз с Дженни и вежливо кивнули нам.

Едва мы вошли, сразу стало понятно, что «Синее яблоко» – не обычный ресторан. Всю дальнюю стену занимала красочная фреска, изображавшая Адама и Еву под Древом познания добра и зла с алым змеем, притаившимся в ветвях. Картину обрамляли гроздья каких-то синих ягод, которые я поначалу принял за виноград, но потом разглядел, что это были плоды смоковницы. Интересная интерпретация значения «синих яблок». Остальные стены были расписаны узорами, в которых преобладали мотивы змея и яблока, а на спинках стульев красовались вышитые портреты рыцарей-тамплиеров. На каминной полке лежала красная феска с золотой брошью, на которой были изображены меч, звезда и полумесяц, а под ними шла надпись: «Яхмос Посланник».

– Рэт, ты спрашивал про Алена Фера, – сказала Дженни, когда мы уселись за столик и открыли меню.

Про Алена Фера Скэбис спрашивал у всех и каждого, но никто ничего не знал. Его не видели в городе уже несколько недель. Нам сказали, что он, вероятно, уехал, но куда и насколько, и когда он планирует вернуться – сие была тайна, покрытая мраком. «Вполне в духе Алена, – сказали нам люди знающие. – Он может вернуться хоть завтра, а может – месяца через три. Он такой… непредсказуемый».

– Так вот, – продолжала Дженни. – Ален – это который сидит к нам спиной. – Она кивнула в сторону двоих мужчин за столиком у входа.

– Ничего себе так совпадение, – сказал я. – Дженни, признайтесь, вы знали, что он будет здесь сегодня вечером. Вы поэтому и предложили пойти сюда?

– Да откуда она могла знать, что он будет здесь?! – рассмеялся Скэбис.

– Не забывайте, где вы находитесь, – мягко проговорила Дженни. – В Ренн-ле-Шато это обычное дело. Так всегда и происходит.

– Что происходит?

Скэбис бросил взгляд на Дженни, потом на меня и уткнулся в меню.

– Еще пару раз произойдет, и поймешь, – буркнул он. – Ты решил, что будешь брать?

Скэбис явно темнил, но я не был уверен, относительно чего, Я попытался заставить его объясниться, но он как будто меня и не слышал. Дженни тоже молчала. Я решил, что не стоит на них давить, и после пары стаканов вина меня уже не волновало, что у них там на уме.

Из ресторана мы вышли уже под утро. Весь вечер мы активно общались с Аленом Фера. Бельи с Дженни «работали» переводчиками, хотя Ален немного говорил по-английски. У него был заметный акцент, но он знал много слов и очень даже неплохо владел грамматикой. Ему было чуть за шестьдесят: вполне симпатичный жилистый дядька с копной перманентно растрепанных седых волос. Его морщинистое лицо и бледно-голубые глаза почему-то напомнили мне демона из церкви, и от этого было как-то неуютно… даже не то чтобы неуютно, но странно.

Скэбис с Аленом сразу нашли общий язык. Ален был в полном восторге, когда узнал, что Скэбис – бывший барабанщик. Оба сына Алена тоже были ударниками, да и сам Ален был музыкантом, в довершение к своим многочисленным творческим дарованиям. В 1960-х годах он играл на гитаре и пел в группе «Les Enfante Terribles», в свое время довольно известной во французских хипповских кругах, как сообщил нам Бельи. Ален, как оказалось, еще и снимался в кино и сыграл главную роль в последнем фильме Жана Кокто.

– Для меня Кокто вроде как крестный отец, – заявил Фера как бы между прочим.

Словно желая лишний раз подтвердить свою принадлежность к богеме, он непрерывно курил «Gauloise», держа сигарету между средним и безымянным пальцами и жадно затягиваясь во всю силу легких.

Время от времени к нам за столик подсаживался хозяин ресторана, который, как оказалось, был родом из Англии. Тони Хебб, видный дородный манчестерец с седой бородой и седыми же длинными волосами, собранными в аккуратный хвост, купил «Синее яблоко» у прежних владельцев чуть больше года назад. Я спросил его про красную феску, и он ответил, что это Церемониальный головной убор братьев Храма Яхмоса, масонского ордена, куда принимают л ишь тех, кто получил «мастера», то есть достиг третьей степени посвящения. Тони без ложной скромности подтвердил мое предположение, что феска – его, и с гордостью сообщил, что, помимо масонской ложи, он состоит еще в ордене тамплиеров, то есть в организации, которой, как мне представлялось, уже давно не существует. Я не знал, что на это ответить. Самое лучшее, что мне придумалось:

– Как мило…

Иными словами, вечер выдался информативным. Ален с воодушевлением говорил о загадках истории, при активном участии Дженни и тамплиера Тони. Мы узнали много нового о Беранже Соньере и Ренн-ле-Шато. К примеру, ходили упорные слухи, что Соньер причастен к убийству Антуана Жели, священника из Каркассона, которого зверски забили насмерть каминными щипцами. Здание, где сейчас расположено «Синее яблоко», когда-то принадлежало семейству Корбю. Нынешний мэр деревни проводит генеральную реконструкцию наиболее «пострадавших» участков владений Соньера, в частности, собирается восстановить оранжерею. Землю под Башней Магдалой просветили рентгеновскими лучами и обнаружили крупный прямоугольный предмет, закопанный прямо под башней – официальные раскопки назначены на конец лета. Мы также узнал и о фантастических подвигах местного жителя по кличке La Taupe – Крот, ~ который вот уже двадцать лет проводит в окрестностях свои собственные, «не столь официальные» раскопки. За эти годы он прорыл под деревней сложную сеть тоннелей, оборудованных деревянными подпорками и электрическим освещением.

Когда мы вышли из ресторана, на улице было темно и тихо. Пожимая Алену руку, Скэбис спросил, можно ли им будет встретиться еще раз.

– Разумеется, – улыбнулся Ален.

– Замечательно. Дайте мне свой телефон, я позвоню.

– Не надо звонить, – сказал Ален, направляясь в сторону церкви. – Все получится само собой, – бросил он через плечо и растворился во тьме.

* * *

Хотя основное внимание мы уделяли, конечно же, Ренн-ле-Шато, Скэбис несколько раз вытащил нас в Каркассон и Лиму, городок, где производят бланкет, белое игристое вино, появившееся задолго до «изобретения» шампанского. В деревне Монтазель мы нашли дом, где родился Беранже Соньер, и побывали в соседнем городке Эсперазе, где родилась Мари Денарно. По совету Дженни мы съездили к Пеш-де-Бюгарш, потухшему вулкану, который местные жители называют «горой НЛО» из-за странного свечения, наблюдаемого в небе над его закругленной вершиной. По настоянию Бельи каждые три-четыре часа мы делали остановки на «перекусить». Еда повсюду была отменной, за исключением одного ресторанчика в Лиму, которым владел англичанин.

– Что там церковь в Ренне, – сказал Бельи, выковыривая из зубов кусок хряща. – Это место поистине ужасно.

Где бы мы ни оказались, повсюду играла «Мария» Джонни Холлидея, любимая песня Салима. Она преследовала нас повсюду. Стоило только включить радио в машине или заглянуть в бар – и, пожалуйста, вот она, родимая. «О Мария, ля-ля-ляля». Мотивчик так глубоко въелся в мозги, что время от времени мой внутренний плейер проигрывал его, включаясь совершенно самостоятельно. На следующий день после ужина в «Синем яблоке» первое, что мы увидели утром, когда вышли в столовую, где был телевизор, – самого Холлидея, исполняющего свой хит.

– Прямо какое-то наваждение, – сказал я Скэбису. – Она нас преследует, эта песня.

– Правда? – сказал Скэбис, вперив взгляд в телевизор. – А я, знаешь ли, не заметил.

– Но она постоянно играет, повсюду… ты просто не мог не заметить. Ришар, скажи ему. Ведь она постоянно играет.

– Кто? – спросил Бельи, сосредоточенно пережевывая круассан.

– Эта песня.

– Какая песня?

– Хватит уже надо мной издеваться. Нашли себе, понимаешь, забаву. Куда ни глянь, кругом одни Марии… Денарно, де Бланшфор, Магдалина… И еще эта песня. «Мария». Вам не кажется, что это какое-то странное совпадение?

– Ну, если ты так считаешь, – пожал плечами Скэбис.

Это было действительно странное совпадение, и с тех пор как мы приехали в Лангедок, я уже далеко не в первый раз употребил это слово. Совпадение. На самом деле, если подумать, в ту поездку я употреблял его как минимум дважды в день. Может, я слишком много читал «по теме» и у меня малость поехала крыша? Или я бессознательно погрузился в таинственную атмосферу Ренн-ле-Шато с его предполагаемой магией? Или же происходило что-то еще: что-то, на что вчера вечером намекал Скэбис, когда мы только пришли в «Синее яблоко»?

Этими и подобными им вопросами я мучился еще пару дней, а потом у нас появился еще один неотвязный преследователь. Или, вернее, преследователи. Хотя, может быть, будет правильнее сказать не у нас, a y меня? Потому что, как бы глупо сие ни звучало, у меня начало складываться впечатление, что пчелы, которые были буквально повсюду, существа в высшей степени разумные и «повсюду» они неспроста. «Пчелы» – шутливое прозвище футбольного клуба «Брентфорд», за который я болею всю жизнь, и все мои интернетские ники так или иначе связаны с пчелами (Пасечник, Пчеловод, Дядя-Улей). Пчелы также связаны с Ренн-ле-Шато, потому что пчела нарисована на гербе королевской династии Меровингов – в гробнице Хильдерика, сына легендарного Меровея, нашли больше трех сотен пчел, отлитых из чистого золота, – и вот теперь, куда бы я ни посмотрел, взгляд каждый раз натыкался на пчел. В Монтазеле они охраняли вход в церковь. В Каркассоне они деловито кружили над могилой Антуана Жели. В Эсперазе вообще чуть ли не приземлялись мне на голову.

– Начитался завернутой эзотерической литературы, вот тебе и мерещатся всякие ужасы, – сказал я себе в Эсперазе, обнаружив пчелу в банке с медом в местном супермаркете.

Пчелы присутствовали и в окрестностях Арка, деревни, с которой, по утверждению многих ренньерцев, «списан» пейзаж «Аркадских пастухов» Никола Пуссена. Я столько раз видел картину Пуссена и очень внимательно изучил многочисленные фотографии этого места, но все равно не был уверен что узнаю его «во плоти» – то есть в камне и дереве. Во-первых, надгробия, изображенного Пуссеном, уже давно нет – стараниями многочисленных охотников за сокровищами, в том числе одного придурка, который пытался взорвать его динамитом в конце 1980-х годов, после чего хозяин этой земли решил убрать отсюда надгробный камень, как говорится, от греха подальше.

Но, как оказалось, я зря беспокоился. Где-то на полпути между Куазой и Арком, на очередном повороте мы со Скэбисом выкрикнули в один голос:

– Вот оно!

Мы не сумели подъехать поближе: это были частные владения, закрытые для посторонних, и, кроме того, место было отрезано от дороги глубоким оврагом. Однако мы не огорчились. Если найти правильный ракурс, сходство с «Аркадскими пастухами» было поистине поразительным, даже если смотреть с дороги. Линия горных вершин вдалеке, включая и холм, на котором стоит Ренн-ле-Шато, окружающая растительность, расположение ближайших скал – все было точно такое же, как на картине Пуссена. Смотришь – и просто не веришь глазам.

В тот же день, когда мы ездили в Арк, мы поднялись и на гору Безю, где находятся развалины средневековой крепости» бывшего командорства тамплиеров. Орден «Бедных рыцарей Христа и Соломонова храма» был учрежден в Иерусалиме в начале двенадцатого столетия, и, по свидетельству средневековых летописцев, первоначально в него входили всего девять рыцарей, которые поставили себе целью защищать христианских пилигримов, наводнивших Святую землю по окончании первого крестового похода – благородные воины в белых плащах с вышитым алым крестом и мечом в твердой длани. Их предводителем был Гуго де Пейн, французский дворянин из Шампани. Однако, похоже, де Пейн сотоварищи не столько хранили покой благочестивых туристов, сколько производили раскопки под Соломоновым храмом. Существует множество теорий относительно того, что искали тамплиеры: Святой Грааль, древние свитки, различного рода священные реликвии, нетленное тело Иисуса Христа или просто банальное золото. Никто не знает, нашли ли они, что искали, а если нашли, то куда оно делось потом – здесь мы вновь входим в область догадок и предположений.

Доподлинно известно лишь то, что уже в середине двенадцатого столетия численность тамплиеров возросла многократно. Их материальное положение также существенно переменилось, причем в лучшую сторону. Хотя часть тамплиеров по-прежнему оставались в Святой земле, большинство обосновались в Западной Европе, где орден владел обширными землями. Рыцари храма построили десятки замков и крепостей, церквей и прочих религиозных сооружений. На их деньги были основаны десятки больниц. У тамплиеров был собственный морской флот, и именно «бедные рыцари» разработали концепцию современного банковского дела. Как говорится, чтоб мы так жили. История тамплиеров самым что ни на есть тесным образом связана с историей Лангедока, в частности, именно здесь жил один из великих магистров ордена Бертран де Бланшфор, предок Марии де Бланшфор. Гора, где стоял замок Бланшфоров, находится менее чем в пяти милях от Ренн-ле-Шато. Она также присутствует на картине Пуссена «Аркадские пастухи».

Как известно, богатство заводит немало друзей и наживает немало врагов. В этом смысле тамплиеры, о несметных богатствах которых ходили легенды, не стали исключением. Среди нажитых ими врагов далеко не последним был Филипп Красивый, король Франции, задолжавший храмовникам большие деньги и не горящий желанием их отдавать. В октябре 1307 года, по высочайшему повелению короля, все тамплиеры во Франции были арестованы, а имущество ордена конфисковано. Тамплиерам были предъявлены обвинения по полному списку богомерзких ересей, включая оскорбление святого креста (посредством плевания на оный) и поклонение отрубленной голове. Многие признали свою вину, но все эти чистосердечные признания были получены посредством изощренных пыток, так что их «чистосердечие» более чем сомнительно. Тридцать пять тамплиеров не пережили и первого дня допросов. Несколько сотен погибли в течение первой недели после массового ареста.

Операция по ликвидации тамплиеров была разработана самым тщательным образом. На рассвете в пятницу, 13 октября 1307 года, все замки и крепости тамплиеров подверглись массированному нападению – одновременно на всей территории Франции. Отсюда, кстати, пошло суеверие, что пятница, 13-е, – день несчастливый. И, безусловно, он стал несчастливым для сотен несчастных, чьи ноги поджаривали на огне, пока от них не оставались обугленные культяшки – это была любимая забава королевских «пыточных дел мастеров». Спастись удалось лишь немногим разрозненным группам, и тамплиерскому флоту, который за день до облавы отбыл из Ля-Рошели. И вот еще любопытное обстоятельство: крепость на горе Безю осталась нетронутой. Почему? Может быть, по ошибке?

– Может быть, здешние прихвостни короля накануне неплохо гульнули, а утром болели с похмелья и вспомнили только к обеду: «Черт, а Безю-то мы так и не взяли. Ну и пес с ним. Наливай», – предположил Скэбис.

Может быть. Или, может быть, они решили, что не стоит драть задницу ради какого-то Безю. Крепость построена в труднодоступном месте; единственная дорога проходит почти по отвесному склону. Мы сто раз запыхались, пока поднялись. К Безю мы приехали примерно в семь вечера, и хорошо, что не раньше. Гора оказалась значительно выше, чем представлялась нам в самом начале подъема, но мы все-таки добрались до вершины – и тут нас ждало горькое разочарование. От крепости не осталось почти ничего.

Впрочем, нам послужил утешением изумительный вид, открывавшийся с вершины. На юге плотной сумрачной стеной возвышались Пиренеи. На востоке виднелся Бюгарш, его закругленная сглаженная вершина выделялась на фоне зазубренных пиков соседних гор. Но мы смотрели на север – на Ренн-ле-Шато. Расстояние было немалым, однако с помощью видеокамеры нам удалось приблизить картинку настолько, что мы разглядели даже очертания Башни Магдалы на краю деревни.

Уже смеркалось, из долины внизу поднимался легкий вечерний туман, и все Ренн-ле-Шато было окутано золотистой искрящейся дымкой, словно волшебное место из древней легенды. Мы смотрели как завороженные. Я даже подумал, что, может быть, Ренн-ле-Шато и вправду имеет какое-то отношение к Святому Граалю. Я думал о том, что такое Святой Грааль. Одни считают, что это кубок, из которого Иисус пил на Тайной Вечере; другие убеждены, что Грааль – это чаша, в которую собирали кровь Иисуса, распятого на кресте; третьи настаивают на том, что это не материальный предмет, а скорее духовный символ. В современном понимании Грааль означает нечто недостижимое; некий отсутствующий элемент, критически важный для полноты жизни, – что-то такое, что ищут все, а находят лишь считанные единицы.

В связи со всем вышесказанным мне вдруг подумалось: а что я здесь делаю? Зачем я приехал сюда? Отдохнуть? Пообщаться с друзьями? Потому что не знал, чем заняться, и у меня не нашлось других дел? Или я все-таки надеялся что-то найти? Пусть бессознательно, пусть безотчетно, и все же. Не Святой Грааль, нет. Но хотя бы мой яичный Святой Грааль. (Еще знать бы, что это такое.)

И тут мне вспомнилась одна фраза Дженни, которую она сказала в тот день, когда мы познакомились. Она сказала: «Ренн-ле-Шато придает ускорение карме». Однако я был не очень уверен, что моя карма готова к тому, чтобы ей придали ускорение.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE