A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Рэт Скэбис и Святой Грааль — 1 Брентфорд скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Рэт Скэбис и Святой Грааль

1 Брентфорд

Вот кто мне нужен

Я живу по соседству с Рэтом Скэбисом, бывшим барабанщиком группы «The Damned», которая вместе с «Sex Pistols» и «The Clash» входила и до сих пор входит в «большую тройку» команд британского панк-рока. «The Damned» были первой панк-группой, выпустившей сингл – типичную композицию быстрого панка под названием «New Rose», «Новая роза». Это было в 1976-м. Они первыми выпустили полноценный альбом и первыми поехали на гастроли в Америку, хотя главный их хит «Eloise», «Элоиза», гимн ультраготики, поднявшийся на третье место в британских чартах, появился лишь лет через десять. «The Damned» до сих пор живы и здравствуют – то сыграют концерт, то запишут альбом, – хотя Рэт Скэбис ушел из группы еще в середине девяностых. Примерно в то время, когда я поселился в Брентфорде. Как потом оказалось, на той же улице, что и Скэбис.

Один мой приятель, который часто захаживал в бар неподалеку от моего нового дома, говорил мне, что Скэбис живет где-то в Брентфорде, но я все-таки удивился, когда обнаружил, что человек, восседающий на самой вершине панк-рокового Олимпа в компании Джонни Роттена и призрака Сида Вишеса, живет совсем рядом со мной. А именно – в доме напротив. Должен признаться, меня это очень порадовало, потому что «The Damned» в ранней юности были моими кумирами. Когда мне было пятнадцать, кто-то из одноклассников дал мне на ден «New Rose», и уже через три секунды после того, как игла опустилась на винил – буквально за три секунды, пока еще не было музыки и звучали только безумные барабаны Скэбиса, – я подсел на «Проклятых» окончательно и бесповоротно. После этого я три года носил, не снимая, маленький круглый значок с названием группы: строгие белые буквы на простом черном фоне. Панк-рок – звук Лондона, всего-то в ста милях, если по карте, но в миллиардах световых лет, если по стилю и образу жизни, от маленького провинциального городка в Норфолке, где я родился и вырос – ударил меня по мозгам, как кувалдой. И, наверное, я до сих пор не оправился.

Помню, как я в первый раз встретился с Рэтом Скэбисом. Он лихо въехал к себе во двор на своем стареньком битом-перебитом «форде» и остановился у самого дома, едва не впитавшись в крыльцо. Что характерно, он был в плавательных очках и кожаном летном шлеме. Когда Скэбис выбрался из машины, я улыбнулся ему и сказал: «Привет». Он улыбнулся в ответ и тоже сказал: «Привет». Для первого раза нормально. Через несколько дней мы с ним увиделись снова, когда я возился в саду, пытаясь постричь непомерно разросшуюся зеленую изгородь ржавыми садовыми ножницами, найденными в сарае. Я вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, обернулся – и увидел его. Рэт Скэбис стоял, прислонившись спиной к стойке своих ворот, и смотрел на меня.

– Правильно, так ее, – крикнул он мне через улицу. – Убить проклятую тварь.

В третий раз мы увиделись, когда я возвращался домой из супермаркета с полной тележкой продуктов. Рэт подбежал ко мне с криком:

– Вот кто мне нужен] – и помахал у меня перед носом забинтованной рукой.

– Это ты гае умудрился? – полюбопытствовал я, глядя на его руку.

– Да нож сорвался, зараза, – ответил он. – Прямо по сухожилиям большого пальца. Не играть мне теперь на родных барабанчиках. Может, уже никогда.

Я нахмурился, искренне обеспокоенный карьерой этого музыканта, которого не раз называли одним из лучших рок-ударников в мире.

– Но сейчас мы не будем впадать в уныние. – Рэт беззаботно махнул рукой. – Мы впадем в него позже, потому что у нас есть проблемы гораздо важнее. Понимаешь, моя благоверная умотала в Шотландию вместе с детьми и приедет еще нескоро, а я вот тут… – он опять помахал у меня перед носом забинтованной рукой, – …не могу даже косяк свернуть по-человечески. Ты как в смысле свернуть косячок? Справишься? Да? Вот и славно. Тогда пойдем, я тебе выдам все необходимое. Сделаешь мне сразу парочку, да? Про запас.

За всю ту неделю я свернул для него не одну парочку косячков. Как-то утром, когда я только-только поднялся с постели и подошел к окну, чтобы раздвинуть шторы, Скэбис уже стоял посреди дороги, улыбался мне снизу и махал своей травмированной рукой. В качестве платы за беспокойство он поил меня чаем и рассказывал истории о рок-н-ролле, что, на мой взгляд, было более чем справедливо.

– Тебе «Earl Grey» или обычный? – обычно так начинались наши разговоры.

Я себя чувствовал снова пятнадцатилетним мальчишкой, хотя мне было немного обидно, что Рэт совершенно не помнит концерта «The Damned» в Питерборо в 1978 году. Для меня это было событие значимое и памятное. Я тогда в первый раз в жизни попал на «живой» рок-концерт.

– Ты поджег барабаны, и загорелась вся сцена, – напомнил я. – Остальные ребята из группы уже давно смылись, а ты все играл и играл. Тебя увели, только когда приехали пожарные. Они залили весь зал водой, а зрители просто взбесились. Выбили там все окна. И люди потом еще дрались на автостоянке. Неужели не помнишь?

Он отпил глоток крепкого чая «Earl Grey», подслащенного медом, и покачал головой.

– Прости, дружище, но этого мало, чтобы вспомнить. Таких выступлений у нас было море.

Я много лет проработал в журнале, в отделе музыки, и, как и всякий музыкальный журналист со стажем, тоже знал немало забавных историй из жизни рок-звезд – и уже очень скоро мы со Скэбисом обнаружили, что у нас есть несколько общих знакомых из этой отрасли шоу-бизнеса. После этого разговоры о музыке за чаем на кухне у Скэбиса (поздней осенью и зимой) или же на веранде у Скэбиса (весной и летом) сделались если не главной, то все же существенной составляющей моей жизни на долгие годы. И не сказать, чтобы мой голос тут что-то решал. Обычно все начинается с телефонного звонка: «Ну что, может, чайку?» – и, невзирая на все мои робкие возражения: «Э-э… Рэт… знаешь… вообще-то я сейчас занят», – неизменно заканчивается категорическим: «Ладно, увидимся через минуту». Отбой. Короткие гудки. Бр-р-р. Уговаривать Скэбис умеет, в этом он мастер. Собственно, поэтому мне и приходится объяснять людям, впервые попавшим ко мне домой, почему у меня вместо журнального столика стоит бас-бочка, то есть большой барабан, а в углу гостиной красуется маршалловский стек высотой в человеческий рост. «Пусть пока поживут у тебя. Это буквально на пару недель, – клятвенно заверял меня Скэбис. – Я только чердак разберу, освобожу место», – добавил он. Это было пять лет назад. Я давно прекратил намекать Рэту, что его агрегаты так и живут у меня и отчаянно просятся домой. Мне: надоело выслушивать в ответ: «Да, но Маршалл смотрится грандиозно с этими растениями в горшочках. Нет, правда. Это же, можно сказать, музейный экспонат. Уникальная вещь. Ты мне еще денег должен за такое роскошество. Скажем, сто фунтов. И вовсе даже не дорого для легендарного артефакта».

Очень скоро я понял, что лучше молчать и вообще не отсвечивать. И не только насчет барабана со стеком. Обычно на все предложения Рэта я отвечал обреченным вздохом и взглядом собаки, жующей осу: брови нахмурены, губы скошены влево потом – вправо, потом опять – влево. Я довел эту гримасу до совершенства, но опять же у меня были бессчетные возможности для тренировки, Как, скажем, в тот раз, когда Скэбис пытался продать мне веранду у своей задней двери. Он уламывал меня битый час, после чего объявил, что веранда – деревянная конструкция наподобие тех, которые строились перед входом в торговые лавки на Диком Западе, в комплекте с навесом, перилами и креслом-качалкой – в любом случае остается на месте.

– Просто она будет считаться твоей, и ты сможешь сюда приходить в любое время, когда захочешь, – объявил он, качаясь в кресле-качалке. – Условия доступа мы потом обговорим отдельно, чтобы всем было удобно. И не надо так на меня смотреть, я хочу сделать тебе приятное.

Сказать по совести, несмотря на все его забабахи, за эти годы, что мы с ним знакомы, он очень многое для меня сделал. Я всегда знал, что Рэт Скэбис снабдит меня сахаром, молоком, чаем, кофе, хлебом, вареньем, маслом, фасолью, выпивкой, сигаретами, спичками, таблетками от головной боли, сиропом от кашля, лампочками, изолентой, шнурками и кошачьей едой – в любое время суток. Однажды я завалился к нему в два часа ночи, и он дал мне пучок сельдерея и банку персикового компота, что явно выходит за рамки простой любезности и соседского долга. На самом деле я вполне мог обойтись без компота и сельдерея, но сейчас речь не об этом. Рэт охотно давал мне компьютерные игрушки, видеофильмы фривольной тематики и ценные дружеские советы о том, как надо вести дела (вернее, ценный совет был один и состоял из четырех слов: «Иди следом за денежкой»). Он знакомил меня с интересными людьми (в том числе и с другими панк-рокерами, кумирами моего детства и юности) и водил на замечательные вечеринки. Выход «в свет» с Рэтом Скэбисом – это всегда приключение, в немалой степени потому, что он вечно заводит беседы с незнакомыми людьми, которых видит первый раз в жизни. Однажды, пока мы с ним ехали в метро, он попытался уговорить женщину из ЮАР привезти для него контрабандой партию бриллиантов.

Короче говоря, мы с ним стали большими друзьями. Он даже взялся учить меня «лунной походке» Майкла Джексона. Правда, тогда он был в шлепанцах, что мало способствовало усвоению урока.

Именно от Скэбиса я впервые узнал о так называемой тайне Ренн-ле-Шато. Если вы интересуетесь эзотерикой и регулярно читаете «Fortean Times», вы, наверное, знаете эту загадочную историю, связанную с маленькой французской деревушкой у подножия Пиренеев. Но если вы, как и я, человек приземленный и не верите в тайные общества, оккультный мистицизм и сверхъестественные явления – я имею в виду, не верите по-настоящему, – тогда название Ренн-ле-Шато вряд ли вам что-нибудь скажет.

В первый раз, когда Скэбис завел разговор о Ренн-ле-Шато, я списал все на действие травы (дело было уже под вечер, мы с Рэтом сидели на дощатой веранде у него за домом и накурились уже изрядно), я только не понял, кто именно переборщил с веселящим зельем: он или я. Как бы там ни было, в ту ночь мне снились бредовые сны. Я привык к необычным снам, но видения, которые посетили меня в ту ночь, были гораздо абсурднее и беспокойнее, чем обычно.

После двух суток полного воздержания от дурманящей зелени я попросил Скэбиса рассказать мне ту давешнюю историю еще раз. Лучше бы я этого не делал. Потому что во второй раз история стала еще более невразумительной и странной. Чем больше Скэбис рассказывал, тем меньше я понимал. Собственно, это и неудивительно. Список действующих лиц включал (в произвольном порядке): Иисуса Христа, Марию Магдалину, Леонардо да Винчи, Исаака Ньютона, Клода Дебюсси, Жана Кокто, двух художников семнадцатого столетия Никола Пуссена и Давида Теньера и оперную примадонну Эмму Кальве, жившую в девятнадцатом веке. Плюс к тому многочисленных Пап, разнообразных рыцарей, нескольких личностей из высшего нацистского руководства, древних римлян, вестготов, тамплиеров, масонов, еретиков из средневековой секты катаров и человека, написавшего сценарии к нескольким сериям фантастического сериала «Доктор Кто», шедшего на Би-би-си. Похоже на бред сумасшедшего, правда? Потому что оно и есть бред сумасшедшего. И особенно если принять во внимание, как Скэбис все это рассказывал.

Когда я в тот вечер добрался до дома, у меня в голове была полная каша. Как будто мне в голову вместо мозгов засыпали пачку манной крупы. Как будто я снова услышал впервые в жизни те первоначальные три секунды «New Rose».


В течение нескольких следующих месяцев Рэт и миссис Скэбис (запредельно очаровательная Вив, неизменно обутая в «Доктора Мартинса») периодически упоминали в разговорах Ренн-ле-Шато, причем всегда так, как будто я знаю, о чем идет речь. У меня было какое-то смутное представление, но действительно смутное и только какое-то. Все осложнялось еще и тем, что Скэбис, когда говорил, имел привычку перескакивать с темы на тему, никак не связанную с предыдущей, и без всякого перехода – талант, надо сказать, замечательный, и я всегда полагал, что это связано с его профессией ударника: человек с нормальными устойчивыми мозгами просто не сможет выдать четыре совсем разные вещи двумя руками и двумя ногами одновременно. Так что, когда разговор заходил о Ренн-ле-Шато, я всякий раз улыбался, и кивал якобы с пониманием, и вставлял многозначительные «ага» – вплоть до окончания Скэбисова монолога о тайных обществах, зашифрованных документах и бог его знает чего еще.

У нас было чем озаботиться и помимо эзотерических изысканий. Скажем, волнистыми попугайчиками, которые появились у нас в округе одним погожим весенним утром и, похоже, решили остаться. Так мы сосуществуем бок о бок уже несколько лет. Однажды я насчитал у себя в саду семнадцать попугайчиков зараз. Они особенно активны в жаркие ясные дни: летают стайками по полдюжины птичек и верещат как сумасшедшие. Кто-то из завсегдатаев «Грифона», нашего местного паба высказал мнение, что они улетели из Кью-Гарденз во время бури 1987-го, пожили какое-то время в соседнем Чизвике а теперь поселились у нас, в Западном Лондоне, но нам со Скэбисом нравится думать, что это потомство пары попугайчиков которые жили в квартире у Джимми Хендрикса, когда он обитал в Ноттинг-Хилле в шестидесятых годах. Как бы там ни было, попугайчики радуют нас безмерно. Единственное неудобство: они загадили всю округу. Но так уж распорядилась природа, и тут уже ничего не попишешь.

Также имел место быть так называемый инцидент со сверчками, получивший широкую огласку в районе. Скэбис решил, что ему в саду просто необходимы сверчки – идея теоретически неплохая, но на практике она обернулась сущим кошмаром. Ему сказали, что в нашем местном брентфордском зоомагазине этих стрекочущих насекомых продают ящиками на вес – как живой свежий корм для игуан. Скэбис поехал туда, прикупил две коробки и вывалил их содержимое у себя на заднем крыльце. Какая-то часть, без сомнения, пала жертвой прожорливых попугайчиков и бродячих котов, но остальные устроились вполне неплохо. На самом деле, как-то уж чересчур неплохо, потому что потом еще несколько месяцев все соседские сады буквально кишели сверчками. Все сады, кроме сада Скэбиса. Я потерял счет вечерам, когда нам с Вив приходилось выслушивать его горестные стенания о том, что с тех пор, как он вывалил сверчков из коробок, он их больше не видел. Ни одного.

Еще один сюрреализм при содействии Скэбиса настиг меня в тот день, когда Рэт попросил меня помочь ему с переездом его папы с мамой. Я уже встречался с его родителями и был по-настоящему заинтригован его отцом, прежде всего потому, что Джон Миллер был какой-то совсем не типичный папа, вообще ни на кого не похожий. Ему было уже далеко за семьдесят. Это был крепкий краснощекий старик с белоснежными волосами длиной ниже плеч, который всегда одевался во все черное. Еще подростком он потерял правую руку, подорвавшись на мине времен войны, и всю жизнь занимался торговлей. У него был свой книжный магазин в Кингстоне-на-Темзе.

– Папа специализируется на антикварных книгах: первые издания, редкие подарочные издания, книги со знаменательным типографским браком и все в том же духе, – сказал мне Скэбис после того, как я в первый раз встретился с его отцом. – Также он продает комиксы «Marvel» и «DC» и всякие андеграундные журналы типа «Oz» и «International Times». Помню, там было много статей о политике. Какое-то время я был уверен, что он заключил соглашение с Китайской коммунистической партией. Я рос в окружении коробок, набитых экземплярами «Маленькой красной книги» председателя Мао.

Джон и Джой Миллер жили в Суррее, в загородном коттедже неподалеку от аэропорта Гатуик, с конца шестидесятых годов, но теперь решили переехать поближе к морю и купили дом на южном побережье. Они поручили Скэбису найти транспортную компанию и организовать перевозку вещей, а сами тем временем отбыли в Германию на оперный фестиваль. Скэбис не собирался «возиться» с мебелью, пока родители не вернутся, но надо было упаковать и отправить на новое место целую гору вещей, в том числе и коллекцию книг, собранную его папой, общим количеством 250 000 штук.

Как оказалось, я смог выбраться в Суррей всего на два дня, но это были совершенно безумные дни. Первым делом меня сразил дом. Он стоял вдалеке от дороги, скрытый за вековыми дубами. Переднюю дверь обрамляли две каменные колонны, а в самом доме было семь спален. Когда-то он принадлежал Гарольду Макмиллану, премьер-министру от партии консерваторов. Для того чтобы вы лучше представили, каким он был огромным, добавлю, что в доме было две лестницы: одна парадная, для хозяев, которая вела из прихожей на второй этаж, и вторая попроще – для слуг. Жилые комнаты были похожи на гулкие пещеры, а стеклянная крыша оранжереи как будто царапала небо. Вдоль задней стены дома тянулся ряд аккуратных собачьих будок – наследие давних времен, когда бывшие хозяева особняка увлекались охотой на лис. Но, несмотря настоль славное прошлое, дом давно обветшал и пришел в упадок. Единственное, что здесь еще оставалось ценного, – это земля, на которой стояло здание.

– Не знаю, как он умудрился купить это бунгало, – сказал Скэбис, имея в виду отца, – знаю только, что взял он его по дешевке. Папа не раз собирался затеять ремонт, но как-то все руки не доходили. Когда мы здесь поселились, мне было, наверное, лет двенадцать. Помню, что вещи мы перевозили на угольном грузовике. Картина маслом из жизни шикующих оборванцев.

Наверху было семь комнат, и в пяти из них располагалась библиотека Джона Миллера. Книги стояли в больших застекленных шкафах, занимавших все стены от пола до потолка, а те, которым не хватило места в шкафах, лежали стопками на полу – высотой мне по пояс, по плечо и даже выше головы, – и между ними змеились узенькие проходы. Несколько стопок опрокинулось, увлекая за собой соседние. В двух комнатах этот эффект домино сотворил что-то похожее на горные кряжи из страниц, корешков и обложек с зазубренными отвесными стенами в изломах глубоких ущелий и опасных расщелин. Будь я библиотекарем, мне бы потом еще долго снились кошмары. Третья комната была так плотно набита книгами, что в нее вообще невозможно было войти – почти сразу за дверью начиналась сплошная стена из книг. Невероятное зрелище. Я даже не знаю, было ли в той комнате окно.

Там были не только книги, но еще и журналы, большинство из которых относилось к пятидесятым и шестидесятым годам. Мы со Скэбисом почти восемь часов таскали в прихожую коробки, большие пластиковые пакеты, черные мусорные пакеты, спортивные сумки и чемоданы, набитые книгами и журналами, а их как будто и не убывало. Во всяком случае, я не заметил, чтобы книг наверху стало меньше. Иногда кто-то из нас находил что-нибудь интересное, и тогда мы делали перерыв и садились рассматривать книгу – изданную в девятнадцатом веке историю Великобритании с очень красивыми рисованными иллюстрациями, расписание поездов Юго-восточной железнодорожной компании, изданное в 1901 году в твердой обложке с золотым тиснением, «Брайтонский утес» Грэма Грина в переводе на испанский, замусоленный экземпляр «Власть пизды», специального выпуска «Oz» под редакцией Жермен Грир, избранные эротические журналы со смешными названиями типа «Попкой кверху», «Мой маленький пони» или «Проказница». В тот день мы собирались хотя бы один раз доехать до нового дома Миллеров, где огромный пустой сарай готовился принять в себя библиотеку Джона, но время явно работало против нас. Когда мы, уже ближе к ночи, вернулись обратно в Лондон, мы были по уши в книжной пыли, зачерненной осыпавшейся типографской краской. Как будто мы целый день просидели в печной трубе.

На следующий день мы собирались выехать пораньше, но нас задержал ливень из попугаичьих испражнений, который обрушился на лобовое стекло микроавтобуса аккурат в тот момент, когда Рэт провернул в замке ключ зажигания. Попугаичья неожиданность покрыла стекло ровным слоем, полностью заслоняя обзор.

– Ну, Хендрикс, ну еб твою мать, – заорал Скэбис, ударив ладонью по кнопке стеклоомывателя. Вода брызнула вверх и, минуя стекло, щедро полила крышу.

– Знаешь, а святой отец держал попугаев, – сказал Скэбис, пока мы наблюдали, как «дворники» размазывают по стеклу вязкую мутную жижу.

– Какой святой отец? – спросил я.

– У него были еще обезьяны и ламы, – продолжал Скэбис, пропустив мой вопрос мимо ушей. – По-моему, он запродал душу Дьяволу.

Это последняя реплика меня сразила.

– Кто?! Хендрикс?!

– Не Хендрикс. Кюре, – рявкнул Скэбис.

– Какой кюре? – Я тоже начал терять терпение.

– Соньер! – Скэбис взглянул на меня, как на дебила. – Он жил в доме при церкви. Там был сад, а в саду он построил оранжерею. И там держал попугаев. И обезьян. И еще лам. Хотя нет, погоди. Насчет лам я не очень уверен. Может быть, я их выдумал.

Ara. Понятно. Соньер. Тот самый Беранже Соньер, священник в приходе Ренн-ле-Как-Его-Там-Блин-Забыл.

– Ага, Соньер. – Я кивнул с понимающим видом, хотя, разумеется, не понимал ничего. Но вместо того чтобы прибегнуть к испытанной тактике многозначительного «агаканья», я решил прояснить ситуацию: – Знаешь, Рэт, у меня от твоего Ренн-ле-Шато уже все мозги завернулись. В половину того, что ты мне говоришь, я вообще не врубаюсь, а в оставшуюся половину врубаюсь с трудом. Может, выберем тему попроще? Поговорим, скажем, о Хендриксе?

– Ты даже не знаешь, что упускаешь, – ответил Скэбис. – Слушай, у меня много литературы по Ренн-ле-Шато. Я тебе что-нибудь подберу, для начала. У папы тоже есть книги по этой теме. Может, мы даже сегодня что-нибудь найдем. Вообще-то он президент Общества Соньера, я тебе не говорил? Это изотерическая группа, которая занимается всем, что связано с его тайной. Они ездят в Ренн-ле-Шато, читают лекции, устраивают конференции. Собственно, я впервые услышал о Ренн-ле-Шато от отца.

Мы не нашли ни одной папиной книги по Ренн-ле-Шато, и меня это не удивило. И не сказать, чтобы я огорчился по этому поводу. Но где-то через неделю, когда родители Рэта вернулись домой из Германии, он принес мне книжку в истрепанной мягкой обложке. «Проклятое сокровище Ренн-ле-Шато» Жерара де Седа. Пока мы раскуривались, я ее пролистал. Год издания – 1967-й. Скэбис сказал, что это – самая первая книга, в которой говорится о тайне Ренн-ле-Шато. Книжка была небольшая, текст был набран достаточно крупным шрифтом.

В общем, объем не пугал, и я дал Рэту слово, что непременно ее прочту.

– Да, чуть не забыл, – сказал Рэт уже на пороге, когда собрался уходить. – Я сегодня был у родителей и обнаружил у них в буфете на нижней полке пакет с песком. Я хотел его выбросить, и знаешь, что сказал папа? «Нет, пусть стоит. Мне его надо отдать. Его дают только под честное слово, что ты все вернешь».

– И что это значит? – не понял я.

Скэбис пожал плечами и, подмигнув мне таким «подмигом», каким могла бы гордиться сама Энн Робинсон, вышел за дверь.

– Его дают только под честное слово, что ты все вернешь, – крикнул он мне уже с улицы.

Я закрыл дверь, включил электрический чайник и сел читать «Проклятое сокровище».


Ренн-ле-Шато – это маленькая деревушка в провинции Лангедок, одной из красивейших областей Франции. Она стоит на вершине холма над рекой Одой. К югу от Ренн-ле-Шато возвышаются Пиренеи – отсюда меньше пятидесяти миль до испанской границы, – а чуть дальше к северу располагается средневековый город Каркассон. Это малонаселенная местность, одна из тех областей, где коз значительно больше, чем людей, а в 1885 году это был и вовсе забытый Богом уголок, удаленный от всякой цивилизации. В тот год церковные власти направили в приход Ренн-ле-Шато, в крошечную церквушку Марии Магдалины, нового кюре, Беранже Соньера.

Соньер хорошо знал эти места. Он родился в 1852 году в деревне Монтазель на другом берегу Оды, буквально напротив Ренн-ле-Шато. Его отец владел мельницей и какое-то время был мэром Монтазеля. Беранже был старшим из семерых детей – в добропорядочном католическом семействе – и в 1879 году получил посвящение в духовный сан. Прослужив несколько лет приходским священником в других деревнях долины Оды и проработав недолгий срок преподавателем в семинарии в приморском городке Нарбонне, он получил место в приходе Ренн-ле-Шато в возрасте тридцати трех лет. Судя по немногочисленным сохранившимся фотографиям Соньера, это был крупный мужчина: крепкого телосложения, широкоплечий, с волевым подбородком, квадратной челюстью, темными волосами и темными же глазами.

– Из него вышел бы замечательный вышибала в каком-нибудь ночном клубе, – однажды заметил Скэбис. – С ним бы просто боялись связываться.

Беранже Соньер приехал в Ренн с репутацией смутьяна – но человека скорее упрямого и непокорного, нежели сколько-нибудь злонамеренного. Он всегда прямо высказывал то, что думает, и, вероятно, его политические пристрастия (а Соньер был ярым роялистом) и откровенно промонархические проповеди раздражали тогдашнюю правящую республиканскую власть. Все время, пока он служил в Нарбоннской семинарии, он постоянно вступал в пререкания с начальством, и, должно быть, поэтому (во всяком случае, существует такое мнение) его быстро убрали из семинарии и «сослали» в Ренн-ле-Шато, крошечную деревеньку, затерянную у подножия Восточных Пиренеев, где в то время жили чуть больше двухсот человек и чья обветшалая, полуразрушенная церквушка была, наверное, самой разваленной церковью за всю историю христианства. Кто-то даже не поленился залезть на крышу и снять всю свинцовую кровлю, так что если на улице был дождь, прихожане сидели все мокрые – ободранная крыша не защищала их от непогоды. Дом приходского священника, примыкающий к церкви, находился в не менее плачевном состоянии, и плюс к тому роялистские симпатии Соньера повлекли за собой дисциплинарные меры, и ему несколько месяцев вообще не платили жалованья, так что в первые месяцы в Ренне ему пришлось снимать крошечную комнатушку в доме какой-то старухи.

Удивительно, как при таких удручающих обстоятельствах преподобный Соньер не сбежал из Ренн-ле-Шато в первый же день. Это было настоящее чудо. Хотя скорее всего ему просто некуда было идти. Но время шло, дни складывались в недели, недели – в месяцы, и постепенно его положение поправилось. Ему снова стали выплачивать жалованье от церковных властей: доход был достаточно скудный, но теперь Соньер мог хотя бы нанять служанку, восемнадцатилетнюю девушку, местную уроженку по имени Мари Денарно. Он знакомился с прихожанами, навещал кюре из соседних селений, занимался рыбалкой и много гулял по окрестным лесам. Вскоре Соньер обнаружил, что один из его предшественников завещал небольшую сумму «на нужды прихода». Эти деньги пошли на починку церковной крыши. Спустя два года у Соньера появилась возможность провести ремонт церкви благодаря щедрому денежному пожертвованию в 3000 франков, поступившему не от кого-нибудь, а от самой графини де Шамбор, чей покойный супруг в 1870 году отказался от французской короны, когда ему объяснили, что его требование заменить республиканский трехцветный флаг на прежний королевский штандарт Бурбонов никак не может быть выполнено.

И вот мы подходим к 1891 году, когда история скромного сельского кюре Беранже Соньера превращается из умилительно душещипательной в ошеломляюще умопомрачительную. Все началось с того, что Соньер решил что-нибудь сделать по поводу трещины в алтарном камне. Он распорядился, чтобы строители сняли камень с держащих его колонн, и с изумлением обнаружил, что одна из колонн была полой. Внутри был тайник, где лежало несколько пергаментных свитков, два из которых представляли собой рукописную копию отрывков из Библии на латыни. Соньер знал латынь и сумел прочитать оба текста, но его озадачило одно обстоятельство: в коротком отрывке некоторые буквы были расположены выше линии строк, а в длинном отрывке было зачем-то добавлено 140 лишних букв, причем как попало, без какой-либо последовательности. Очевидно, что это были какие-то шифры. Соньер забрал свитки домой и принялся тщательно их изучать. Два года спустя, в 1893 году, он отвез документы своему непосредственному начальнику, епископу Каркассона, и тот тут же отправил Соньера в Париж, оплатив все дорожные расходы и снабдив рекомендательным письмом к директору семинарии Сен-Сюльпис, известной своими экспертами в области церковной палеографии.

История Ренн-ле-Шато вообще полна тайн и пробелов и дает обильную пищу для домыслов и догадок. Доподлинно нам неизвестно, что было в Париже. Мы даже не знаем, действительно ли Соньер ездил в Париже. Единственное, что мы можем сказать наверняка – и тому есть зримое и осязаемое подтверждение, которое может увидеть всякий, кто сегодня приедет в Ренн-ле-Шато, – что начиная с середины 1890-х годов наш скромный сельский кюре принялся тратить деньги в таких количествах, как будто выиграл в лотерею.

Соньер начал с реставрации церкви Марии Магдалины, буквально поднял ее из руин и превратил в настоящий дворец красочной фантасмагории. Он не только отремонтировал здание снизу доверху, он украсил его изнутри и снаружи сверкающей позолотой, фресками и витражами, статуями и барельефами – всевозможными религиозными артефактами и готическими атрибутами. Некоторые сцены на фресках, представляющих крестный путь, изображения которого есть в любом католическом храме, были достаточно далеки от библейского толкования. Прямо перед входом в храм божий Соньер поставил пугающее изваяние демона с безумным взором, зияющей пастью и острыми как бритва когтями и распорядился, чтобы над портиком выбили странную надпись: «Terribilis Est Locus Jste» – «Это место ужасно». По свидетельствам очевидцев, епископ Каркассона, посетивший торжественную мессу в ознаменование окончания ремонтных работ, при виде убранства обновленной церкви почувствовал себя плохо и, обливаясь холодным потом, отбыл сразу же по завершении службы.

– Я был в этой церкви всего один раз, – сказал мне Скэбис, – нотам действительно неуютно. И что самое странное, в ней напрочь отсутствует настроение – то, что можно назвать духом места. Его там нет. Я это сразу почувствовал, хотя поначалу не понял, в чем дело. Просто возникло такое тревожное ощущение… Хотя если в церковь войдет человек, который вообще ничего не знает об истории этого места, он скорее всего ничего не почувствует. Но если ты знаешь историю Соньера, и приедешь туда в первый раз, и посмотришь на всю эту великолепную готику, ты поразишься, какое оно все нормальное. Ты ждешь, что там будет какая-то жуткая и таинственная атмосфера, но ничего этого нет. Никакого гнетущего чувства, никакого подспудного страха – вообще ничего. Пустота. Вакуум, который вобрал в себя все, что было вокруг. Тамошняя атмосфера – это полное отсутствие атмосферы. Такого я не встречал больше нигде.

Но Соньер тратил деньги не только на церковь. На вершине холма, высоко над долиной Оды, он выстроил башню, которую назвал Башней Магдалой, и превратил ее в библиотеку, где хранилась коллекция книг, собранных со всего света. Неподалеку от здания церкви он построил огромный дом – виллу Ботанию, – разбил грандиозный фонтан в саду и устроил оранжерею. Хотя нет никаких достоверных свидетельств, что он держал лам («Были ламы, – упорно настаивал Скэбис. – Я точно помню, что где-то читал про лам»), мы доподлинно знаем, что у Соньера была обезьянка по кличке Мела, а в саду у него жили павлины и попугаи в большом количестве, и плюс к тому утки, которых он каждое утро кормил чуть ли не с ложечки бисквитными крошками. Он любил выступать в роли гостеприимного хозяина и устраивал роскошные приемы на вилле Бегания. Среди гостей, посещавших Соньера, была Эмма Кальве, знаменитая оперная певица, с которой, по слухам, у святого отца был страстный роман, а также Государственный секретарь Франции по делам культуры и эрцгерцог Иоганн Габсбургский, племянник австрийского императора Франца-Иосифа и кузен наследника австро-венгерского престола Франца Фердинанда, убийство которого в Сараево в 1914 году дало повод к началу Первой мировой войны. Местные называли эрцгерцога Иоганна «иноземцем».

Известно также, что Соньер давал деньги нуждающимся прихожанам и выделял немалые суммы на обустройство деревни, в частности, на его средства были построены водопровод и дорога, что, безусловно, достойно всяческих похвал. Однако строительство дороги было деянием не столько филантропически-благотворительным, сколько корыстным. Соньер собирался приобрести автомобиль, а автомобиль не проехал бы по бездорожью.

Никто не знает, каков был размер состояния Соньера на момент его смерти в 1917 году, но даже по самым скромным прикидкам оно исчислялось десятками миллионов франков. И не забывайте, что это было сто лет назад. Среди сохранившихся счетов Соньера есть подробный перечень расходов за один месяц в 1905 году (к тому времени большинство из его строительных проектов уже завершилось) на общую сумму 150 000 франков. Неплохо для человека, чье годовое жалованье не дотягивает и до 1000 франков. Однако когда Соньер умер и было вскрыто его завещание, оказалось, что у него не было ни сантима. Вообще ничего: ии единого грошика, ни единого деревца, ни одной ламы. Вся его собственность, все «сокровища земные» принадлежали Мари Денарно, остававшейся на протяжении тридцати лет его верной служанкой и домоправительницей.

Спрашивается, откуда у скромного сельского кюре Беранже Соньера были такие огромные деньги? Этот вопрос много лет не давал Скэбису покоя, и когда я прочел «Проклятое сокровище Ренн-ле-Шато», меня это тоже заинтриговало. Видите ли, наш приятель Соньер никогда никому не рассказывал об источнике своего неисчерпаемого богатства. Мари Денарно (скончавшаяся в 1953 году) также хранила молчание. В 1946 году она продала виллу Бетания фабриканту Ноэлю Корбю и обещала, что перед смертью откроет ему секрет, который сделает его не только богатым, но и могущественным, – но не сумела сдержать обещания, поскольку в возрасте восьмидесяти пяти лет с ней неожиданно случился удар, после которого она уже не могла связно говорить. Плюс к тому у нее парализовало обе руки, и она не могла ничего написать. Вскоре после удара Мари Денарно умерла, и злосчастный Ноэль Корбю таки не узнал ее тайну.

В наше время толпы остервенелых искателей сокровищ осаждают Ренн-ле-Шато, грозя снести поселение с лица земли в поисках разгадки происхождения несметных богатств Соньера, хотя, если по правде, им бы не стоило и утруждаться: во всем, что связано с Ренн-ле-Шато, вопросов значительно больше, чем имеющихся ответов. Например, для каких целей Соньер соорудил потайную комнату в помещении церкви? Зачем под покровом ночи он выкапывал тела из могил на церковном кладбище? Почему он уничтожил надпись на надгробной плите маркизы Марии де Бланшфор, местной аристократки, умершей в 1781 году? В чем Соньер признался на смертном одре, что он сказал такого, что его исповедник и старый друг Жак Ривье, кюре из соседнего городка Эспераза, отказал умирающему в последнем причастии, и, по утверждению некоторых очевидцев, его больше никогда не видели улыбающимся? Зачем вдень похорон Соньера Мари Денарно посадила тело усопшего в кресло и выставила на террасе виллы Бетания? Зачем местные жители проходили процессией мимо тела, и каждый из них отрывал себе кисточку с роскошного алого одеяния, в которое было обряжено тело? Что это за странный пожар случился в здании мэрии, когда сгорели все архивы вплоть до начала двадцатого века? Кто эти трое, похороненные в саду виллы Бетания, чьи скелеты обнаружили в конце 1950-х годов?

Большинство эзотериков, которые кое-что знают о Ренн-ле-Шато, убеждены, что Беранже Соньер нашел некое сказочное сокровище, местонахождение которого ему указали пергаменты, найденные в колонне под алтарным камнем. Это разумное предположение: до того, как Соньер нашел свитки, он был бедным как церковная мышь, а после зажил чуть ли не прототипом Дэвида Бэкхема – разве что одевался Соньер от Господа Бога, а не от Александра МакКуина.

Подобный ответ, в свою очередь, порождает очередной шквал вопросов. Если Соньер нашел сокровище, то какое? Что это было? Как велика вероятность, что это был Святой Грааль, древний утерянный артефакт христианского мира? Неужели сельский священник преуспел в том, что не удалось королю Артуру, Адольфу Гитлеру и Монти Пайтону? Может, Соньер и вправду был этаким Индианой Джонсом в рясе? Кстати, мысль не такая бредовая, какой кажется, поскольку действительно существует связь между этой областью Франции и легендой о Святом Граале, о происхождении которого есть два разных мнения. Одни считают, что это кубок, из которого Иисус пил на Тайной Вечере, а другие – что это чаша, куда собирали кровь распятого на кресте Христа.

Но даже если сокровище, найденное Соньером, не имело вообще никакого касательства к Святому Граалю, если это было банальное золото, где именно Соньер его отыскал? И правда ли, что большая часть клада и по сей день спрятана где-то вблизи Ренн-ле-Шато?

И самое главное, сможем ли мы со Скэбисом наложить на него свои грязные лапы?


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE