A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Ланарк — Глава 27 Книга Бытия скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Ланарк

Глава 27 Книга Бытия

Косые солнечные лучи играли в граненой стеклянной вазе с первоцветами и крупными колокольчиками на столе мистера Кларка. Toy сидел в кресле, любуясь масляно-желтыми первоцветами на поникших бледно-зеленых стеблях, прозрачными синевато-лиловыми колокольчиками среди темных остроконечных листьев. Он шепнул: «Лиловые, лиловые» — и, произнося это, ощутил губами такую же лиловость, какую видели глаза. Сестра, заправлявшая бывшую постель мистера Макдейда, сказала:

— Веди себя сегодня хорошо, Дункан. У тебя будет новый сосед. Священник.

— Надеюсь, он не болтун.

— О, как раз наоборот. Священникам платят за болтовню.

Она обставила кровать ширмами, и за ними прошел кто-то с чемоданом. Ширмы были убраны, и на постели обнаружился маленький седой мужчина в пижаме; откинувшись на подушку, он принимал группу пожилых дам, пришедших его навестить. В торопливых приглушенных голосах дам звучали ноты утешения; священник улыбался и рассеянно кивал. Когда посетительницы удалились, он вздел на нос очки с серповидными линзами и принялся читать библиотечную книгу.


В тот день после обеда, делая в кровати наброски, Toy услышал:

— Простите, вы художник?

— Нет. Я изучаю искусство.

— Извините. Меня сбила с толку ваша борода. Нельзя ли взглянуть на рисунок? Я люблю цветы.

Toy протянул ему тетрадь:

— Не ахти какой удачный. Чтобы довести его до ума, требуются время и материалы.

Священник поднес тетрадь к носу и, раз или два кивнув, стал листать предыдущие страницы. Toy обеспокоился, но не сильно. Священник обладал свойствами металла: отливающего слабым блеском, полезного, серого, забытого; выговор у него был такой, какой больше всего нравился Toy, — выговор лавочников, школьных учителей, работяг, интересующихся политикой и религией. Священник произнес:

— Цветы у вас красивые, по-настоящему красивые, но — не обижайтесь — прежние рисунки меня немного смутили. Конечно, я вижу, что они очень умны и современны.

— Это не рисунки — так, закорючки. Я был тогда не в форме.

— Сколько времени вы здесь пробыли?

— Полтора месяца.

— Полтора месяца? — с уважением повторил священник. — Долгий срок. Сам я надеюсь ограничиться несколькими днями. Хотят проделать кое-какие исследования и посмотреть на реакцию. Сердце, знаете ли, но ничего серьезного. А скажите, мне вот часто хотелось узнать, отчего человек становится художником. Благодаря врожденному таланту?

— Конечно. Врожденный талант есть у каждого. Все дети тянутся к карандашам и краскам.

— Но не у многих он сохраняется впоследствии. Я, например, ничего бы так не желал, как набросать интересный вид или портрет друга, но под страхом смертной казни не мог бы даже провести прямую линию.

— В наши дни человеку, занимающемуся подобным ремеслом, непросто устроиться с работой, так что от родителей или учителей поощрения не дождешься.

— А ваши родители вас поощряли?

— Нет. В детстве мне разрешалось рисовать, но все же родители хотели для меня обеспеченного будущего. Отец разрешил мне поступить в художественную школу, только когда услышал, что там я смогу устроиться на работу.

— Выходит, у вас точно был врожденный талант!

Toy ненадолго задумался.

— Есть люди, которые упорно над чем-нибудь работают не потому, что получают поощрение, — просто они не знают в жизни других радостей.

— Бог мой, как печально это слышать! Не скажете ли — исключительно чтобы сменить тему, — почему современная живопись так трудна для понимания?

— Поскольку мы в наши дни никому не нужны, приходится изобретать причины для занятия живописью. Искусство сейчас в загоне, допускаю. Но ладно, снимаются же хорошие фильмы. В киноиндустрию вкладывается столько денег, что среди работающих там есть и талантливые люди.

Священник заметил лукаво:

— Я думал, художники работают не ради денег. — Toy молчал. Тогда священник добавил: — Я думал, они корпят у себя на чердаке, пока не умрут с голоду или не сойдут с ума, а потом их работы кто-нибудь откроет и будет продавать за тысячи фунтов.

— Был некогда строительный бум, — оживился Toy. — В Северной Италии. Местные правители и банкиры из трех или четырех городков, размером примерно с Пейсли, стали вкладывать так много денег и забот в украшение общественных зданий, что за каких-нибудь сто лет взрастили половину из всех крупнейших живописцев Европы. Нет-нет, эти власть имущие вовсе не были альтруистами. Но они знали, что есть лишь один способ побеждать на выборах и оставаться популярными: нужно отдавать свои излишки ближним в виде красивых улиц, административных зданий, башен и соборов. И города эти обрели красоту и славу, и все с тех пор туда стремятся. Но в наше время власть имущие не живут больше среди людей, на них работающих. Избыток средств они вкладывают в научные исследования. Общественные здания имеют строго функциональный облик, города становятся все безобразней, лучшие картины выглядят как крик боли. Не удивительно! Те немногие, кто их покупает, относятся к ним как к алмазам или редким почтовым маркам — для них это не облагаемые налогом накопления.

Голос Toy зазвенел, и он поспешно отпил воды из стакана. Священник сказал:

— Не примите меня за коммуниста, но, думаю, в России…

— В России, — выкрикнул Toy, — правящий класс закоснел больше нашего, так что, если западному искусству дозволено быть истеричным, восточному разрешена только скука! Не удивительно! Мощное, чарующее, гармоничное искусство рождалось лишь в маленьких республиках — республиках, где народ и власть имущие встречались на общих собраниях и общих…

Он отчаянно закашлялся.

— Хорошо, хорошо, — успокоительно кивнул священник. — Мне теперь будет о чем подумать.

Он вновь взялся за книгу. Toy перевел взгляд на цветы, но очарование и свежесть успели из них испариться.


Следующим утром Toy сидел в кресле, а священник, сцепив руки на груди, лежал и глядел в потолок. Внезапно он заговорил:

— Я подумал, что вам, наверное, стоит побеседовать с Артуром Смейлом.

— Кто это?

— Наш секретарь церковного совета, молодой человек, очень предприимчивый, кладезь новейших идей. Будьте добры, откройте ящик в моем шкафчике. Мне запретили двигаться. Видите бумажник? Возьмите его и откройте: там вы найдете фотографии. Нет, эту положите обратно, это моя сестра. А я хочу, чтобы вы поглядели на мою церковь.

Toy бросил взгляд на два снимка — интерьер и внешний вид обычной шотландской церкви.

— Каулэрская приходская церковь. Не особенно впечатляет, но, прослужив в ней тридцать два года, я ее полюбил. Я ее люблю. С тех пор как закрылся моторостроительный завод, округ, к сожалению, покатился под гору. И, по решению пресвитерии, в следующем году наших прихожан объединят с прихожанами Сент-Роллокса: слишком их мало, чтобы содержать две отдельные общины. Сент-Роллокс — это церковь вблизи нашей, за углом. Вы меня слушаете?

— Да.

— Прихожан тут и там примерно одинаково, и Артур Смейл подумал, что, если мы очистим церковь и обновим убранство, пресвитерия, вместо того чтобы наших прихожан отправить в церковь Сент-Роллокс, поступит наоборот. Вам не надоело слушать?

— Нет.

— Мистер Смейл работает в фирме, которая оборудует торговые помещения, и у нас имеются мистер Ренни — художник-декоратор и два электрика, так что в мастерах и добровольных помощниках недостатка не было. Я уж и не помню, когда церковь была такой чистой и нарядной. Но, к сожалению, хотя это вполне понятно, Сент-Роллокс поступил точно так же и с большим успехом. Один разбогатевший в Канаде прихожанин прислал пожертвование, которого хватило, чтобы очистить каменные фасады — нам такое не по карману. И вот мистеру Смейлу пришла в голову новая идея… Вам случалось хоть раз побывать в какой-нибудь шотландской церкви?

— Когда я был школьником.

— Тогда вам должно было броситься в глаза, что за последнее столетие в церковь были возвращены многие атрибуты, от которых отказались наши предки. Ничего вредоносного, разумеется, никаких молитвенников и епископов; всего лишь мелкие украшения: боковые кафедры, органы, витражи и даже, в редких случаях, распятия на престоле. Но абсолютным новшеством стала бы современная стенная роспись: на нас обратили бы внимание газеты, радио и даже телевидение, и это дало бы нам дополнительные козыри, когда наше дело будет рассматриваться пресвитерией. И вот мистер Смейл письменно обратился к директору художественной школы с просьбой порекомендовать студента, который взялся бы за эту работу. Потому что, видите ли, мы не сможем ему заплатить. В ответном письме директора было сказано, что недопустимо портить старое здание мазней неопытного живописца. Мистер Смейл очень досадовал. Простите, что рассказываю вам это, меня эти дела мало касаются.

Toy уставился на фотографии. С переднего фасада церковь походила на собачью конуру из потемневшего от времени камня, с приземистой башней, не выше соседних домов. Интерьер был на удивление просторным, по тому же образцу, что и в церкви, куда водили учеников из прежней школы Toy. Вдоль трех стен шла галерея, четвертая была прорезана высокой алтарной аркой; внутри, на задней стене, виднелись три стрельчатых окна, слева — орган. Мысленно Toy встал под аркой, оценивая ровные оштукатуренные поверхности. Внезапно ему стало страшно: а вдруг ему не позволят отделать это здание? Он вернул фотографии, пробормотал: «Извините» — и поспешил к двери.


По дорожке среди ярких цветочных клумб он пересек газон и, задыхаясь, опустился на скамью. Прикрыв веки, он мысленно увидел интерьер церкви. По стенам плыли образы, похожие на деревья, их краски сплетались на потолке подобно ветвям. Он открыл глаза и устремил их через поля и леса на впадину в затянутом дымкой жары Кэмпсиз. От жалости к себе по его щекам потекли слезы, и он шепнул, обращаясь к голубому небу: «Что за свинство, давать идеи и не давать сил, чтобы ими воспользоваться. — Он несколько раз стукнул себя кулаком по голове. — Вот тебе за твои идеи. Вот, вот». Он захихикал, встал и вернулся в палату.


— Мне нужно кое-что объяснить, — заявил Toy, подсаживаясь к кровати священника. — Я не христианин. По-своему я верю в Бога, но не принимаю мысли, что он сошел на землю и стал в мастерской изготавливать тачки. Учение Христа по большей части мне близко, и я предпочитаю его Будде, но только потому, что Будда в начале жизни имел исключительные социальные преимущества. И еще я очень, очень хочу расписать эти стены.

Toy не знал, улыбается ли священник (он, поправляя очки, прикрыл лицо ладонью), но отозвался тот очень серьезным тоном:

— Если вы хотите помочь и церковный совет одобрит ваши эскизы, мы будем более чем довольны. Инквизиторов среди нас нет.

— Хорошо. Плафон алтаря разделен оштукатуренными нервюрами на шесть панелей. Тут сама собой напрашивается тема шести дней Творения: Книга Бытия, глава первая.

— Плафон?.. Мистер Смейл думал, наиболее подходящее место — стена напротив органа.

— На стене напротив органа будет показан мир на седьмой день, когда Бог посмотрел на него и увидел, что он хорош.

— На первый взгляд годится.

— Хорошо, я сделаю эскизы.


Идеи, набросанные в тетради, стремительно разрастались и требовали столько энергии, что ее не хватало для дыхания, и Toy дважды пришлось прерываться для уколов. Самой простой частью замысла был Бог. Он выходил сильным и всемогущим, как мистер Toy, но неожиданно позаимствовал у Эйткена Драммонда выражение беспечной веселости. На следующий вечер Toy показал эскизы священнику.

— Я решил начать со Вселенной до Сотворения, когда дух Божий носился над водами. Это я напишу на боковой стене, вокруг трех окон.

— Бог мой, это очень большое пространство.

— Да, но я заполню его просто темной синевой с серебристой рябью. По мнению современной науки, первобытный хаос состоял из водорода. Но водород написать я не могу, поэтому прибегну к древнееврейскому представлению о Вселенной, заполненной водами. Греки тоже верили, что основа всего — вода.

— Я думал, они верили, что первобытный хаос представлял собой смесь атомов и борьбы, а вне его находится любовь. Потом любовь проложила себе путь внутрь, изгоняя вражду и соединяя атомы.

— Вы ссылаетесь на Эмпедокла. А я — на Фалеса, который жил раньше.

— Вы очень эрудированный молодой человек.

— Нам приходится. В наши дни нельзя полагаться на образованность наших патронов. По традиции на стадии хаоса дух Божий изображается в виде птицы. У меня он будет человеком, над верхушкой среднего окна. Маленький, очертаниями похожий на ныряльщика темный силуэт, так что нам не видно, приближается он или отдаляется. Он семя, оплодотворяющее хаос, слово, выстраивающее из него миры.

— Вполне ортодоксальный взгляд.

— Вот потолок. На первой панели показаны труды понедельника, сотворение света. В темных водах плавает золотое яйцо, внутри его Бог. Он наг, полностью видим и представлен, как принято, в образе мужчины средних лет, крепкого сложения.

— У него тревожное лицо.

— Я смягчу выражение. На вторник у нас приходится сотворение пространства. Создается твердь, которая отделяет воды над нею от вод под нею. Бог идет, погруженный по пояс в нижние воды, и держит над головой небо в форме шатра. Шатер наполнен светом. В среду нижние воды были раздвинуты, в середине явилась суша, и суша поросла зеленью, цветами, травами и деревьями. Древние евреи как будто были одержимы водой; у них Бог борется с нею полтора дня Творения.

— Они жили в дельте Евфрата, — заметил священник. — Там, где вода не только падает с неба, но и в сезон паводка буквально бьет ключом из земли. Она кормила их посевы и стада, но нередко и топила их тоже.

— Понятно. Четверг: ночь и день, Солнце, Луна, звезды. Пятница: рыбы и птицы. С каждым добавлением к Вселенной Бог все больше за нею прячется; в субботу мы видим только его ноздри в облаке, вдыхающие жизнь в Адама, который пробуждается среди тварей земных. Адам похож на Бога, но грустен. Наконец, имеется стена напротив органа. У реки, выбегающей из-под древа жизни, стоят на коленях, прижавшись друг к другу, Адам и Ева. Птица на древе — феникс. Некоторые подробности еще предстоит наметить.

После долгого молчания священник сказал:

— Разумеется, я восхищаюсь вашим умением и изобретательностью, которую вы вложили в эти эскизы, и уверен, что церковный совет ко мне присоединится. Но, боюсь, они не одобрят того, как вы изобразили Бога. Нет. Видите ли, его будут бояться дети. Но все остальное просто прекрасно: свет, пространство, океаны, горы, все эти птицы и животные — все, кроме Бога. Нет, нет.

— Но без Бога мы получим чисто эволюционную картину Творения! — вскричал Toy.

— По поводу слов Моисея, что Всемогущий Господь ближе всего тогда, когда меньше всего ожидаешь, можно рассуждать и рассуждать. Кроме того, жалко пугать детишек. — Священник закрыл глаза.

— Очень хорошо, — помолчав, отозвался Toy. — Я уберу его с плафона. Но я должен показать его ныряющим сквозь хаос. Это существенно.

— Едва ли кто-нибудь его там заметит. Артур Смейл возражать не станет.


При врачебном обходе на следующее утро профессор задержался у кровати Toy.

— Мистер Кларк и этот вот мистер Toy — самые давние здешние обитатели. Остальные пациенты в этой палате либо выписывались при первой возможности, либо протягивали ноги, но у этих двоих улучшения и ухудшения все время чередуются. Мистер Кларку простительно, ему семьдесят четыре. Иное дело вы, Дункан. Почему вы так поступаете?

— Не знаю.

— Тогда я вам скажу, — бодро продолжал профессор. — Но только не злитесь. Вы достаточно умный и сильный, чтобы меня понять, поэтому не стану шептать у вас за спиной. Этот пациент, джентльмены, страдает аккомодацией. Позвольте привести вам пример аккомодации. Трудолюбивый тридцатилетний мужчина, без всякой вины с его стороны, теряет работу. Два или три месяца он ищет себе рабочее место, но безуспешно. Государственная страховка заканчивается, он переходит на пособие. В данных обстоятельствах энергия и инициатива являются для него бременем. Они заставляют его крушить все вокруг и кидаться на людей. Инстинктивная реакция — снижение уровня метаболизма. Человек опускается, впадает в депрессию. Проходит год-другой, ему наконец предлагают работу — он отказывается. Безработица сделалась образом жизни. Наступила аккомодация. Аналогично к нам поступают люди с банальными заболеваниями, которые, после первоначального улучшения, перестают реагировать на лечебные меры. Почему? В отсутствие других факторов нужно признать, что пациент адаптировался к самой больнице. Он вернулся в младенческое состояние, когда муки и регулярное кормление ощущаются как статус более надежный, чем здоровье. Заметьте, он не симулянт. Аккомодация произошла в области, где дух и тело неразличимы. Итак, что мы предпримем? В вашем случае, Дункан, мы сделаем вот что. Эфедрина, изопреналина, аминофиллиновых суппозиториев, седативных и снотворных средств больше не будет. С этого дня мы не станем давать вам ничего; ничего, кроме инъекций в случае действительно серьезных приступов. И если вы не поправитесь к следующей пятнице, мы выдадим вам шприц для подкожных впрыскиваний, пузырек адреналина и вышвырнем вас на улицу. Конечно, если бы здесь была Америка и ваш отец был бы богачом, мы бы сделали себе состояние, цепляясь за вас, пока вы бы не отдали концы. Поэтому считайте, что вам повезло. А теперь мы займемся сердцем священника Каулэрской приходской церкви. Ширмы, пожалуйста.


Toy лежал, дрожа от негодования. Когда профессор вышел, он выбрался из кровати, надел халат и поспешил наружу. Очнувшись, он обнаружил, что бежит по саду и бормочет: «Все в порядке, я уйду. Уйду прямо сейчас. Вызову такси и уеду».

Он оперся на парапет моста над железнодорожными путями вблизи часовой башни. Рельсы внизу были скрыты длинной травой и прутьями от разломанных ивовых корзин. Откосы поросли бузиной и ежевикой, но сквозь зелень он видел платформу, в трещинах, мхе и мусоре. Погруженный в мысли, он вернулся в палату.


У постели священника сидел мужчина лет тридцати, щеголеватый, со свежим цветом лица.

— Дункан, это мистер Смейл, наш секретарь церковного совета. Я показывал ему ваши рисунки, и ему очень понравилось.

— Очень впечатляюще, — добавил мистер Смейл, — хотя, конечно, я не судья в вопросах живописи. Меня заботит практическая сторона дела, и я от души рад, что оно наконец сдвинулось с мертвой точки. С вашего позволения, я в следующее воскресенье покажу эти наброски членам церковного совета. Он похлопал по глянцевитому портфелю, лежавшему у него на коленях.

— Если хотите, я могу подробнее проработать эскизы, — предложил Toy.

— О, нет необходимости. Если священнику нравится, никто возражать не станет — вслух, во всяком случае. Вам известно, конечно, что мы небогатая церковь и не сможем вам заплатить. Тем не менее, думаю, у меня имеется достаточно связей, чтобы обеспечить вам приличную долю известности, когда работа будет завершена. Да, мы не собираемся держать ваш талант под спудом. Итак, сколько вам потребуется времени?

Toy задумался. Об этом у него не было ни малейшего представления. Он ответил осторожно:

— Месяца три, наверное.

— А когда приступите?

— Как только поправлюсь. — Toy внезапно почувствовал себя лучше. — Собственно, в пятницу я выписываюсь.

— Значит, к Рождеству работа будет закончена. Хорошо. У нас будет время, чтобы до новогодней всенощной убрать леса. Возможно, нам удастся соединить церемонию освящения и рождественскую службу?

— Не думаю, — проговорил священник. — Нет. Но со службой в новогоднюю ночь — да.

— Хорошо. Заново украшенная церковь к Новому году. Пресвитерии будет о чем подумать.

Внезапно Toy встревожился.

— Площадь очень большая. Понадобятся помощники. Не профессионалы — просто те, кто может заполнить краской намеченные мелом контуры.

— О, я и сам буду помогать. Я попрактиковался на кухонном потолке. И мистер Ренни — уверен, к нему можно обратиться как за лесами, так и за помощью. В рабочих руках недостатка не будет.

Toy вытащил из шкафчика священника маникюрные ножнички и отрезал уголок халата.

— Прежде всего, оштукатуренные поверхности в алтаре нужно покрасить в этот цвет — темно-синий лилового оттенка — хорошей масляной краской, с матовой поверхностью, по, меньшей мере в два слоя.

Мистер Смейл сделал пометку в записной книжке и сунул кусочек материи между страницами.

— Положитесь на меня. И как-нибудь на следующей неделе дайте список нужных материалов. Со своими связями я, конечно же, смогу достать их со скидкой.

Ложась в кровать. Toy ощущал в себе наполеоновское могущество.


В пятницу он опять расхворался. Накануне вечером медсестра дала ему шприц для подкожных впрыскиваний, вату, хирургический спирт и пузырек адреналина с резиновым колпачком. Показала, как всем этим пользоваться. Затем прибыл его отец с одеждой и деньгами. В пятницу Toy с трудом оделся, бросил несчастный взгляд на мистера Кларка (тот вновь закурил) и простился со священником. В приемном покое он по телефону вызвал такси, втиснулся на заднее сиденье и успокоился, слушая, как шипят на мокрой дороге шины (начались дожди).


Он вышел у художественной школы и медленно поднялся в зал, называвшийся «музеем», где несколько студентов писали за столами. Заполнил регистрационную карту на последний год и понес ее в конец коридора, замечая, что стены в темных панелях, боги из белого гипса и девушки в плотно облегающих брюках утратили свою волнующую объемность, сделавшись плоскими, как фотография знакомой прежде улицы. Перед дверью секретаря стояла очередь, поэтому он шагнул в пустую студию и впрыснул себе в икру шесть капель адреналина. Вскоре он вошел в кабинет секретаря, ощущая деловой настрой снаружи, но расслабленность и сонливость внутри. Протянул карту и получил приглашение сесть.

— Хорошо, Toy, как ваши дела?

— Неплохо, сэр. Мне поручили по-настоящему большую работу. — Он рассказал про стенную роспись и добавил: — Как вы считаете, я могу поработать над нею до Рождества?

— Почему бы и нет. В следующем июне, перед выпускным экзаменом, школа сможет послать в церковь экспертов, чтобы оценили вашу работу. Поговорите об этом с мистером Уоттом.

— Можно сказать ему, что вы одобрили эту затею?

— Нет. Одобрять или не одобрять — дело не мое. Глава вашего факультета не я, а мистер Уотт.

— Он может не разрешить.

— Да? Почему?

— Он уже сделал мне существенное послабление — я говорю о возможности писать в собственной мастерской.

— Ну?

— И мне нечего теперь предъявить — ни одной готовой работы.

— Почему?

— Плохое здоровье. Но теперь я поправился. Если угодно, могу показать справку от врача.

Секретарь со вздохом потер себе лоб.

— Ступайте, Toy, ступайте. Я поговорю с мистером Уоттом.

— Спасибо, мистер Пил. — Toy проворно встал. — Вы очень, очень добры.


В трамвае по пути домой его соседка, дама с пакетом из магазина, долго на него косилась и наконец произнесла:

— Ты, конечно же, Дункан Toy.

— Да.

— Ты меня не помнишь.

— Вы — приятельница моей матери?

— Я — приятельница твоей матери? Да я была лучшей подругой Мэри Нидем. Я работала с нею у Копленда и Лайза за тысячу лет до того, как на сцене появился твой отец. Обрати внимание, — задумчиво добавила она, — сколько народу считало себя лучшими друзьями Мэри. Знакомых у нее была куча, и все ей доверяли. С ней общались соседи, которые друг друга на дух не выносили. Но вот ее нет. И нет твоего дедушки, добрейшего старика.

Toy слушал ее с раздражением. Он почти не помнил отца матери, высокого старика с седыми усами, который жил в квартале от них, в сдвоенном доме.

Женщина вздохнула:

— Конечно, твоя бабушка ушла первой. Ты ее очень любил.

— Правда? — Toy растерялся, поскольку он вообще не помнил, что у него была бабушка.

— Да-да. Стоило тебе поругаться с матерью, а ты всегда был шалуном, ты тут же бежал в дом бабушки, а она тебя баловала вовсю, давала все, чего ни попросишь. Когда она умерла, ты очень горевал. Все ходил к ее дому, уляжешься у задней двери и ревешь.

— Может, вы меня с кем-нибудь путаете?

— С кем? Не с твоей же сестрой. Ей в ту пору не исполнилось и двух. Бесшабашная девчонка.

Чуть помолчав, женщина хихикнула:

— Знаешь, Мэри тоже была в свое время бесшабашной. Я прямо пугалась. Я-то была тихоня. Помню, двое парней из галантерейного магазина назначили нам свидание субботним вечером у памятника Скотту. Это было мое первое свидание, так что я явилась ровно к сроку, разодетая в пух и прах. Парни тоже. Ждем мы уже полчаса, и тут проплывает мимо Мэри под руку с австралийским солдатом шести футов ростом. Тем летом они в Глазго кишмя кишели. Ни слова не говорит, только украдкой мне подмигнула. На малыша Арчи Кэмпбелла больно было смотреть. На следующий день я ее спрашиваю: «Как ты можешь быть такой жестокой?» А она: «А как еще прикажешь поступать с мужчиной, который носит гетры?» В другой раз она прогуляла три вечера с тремя разными парнями. «Как ты можешь?» — спрашиваю. «На этой неделе дают оперу. Никаких денег не хватит самой покупать себе билеты на три представления подряд». Один из этих мальчиков был твой отец. Я больше всех удивлялась, когда Мэри Нидем выскочила за Дункана Toy. Усвоила, стало быть.

— Что усвоила?

— Ничего, но я просто поразилась. Ладно бы кто другой, но Дункан Toy? А через четыре года и ты появился на сцене.


Toy добрался домой за три часа до того, как пришел с работы отец. Камин был готов. Toy разжег огонь, снял со стула у пианино пачку нот и разложил их на коврике у камина: дешевые аранжировки Россини и Верди, песни Бернса, сентиментальные переводы с гэльского («Скликай овец» и «Покуда торф не гаснет в очаге»). На внутренней стороне обложек была видна бурая от временя надпись каллиграфическим почерком: непривычное девичье имя его матери и адрес деда на Камбернолд-роуд, а также дата покупки, не раньше 1917 года и не позднее 1929-го, когда мать вышла замуж.

С внезапно проснувшимся любопытством Toy перевел взгляд на свадебную фотографию на каминной полке. Его отец (робкий, довольный, простодушный и совсем юный) стоял под ручку со стройной смеющейся женщиной в свадебном платье до колен, по моде двадцатых годов. В туфлях на высоких каблуках она казалась выше своего мужа. Toy не находил связи между этой веселой продавщицей, полной мелодий и сексуальной дерзости, и суровой костлявой женщиной, которую он помнил. Как одна могла превратиться в другую? Или они были как две половинки глобуса: костлявое лицо выплывает на свет, а веселое уходит в тень? Но теперь лишь немногие старики помнят ее юные годы; скоро ее молодость и весь ее век будут преданы забвению. «О нет, нет!» — вскричал он мысленно и впервые за всю свою жизнь испытал горе без примеси ярости или жалости к себе. Плакать он не мог, но на самой его поверхности плавал айсберг застывших слез, и он знал, что такой айсберг имеется в каждом, и задавал себе вопрос, все ли вспоминают об этом так же редко, как он.


Уронив голову на кипу нот, он заснул и проснулся через час таким бодрым, что выбросил в мусорную корзинку шприц и адреналин и сделал большой глоток медицинского спирта. Спирт подействовал как стаканчик виски, принятый в хорошей компании, но на вкус был так противен, что Toy вылил остаток в пакет с ватой и швырнул его в огонь. В камине взметнулось изрядное пламя.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE