A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Ланарк — Глава 23 Встречи скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Ланарк

Глава 23 Встречи

Как-то вечером Toy шел по Сочихолл-стрит: погода была теплой, фонари еще не горели. За крышами домов на западе простиралось такое чудесное озеро желтого неба, что он долго шагал ему навстречу вспять от дома. У Чаринг-Кросс его догнал Эйткен Драммонд:

— Дункан, обычно ты тут не появляешься.

— Я просто гуляю.

— Наверное, ждешь, когда начнется сегодняшний танцевальный бал?

— Сегодня? Нет, у меня нет денег на билет.

— Деньги — штука полезная, согласен, но о билете не беспокойся. Пошли вместе.

Они прошли мимо «Гранд-отеля», потом из короткого темного переулка свернули в захламленный дворик. Toy различил там груды кокса и угля, переполненные мусорные ящики, нагромождения упаковок для молока, рыбы и пива. Драммонд распахнул дверь.

На них пахнуло таким горячим воздухом, что у Toy ненадолго перехватило дыхание. Под слабой электрической лампочкой у печной дверцы сидел старик в спецовке, куривший трубку.

— Это Дункан Toy, па. Мы с ним идем на танцевальный бал в художественной школе.

Мистер Драммонд, вынув трубку изо рта, черенком указал Toy на пустой стул. Его запавший беззубый рот кривился усмешке; нос — побольше, чем у сына, — был сморщен; дужки очков, вздернутых на лоб, замотаны изоляционной лентой.

— Идете на танцы? Зряшная трата времени, Дуглас, совсем зряшная.

— Его зовут Дункан! — крикнул Драммонд.

— Это неважно, все равно зряшная.

— Кто сегодня на кухне?

— На кухне? Луиджи.

— Может, добудешь что-нибудь мне и Дункану перекусить? Он голоден.

— Нет, я не голоден, — сказал Toy.

Мистер Драммонд вышел из комнаты. Драммонд подтащил отцовское кресло к печной дверце и открыл ее: над раскаленными докрасна углями гудело пламя. Драммонд уселся поближе и подставил ладони огню:

— Я похож на дьявола и люблю, чтоб пожарче, но это чистое совпадение. Придвигайся сюда, Дункан.

Мистер Драммонд вернулся с большой тарелкой сэндвичей и поставил ее на пол между Toy и Драммондом со словами:

— Вот сыр, вот яйца, вот лососина и мясной паштет. Угощайтесь. — Притащив из угла еще один стул, он сел и подобрал с пола библиотечную книгу. — Читаешь этого автора, Дункан? — Он ткнул пальцем в заглавие романа Олдоса Хаксли.

— Да, но он меня раздражает. В изображаемом им мире почти не во что верить, почти нечему радоваться.

— Почти нечему? — Мистер Драммонд залихватски закрякал, — Он не оставляет тебе ничего, Дункан. Решительно ничего. Ничего вообще. И он прав.

Мистер Драммонд раскрыл книгу и, пока Toy и Драммонд ели, не отрывался от чтения.


— Сегодня расчетный день! — вдруг громко заявил Драммонд. Мистер Драммонд поднял на него глаза. — Я говорю, пара тебе раскошелиться. Дашь мне деньжат?

— Муниципалитет Глазго, Дункан, выплачивает этому субъекту сто двадцать фунтов в год. Эта сумма уходит на одежду и на карманные деньги. Он живет…

— И на учебные принадлежности, — вставил Драммонд.

— И на принадлежности для рисования. Он живет у себя дома — в двадцать четыре года, не тратясь ни на плату за жилье, ни на налоги, не платит также за отопление и электричество, питается…

— Питается! — торжествующе воскликнул Драммонд. — Я рад, что ты упомянул про питание! Знаешь, Дункан, что мой отец предложил сегодня на обед? Жареную рыбу. Жаренную, заметь, вместе с головой и хвостом.

— Что ж, если тебе это не нравится, ты знаешь, что нужно делать, — кротко отозвался мистер Драммонд, сунув трубку в рот.

— Дай мне десять шиллингов, — сказал Драммонд.

Мистер Драммонд выудил из кармана спецовки четыре полукроны и передал их сыну, потом, увидев, что тарелки опустели, поднялся с места.

— Еще сэндвичей? — обратился он к Дункану.

— Нет, мистер Драммонд, спасибо. Этого было вполне достаточно.

— Повар, знаете ли, мой приятель. Мне они обходятся даром, но я их не краду. Может, еще немного?

— Нет, спасибо, мистер Драммонд.

— Дункан должен идти, па. У нас назначена встреча. Принести еще угля?

— Если не опоздаешь на неотложную встречу.

Уголь хранился в деревянном ящике снаружи. Открыв крышку, Toy и Драммонд подтащили комья угля к котельной с помощью неуклюжих деревянных граблей. Драммонд запихнул их в топку, и, вымыв руки под краном во дворе, где уже темнело, они двинулись дальше.


Дойдя до Каукадденс, они попали через двор на лестницу многоквартирного дома, узкие ступеньки которой стерлись настолько, что подниматься по ним было боязно. Toy, запыхавшись, прислонился на минуту к подоконнику. За оконной рамой, внутри которой над зарослями сорняков чахли три покрытых копотью венчика цветной капусты, виднелась плоская задняя сторона мрачной церкви. На самой верхней лестничной площадке Драммонд распахнул выкрашенную в ярко-желтый цвет дверь (замок был сломан), просунул в нее голову и окликнул:

— Ма! — Потом, чуть погодя, обратился к Toy: — Входи, Дункан. В случае, если мать дома, нужно остеречься. Если она кого-то невзлюбит, может удалиться в спальню и сжечь перо из хвоста фазана.

— Зачем?

— Подумать страшно.


Более странного дома Toy в жизни не видывал. Кое-где помещение смахивало на жилое, но эти участки походили на просеки между грудами мебели и кучами всевозможных предметов, набранных со свалок, помоек и из лавок старьевщиков. Протиснувшись в кухню, он со страхом увидел готовые вот-вот рухнуть нагромождения пустых картинных рам, музыкальных инструментов без струн и старых радиоприемников. Потолки здесь были выше, чем у него в доме, но какая-либо планировка начисто отсутствовала, да и повернуться было негде.

— Извини за беспорядок, — бросил Драммонд. — Прибираться некогда. Надеюсь скоро снять мастерскую поближе к художественной школе. Что же нам сгодится? — Он принялся раскидывать вещи, лежавшие на полу перед гардеробом. Toy наклонился, чтобы ему помочь, но Драммонд его отстранил: — Предоставь это мне, Дункан. Если ты что-то переложишь куда-нибудь не туда, я потом ничего не смогу найти.

Когда дверцу гардероба удалось немного приотворить, Драммонд, просунув внутрь руку, поочередно извлек оттуда цилиндр, римский шлем, тропический шлем, охотничью войлочную шляпу, академический головной убор с квадратным верхом, а также индийский тюрбан с пером: все эти предметы имели на себе ярлык, обозначавший их принадлежность к ателье проката «Акме».

— Я одно время там работал, — пояснил Драммонд. — Они хранили свои лучшие экземпляры с преступной небрежностью.

Драммонд нахлобучил на голову цилиндр, надел фрак, натянул гетры. Вырезал из куска блестящего картона пластрон, воротничок и манжеты, приладил их с помощью булавок и клея, затем вынул из ящика пару длинных зеленых резиновых клыков и осторожно вставил их между зубами и верхней губой. Втер в щеки гримерную мазь зеленого цвета и, зловеще осклабившись, с трудом прошепелявил:

— Дракула?

— Точно, — кивнул Toy.

Выплюнув резиновые клыки, Драммонд спрятал их в карман и спросил:

— А кем хочешь быть ты?

— Чародеем. Согласен и на ученого.

Toy надел себе на голову академическую шапочку.

— Этого мало, — заметил Драммонд. — Пошли вон туда.

Он отставил в сторону портновский манекен и открыл следующую дверь. Toy вошел в опрятную комнатку, явно принадлежавшую женщине. На окнах висели занавески с цветами, стены были оклеены обоями в полоску, на кровати лежало розовое атласное одеяло. Здесь же были витая позолоченная клетка для птиц, пепельница в форме черепа, в ящичке для растений у окна цвел душистый горошек.

— Открой шкаф, — донесся из-за двери голос Драммонда.

— Я думаю, мне тут не место.

— Делай что тебе говорят.

Дверца шкафа была чуть приоткрыта, и, когда Toy потянул ее на себя, оттуда неторопливо выпрыгнула рыжая кошка.

— Там, направо, есть черное шелковое платье? — крикнул Драммонд.

— Есть.

— Неси его сюда. Больше ничего не трогай.

Toy вернулся в кухонный хаос. Драммонд сказал:

— Извини, я взял бы это платье и сам, но мать заставила меня дать слово не входить в ее спальню. Надевай. Чем тебе не профессорская мантия?

— А если твоя мать его схватится?

— Нет-нет. Она содержит кафе-кондитерскую в Ларгсе и бывает дома раз в сто лет, если не реже.

Драммонд зажал в руке трость с набалдашником, и они отправились на бал.


На улице горели фонари, трамваи звенели и пускали снопы искр. В городе, казалось, разворачивалась загадочная драма. На перекрестке тихо спорили мужчина со старухой: за ними наблюдали две маленькие девочки, выглядывавшие из-за угла ярко освещенной фруктовой лавки. В окне нижнего этажа виднелся мужчина, стоявший с полотенцем на шее — он, очевидно, брился. Недалеко от школы Toy и Драммонд заглянули в шумную, набитую людьми комнату, полную табачного дыма. Драммонд протиснулся к стойке, Toy следовал за ним, прокладывая путь между спинами. Драммонд вручил ему большой стакан виски и велел опрокинуть его залпом. К Toy с улыбками прильнули блондинка и брюнетка, и блондинка спросила:

— Твоя мама знает о том, что ты здесь?

— Может, и знает. Она умерла, — ответил Toy и отвернулся, довольный своей резкостью.

Драммонд купил две сигары. Они закурили, вышли за дверь и зашагали по Сочихолл-стрит, дымя, как трубы. Toy с удивлением отметил иронические взгляды, которые бросали на них прохожие. Он громко расхохотался, но тут же дико раскашлялся.

— Ради бога, Дункан, не затягивайся! — Драммонд принялся хлопать его по спине.

— Выглядеть нелепо в твоей компании, Эйткен, престижно.

У входа в дополнительный корпус толпились желающие приобрести билеты или проникнуть внутрь за взятку. Драммонд и Toy поднялись по ступенькам лестницы бок о бок: Драммонд прокладывал себе путь своим огромным острым носом, Toy — склоненным наперевес головным щитком. Распорядители в экзотических костюмах с веселыми возгласами «Это же Драммонд!», «Да это ведь Toy!» пропустили их внутрь. Привратник, схватив Toy за рукав, отвел его в сторону, указал на Драммонда и предупредил:

— Берегись этого парня. От него, когда он пьяный, лучше держаться подальше.


Победное чувство от появления в зале схлынуло. Toy сидел в углу танцевального зала, с мрачной усмешкой наблюдая за кружившимися парами, которые порой задевали его колени: глаза его жадно впитывали контуры ног и бедер; он подмечал колыхание грудей, пульсацию жилок на шее, обмен быстрыми взглядами. Молли Тирни, наряженная восточной танцовщицей, беззаботно вертелась в объятиях араба в белом одеянии: это был Макалпин, который поприветствовал Toy воздетым указательным пальцем.

Неожиданно к нему подсели две девицы.

— Привет! Вы нас не узнаете? — спросила меньшая, сидевшая слева.

— Простите, у меня плохая память на лица.

— Мы виделись в пабе, неужели не помните?

— Вы те самые девушки, что задали мне тот вопрос? Нет ваши лица я не запомнил.

— Это почему? — спросила девушка справа. — Показались вам неприятными или слишком опытными?

— Вовсе нет, — поспешно сказал Toy. — Вы учитесь в университете?

— Нет, в художественной школе.

— На первом курсе?

Они засмеялись.

— Нет, на четвертом.

Светловолосая девушка пояснила темненькой:

— В самом деле, это ужасно старит. А почему вы не танцуете? — обратилась она к Toy.

— Нет чувства ритма.

— Ну, мы вас этому научим, — сказала темненькая, вскакивая с места.

Отведя Toy в сторону, она показала ему, как нужно переставлять ноги; потом потянула его в гущу танцующих как партнера, где он, чувствуя себя неуклюжим и постоянно извиняясь, мучительно желал, чтобы с ним была другая — светловолосая; наконец они вернулись на место, и темненькая передала его своей подруге. Разницу Toy ощутил мгновенно. Ее тело было плотным и гибким, без признаков хрупкости; светло-золотые волосы гладко зачесаны на затылок. Сережки с крошечными камушками держались на тонких цепочках; черное платье имело квадратный вырез. Порой она роняла указания, как надо двигаться; порой ободряла похвалами. Toy смотрел прямо ей в глаза, воображая, будто они женаты, и думал о Молли Тирни без капли сожаления. Он думал: я делаюсь смешным, но не сводил с нее взгляда; ее темные зрачки сделались прозрачными, а лицо расплылось вокруг них в неясное белое с золотом пятно. Она похожа на мрамор и мед, подумал он и молча проговорил эти слова. Музыка смолкла, и Toy пришлось снова танцевать с девушкой, которая была меньше ростом. Он смотрел ей куда-то через плечо и говорил о живописи и занятиях в художественной школе.

— Твой отец священник? — спросила девушка.

— Нет, мой отец — набожный атеист. А что, я похож на сына священника?

— Ты похож на двенадцатилетнего мальчугана. Но говоришь, будто старый священник с высокогорья.

Потом Toy снова танцевал со светловолосой девушкой в молчании, которое становилось невыносимым: он понимал, что оно скоро должно кончиться. Поэтому он сказал:

— Ты похожа на мрамор и мед.

— Что?

— Ты похожа на мрамор и мед.

— О, правда? Спасибо. — Взглянув на Toy без улыбки, девушка добавила: — Тебе нужно почаще танцевать.

— Нет, я никак не могу.

— Если будешь приходить на вечера, я буду танцевать с тобой.

Toy помрачнел, сознавая, что она не может танцевать с ним весь вечер, и строил догадки, когда и как они расстанутся. Музыка смолкла, и он, извинившись, поспешил из зала.


Toy поднялся наверх. В голове вертелось: «Я люблю ее» и «Ты идиот». Интересно, есть ли у нее поклонник и почему его не видно? Как бы то ни было, она танцевала с ним просто по доброте; ровней они быть не могут. Он представил себе ее приятелей, которые начнут потешаться над его потерянным видом, когда они танцевали. Она рассмеется и скажет: «Да он сущий ребенок!» Где бы спрятаться? Отовсюду из полутемных уголков слышался жаркий шепот, поэтому Toy отворил дверь на балкончик над танцевальным залом: в этом укромном месте складывались стулья. Кто-то там сидел, тяжело опершись на перила и положив голову на руки. Это был Драммонд. Toy никогда раньше не видел его в одиночестве, да еще таким подавленным. Драммонд со слабой улыбкой указал ему на стул:

— Как ты, Дункан? Почему не танцуешь?

— Не могу.

Сверху танцующие пары с шапками волос и мельканием вытягивающихся рук и ног казались подобиями морских звезд. Они подергивались и колыхались, словно их качали струи музыки. Когда музыка умолкла, они прибились к стене мелкими частицами, собирающимися в сгусток.

— Они отвратительны, Дункан, — со вздохом сказал Драммонд, — совершенно отвратительны, отвратительны абсолютно.

— Кто?

— Женщины. — Драммонд, глядя вниз, продолжал: — Одна ходила сегодня за мной по пятам и не сводила глаз… а десять минут назад ушла с другим. Наверное, мог бы ее поиметь, если бы только захотел. Но увидел Молли — и сразу как отрезало. Не знаю почему. Лучшее время ее позади, она помолвлена с ирландским ветеринаром, кокетничает напропалую…

— Молли Тирни?

— Я одно время за ней ухаживал. Она ведь хорошенькая, согласись. А теперь она меня избегает.

— Почему?

— Полагаю, из-за родителей: у нее — приличные, у меня — нет. Моя мать сказала ей: свинья тебе не пара. Это вынудило меня к незавидному выводу, что парой свинья ей все-таки была.

Оба помолчали, разглядывая танцующих. Потом Драммонд сказал:

— Я пытался излечить себя, воображая, как она писает, испражняется и менструирует, однако в сочетании с ней даже эти акты казались мне прекрасными.

— А как женщины менструируют? Регулярно в определенные дни?

— В возрасте Молли они на это способны, даже когда догоняют трамвай или стоят за мольбертом, обедают или спокойно разговаривают с подругой, — в точности как мы. Иногда она позволяла мне понаблюдать.

— Что?!

— У нас было много совместных маленьких тайн вроде этой, — угрюмо проговорил Драммонд.

Подобная сторона любви была для Toy за пределами любых фантазий. В полном расстройстве он потер лоб.

— Тебе больше повезет с женщинами, когда прославишься: мало кого из них не возбуждает успех, — продолжал Драммонд. — Джанет Уир гуляла с президентом студенческого представительского совета, но стоило Джимми Макбету прогреметь тем, что упился до полусмерти, как она дня на два переметнулась к нему. Потом, когда после фильма «Сирано де Бержерак» в моду вошли длинные носы, она положила глаз на меня. Я нравлюсь многим девушкам, как якобы некий символ. Отчасти это унизительно, но в некотором смысле выигрышно. Что ты думаешь о Джанет?

— Я ее не знаю.

— Она выглядит как Мона Лиза, однако ноги у нее симпатичнее. Вчера вечером она зазвала меня к себе в комнату и призналась в любви.

— О господи! — простонал Toy, колотя себя по лбу. Перед ним словно захлопнулись ворота, а потом их намертво заварили.

Драммонд потянулся и зевнул:

— Да, я тоже малость растерялся. Девушки, которые признаются в любви, ждут от тебя всякого безрассудства — требуют, например, в обмен искренности. Тем не менее ночь мы провели приятную. Знаешь, она оказалась девственницей. Я видел вокруг нее столько ухажеров, что никак этого не ожидал. Постарался не лишить ее невинности. Я чту целомудрие: жаль отнимать его забавы ради. Думаю, в конце концов она меня до этого доведет. Девственницы — народ ужасно целеустремленный.

— Мне надо в уборную.


Два часа спустя Toy стоял у входа, в унынии опираясь о перила, и провожал глазами последних участников вечера, которые расходились и поодиночке, и попарно. Мантию и квадратную шапочку он запер в шкафчике. Драммонд, все еще в костюме Дракулы, резвился на тротуаре среди хохочущих друзей.

— Я должен проводить женщину домой! — кричал он. — Я должен проводить домой какую-нибудь женщину. Лорна, Лорна, Лорна!

Он попытался обнять девушку, которая со смехом выскользнула у него из рук:

— Не сегодня, Эйткен, не сегодня!

Из двери вышла девушка в синем пальто и замешкалась, растерянно оглядываясь по сторонам. Драммонд учтиво взял ее за руку:

— Позвольте нам проводить вас домой, Марджори. Лицо девушки сморщилось в застенчивой улыбке.

— Извини, Эйткен. За мной должен приехать отец.

— Позвони ему — быть может, он еще не выехал. Скажи, что мы прогуляемся с тобой до самого дома. Я буду держать тебя за одну руку, Дункан — за другую. Двойной эскорт обеспечит тебе полную безопасность. — Девушка заколебалась. — Сейчас только половина двенадцатого. И вечер теплый, — мягко настаивал Драммонд.

— Ладно, — согласилась девушка и, мельком улыбнувшись Toy, вернулась в здание позвонить.

— Марджори чудная девушка, и вправду чудная девушка, — пропел Драммонд. — Не понимаю, почему думают, будто мне не могут нравиться чудные девушки.

Toy, глядя в небо, зевнул. В небе показались две-три звездочки.

— Спокойной ночи, Эйткен, — сказал он.

— Не уходи, — торопливо отозвался Драммонд. — Тебе что, не нравится Марджори?

— Не в этом дело, — проговорил Toy, однако появилась Марджори, и Драммонд взял ее за правую руку, a Toy — за левую: бережно и осторожно. Рука была маленькой, чуть теплой, не сухая и не влажная, и все мысли Toy сосредоточились на этом ощущении.


Они прошли, разговаривая о пустяках, по холму, по стальным трамвайным путям, отражавшим свет фонарей, через Келвин-ривер, а потом углубились в обсаженные деревьями улицы с рядами стандартных домов. Откуда-то со стороны университета послышался громкий лай, и навстречу им выскочила из-за угла на тротуар черная собачка.

— Это Джибби! — воскликнула Марджори и, присев на корточки, подставила колени под собачью голову. — Ну как ты, Джибби? А, Джибби? Хороший песик, Джибби, хороший, — приговаривала она, трепля собачку за мордочку.

Собачка, высунув язык, жмурилась от восторга. Марджори выпрямилась, и собачка бегом пустилась в обратном направлении. У калитки близ живой изгороди стояла высокая, чуть неуклюжая женщина. Ласково улыбнувшись, она поочередно подала руку всем троим.

— О, Эйткен, мы, конечно, уже встречались. А это, значит, Дункан. Как поживаете, Дункан? Спасибо вам обоим, что доставили мою дочурку домой в целости и сохранности. Муж сейчас заведет машину, чтобы отвезти вас в центр. Вы ведь не здесь живете?

Машина медленно подъехала к ним и остановилась на обочине, открылась задняя дверца. Драммонд и Toy попрощались с Марджори и ее матерью и забрались внутрь.


Хотя Марджори приветливо на него взглянула всего лишь два-три раза и сжала руку, Toy в субботу оттер пятна краски с одежды и начал чистить зубы перед сном. В понедельник, когда он стоял с друзьями на лестнице главного здания, Марджори быстро прошла мимо. Toy бросился за ней следом к главному холлу, потом через улицу в дополнительный корпус, где она, напевая, делала неожиданные повороты. Голос Марджори разнесся эхом по невидимому коридору, вдалеке хлопнула дверь — и все смолкло. Toy постоял немного, словно все еще прислушиваясь. Марджори напевала что-то лишенное определенной мелодии, похожее на переливчатые трели птиц. Мельком увидев ее скользнувший мимо силуэт, он подметил, что горло Марджори трепетало, как тронутая струна. В замешательстве Тоу не знал, чувствовать ли себя обиженным. Наверняка Марджори догадывалась, что он идет за ней, так почему же не остановилась? Хотя и он мог бы догнать ее, ускорив шаг, так почему же он этого не сделал?


Днем Марджори, стоявшая в очереди в столовой немного впереди Toy, помахала ему рукой. Toy кивнул, рассеянно осмотрелся по сторонам и потихоньку, как бы ненароком, подошел ближе с выжидающим видом. Она, заметив его, улыбнулась:

— Привет, Дункан. Как дела?

— Отлично. А у тебя как?

— Отлично.

Смешок Марджори, вызванный не его ответом, а тем, что ее забавлял их разговор здесь, в столовой, наполнил Toy радостью.

— Я с таким удовольствием вспоминаю нашу прогулку в пятницу, — сказал он.

— Мне она тоже ужасно понравилась.

— С Эйткеном всегда хорошо.

— С тобой, Дункан, тоже.

Опасная пауза ширилась разделявшей их полыньей. Toy, набрав в грудь воздуха, перепрыгнул через нее на другой берег.

— Можно мне… сесть за твой столик?

— Ну конечно же, Дункан.

Марджори улыбалась так ласково, что Toy успокоился: он не сказал ничего такого. Они поставили свои тарелки на столик, за которым обедали Джанет Уир и еще пара симпатичных веселых девушек. Toy чувствовал себя за едой раскованно: обращаться к нескольким девушкам было легче, чем к одной, но, когда Джанет ушла за сигаретами, он, подавшись к Марджори, густо покраснел.

— Можно мне… ты не против, если я как-нибудь приглашу тебя в кино?

— Ну конечно же, нет, Дункан.

— Может, завтра вечером?

— Ладно… да-да, пожалуй.

— Я зайду около семи, хорошо?

Марджори наморщила лоб:

— Да, Дункан, пожалуй… Да.


На следующий вечер, после чая, Toy вынул из шифоньера двубортный костюм в полоску — подарок соседа, сыну которого этот костюм сделался мал. Toy обозлил мать заявлением, что в жизни его не наденет: такие костюмы носят, мол, только бизнесмены и американские гангстеры. Сегодня он облачился в этот костюм, сунул в нагрудный кармашек аккуратно сложенный белоснежный носовой платок и отправился к дому Марджори, купив по пути коробку шоколадных конфет. В автобусе у него громко стучало сердце и дрожали колени, но, оказавшись в нужном районе, он заплутал. Дом Марджори стоял в конце изогнутой улицы, но таких улиц набралось немало. Toy стал искать телефонную будку, чтобы выяснить адрес по справочнику, нашел ее у доков, однако, уже раскрыв книгу, обнаружил, что не знает фамилии Марджори. В раздумье он яростно тер себе лоб, потом позвонил Макалпину, который сказал:

— Ее отец — профессор Лейдло, преподает биохимию в Гилморхилле. Найду для тебя адрес, так и быть. По голосу слышу, ты здорово… не в себе.


Спустя полчаса Toy позвонил в дверь, которую открыла миссис Лейдло со словами:

— Входи, Дункан.

Toy, уже отчаявшийся попасть в этот дом, воспринимал свой приход почти нереальным.

— Простите за опоздание. Сбился с дороги.

— Опоздание? Да Марджори еще не готова.

В вестибюле поблескивала темная мебель, на стенах в позолоченных рамах висели темные пейзажи. В огромной голубой керамической вазе лежали клюшка для гольфа и зонтик, на полированном полу к резиновому коврику был привязан шнуром мячик для гольфа. Миссис Лейдло провела Toy в комнату, освещенную только пламенем камина, и включила свет. Из кресла навстречу Toy поднялся крупный человек и любезно обменялся с ним приветствиями.

— Это отец Марджори — о, да вы ведь виделись в пятницу. Посидите немного вместе, а я пойду попытаюсь поторопить дочку.

Toy, стараясь держаться непринужденно, сел. Профессор за рулем казался тихим, скромным книжником, сейчас его негромкий предупредительный голос только подчеркивал массивность его фигуры. Наклонившись вперед, он пощекотал за ухом у Джибби, растянувшегося на коврике у огня.

— Вы играете в гольф? — мягко спросил мистер Лейдло.

— Нет. Но мой отец играет — вернее, играл во время войны. Но он больше увлекается альпинизмом.

— А-а.

Toy, откашлявшись, продолжал:

— Я немного учился гольфу в школе, но игра требовала большего внимания, сосредоточенности и точности, а я к этому не был готов.

— Да, верно, — заметил профессор. — Игра непростая, для нее необходимо… терпение.

Они помолчали, но тут маленький желтый волнистый попугайчик шумно опустился на плечо Toy с криком:

— Скорее, Марджори! Добрый мистер Черчилль! Скорее, Марджори!

— А, это волнистый попугайчик! — воскликнул Toy.

— Именно. Мы зовем его Джоуи. Я уверен, что видел вас в университете.

— Я иногда делаю эскизы в здании медицинского факультета.

— Для чего?

— Чтобы изучить человеческие внутренности. И конечно, смерть.

— Зачем?

— Глупо делиться с миром тем, на что ты боишься взглянуть. Мне хочется любить мир, жизнь, Бога, природу и так далее — но мне мешает боль.

— От боли вреда нет. Она предупреждает организм о неполадке.

— О да, я знаю, что боль обычно благо для нас, — возразил Toy, — но какое благо она несет женщине, вынашивающей плод без рук и ног, с лицом на макушке? В чем ее благо для младенца?

— Я рассматриваю жизнь на клеточном уровне, — заметил профессор.

После паузы оба вдруг заговорили одновременно:

— Как у Марджори?..

— Расскажите мне о гольфе…

— Прошу прощения, — извинился Toy. — Как у Марджори — что?

— Как у Марджори идут дела в школе?

— Я… я не знаю. На каком она курсе?

— Полагаю, на втором.

— Тогда, по всей видимости, успешно, — сказал Toy. — Второй курс почти никто не проваливает, — добавил он.

— Я думал, вы с ней сокурсники, — проговорил профессор слегка неприязненно.

— Вовсе нет, — сухо пояснил Toy.


В комнату вместе с матерью вошла Марджори. На ней было платье в цветочек, в ушах — длинные серьги, груди обрисовывались заметнее обычного. Волнистый попугайчик, порхнув ей на плечо, прощебетал:

— Скорее, скорее, Марджори! Добрый мистер Черчилль!

Марджори, покраснев, улыбнулась.

— Проказник Джоуи выдает наши секреты, — проговорила миссис Лейдло.

— Извини, что заставила тебя ждать, Дункан.

— Я сам сильно опоздал, — сказал Toy.

— Давайте-ка отправляйтесь, — добродушно поторопила их миссис Лейдло.

Стоя на пороге, она проводила парочку взглядом. У Toy было ощущение, будто он ребенком идет в школу вместе с сестрой. На тротуаре Марджори, нервно замявшись, выпалила:

— Дункан, надеюсь, ты не очень на меня рассердишься, но, когда я согласилась пойти с тобой сегодня в кино, я совсем забыла, что договорилась встретиться с подругой… она очень славная… Ничего, если она пойдет с нами? Она живет тут, рядом.

— Конечно! — воскликнул Toy и с жаром заговорил о чем-то, желая скрыть, что подавляет внутреннее недовольство.

У ворот в густой живой изгороди Марджори шепнула, что долго не задержится, и оставила его одного. Вечер был холодным: блестки инея сверкали на мостовой в свете уличного фонаря. Toy услышал, как открылась дверь, донесся высокий голосок Марджори и еще чей-то, тоном ниже. Наконец дверь захлопнулась, и перед ним появилась Марджори: между ее сдвинутыми бровями пролегла легкая складочка.

— Извини, Дункан, но подруга не может с нами пойти. Скорее всего, она простужена.

— Ну что ж поделаешь, ничего страшного.

Марджори послала ему благосклонную улыбку. Toy обеспокоили образовавшиеся при этом складочки в углах ее рта. Если она будет часто улыбаться так, то лет через десять-двенадцать там пролягут морщины.


На сеанс они опоздали. Любовные сцены на экране заставляли Toy острее ощущать близкое присутствие Марджори. Он придвигался к ней поближе, но она сидела, неподвижно выпрямившись, и напряженно смотрела перед собой, так что Toy, удрученно достав коробку шоколадных конфет, время от времени покорно вкладывал их по одной в рот Марджори. После сеанса у ближайших кафе стояли очереди, и они поехали домой. Сидя на верхней площадке автобуса, Toy не сводил глаз с профиля Марджори на черном фоне окна. Вид Марджори исполнял его ужасом и восторгом: ему нужно было приблизиться к ней, а времени почти не оставалось. В отчаянии Toy пытался придумать, что можно сделать одной силой взгляда. Глаза Марджори под темными тонкими бровями были опущены; на лице, несмотря на упрямый подбородок, застыло потерянно-отстраненное выражение; каштановые волосы были стянуты в плоский узел на затылке, а мочка уха выглядывала сквозь них изысканным срезом морской раковины. Повернув голову, Марджори поглядела на него вопросительно. На лбу у Toy выступил пот.

— Можно мне… взять тебя за руку?

— Конечно, Дункан.

— Странно. Когда я обращаюсь к тебе с просьбой, то обычно уверен, что ты ее исполнишь, однако дрожу так, будто мне заведомо отказано.

На горле у Марджори забилась жилка от едва сдерживаемого смеха.

— Неужели, Дункан?

Держать руку Марджори в своей Toy было приятно скорее тем, что это имело символический смысл, но стоило им соприкоснуться плечами, как его затопило чувство безмолвного освобождения, и все мысли исчезли бесследно, а заодно с ними и грызущее беспокойство, что же делать дальше, когда они доберутся до ее дома.


Они помедлили у ворот сада. Марджори, вдруг прикрыв глаза, подняла невидящее лицо вверх. Toy приложил свои губы к ее губам. Марджори тут же выскользнула со словами:

— Спокойной ночи, Дункан.

— Спокойной ночи, но мы завтра увидимся, да?

— Да, до завтра. Спокойной ночи.

Toy в задумчивости отправился домой пешком: последний трамвай уже ушел. Мороз сковал поверхность тротуара сверкающей льдистой корочкой, которая похрустывала при каждом его шаге. На холме возле университета его поразила кристальная яркость небесных созвездий. Они казались не огоньками, рассыпанными по внутренней поверхности купола, но галактическими канделябрами, подвешенными в черном воздухе на разных уровнях. Toy испытывал смутное счастье — и вместе с тем смутное замешательство и подавленность, и ему было очень холодно. Поцелуй ничего не означал — ничего из того, что заставляли его ожидать книги, фильмы, разговоры. Он в этом виноват? Или Марджори? Это существенно? Дома Toy забрался в постель и уснул.


Вскоре после рассвета Toy стоял на площадке для гольфа в Александра-парке, вслушиваясь в пение жаворонка в пасмурной вышине. Пение оборвалось, и птичье тельце с глухим стуком упало на дерн к его ногам. Toy устремился вниз по склону к воротам, ступая по раскиданным на дорожках мертвым воробьям и дроздам. Мимо светофора со скрипом проползал трамвайный вагон для рабочих, явно пустой. Toy проследил, как красный свет сменился на желтый, потом на зеленый, потом зеленый опять сменился желтым — и погас. Трамвай замер на месте.


Не все умерло сразу: самые скромные растения напоследок буйно пошли в рост. Плющ обвил густыми побегами памятник Скотту на Джордж-сквер, добравшись до молниеотвода, установленного на голове поэта; когда листья опали, его фигура оказалась оплетенной сетью волокон — белых и твердых, как кость. Мох, устлавший тротуары, рассыпался в порошок под ногами Toy, который блуждал по городу в одиночестве. Toy был счастлив. Он глазел на витрины порнографических лавочек, не опасаясь, что кто-то его заметит; катался на велосипеде по залам художественных галерей и, напевая, скакал на нем вниз по входным ступеням. Он устанавливал мольберты в общественных местах и рисовал громадные полотна с изображением зданий и засохших деревьев. По окончании работы он оставлял ее напротив запечатленной им действительности. Умерла и погода. Дождь не шел, не дул ветер. Небо всегда было пасмурным, тепло не убывало, не кончался полдень.


Toy сидел во дворике Холируд-Паласа в Эдинбурге, зарисовывая вид, открывавшийся на Артурз-Сит. Чей-то резкий голос, словно из птичьего клюва, проскрипел ему в левое ухо:

— Королеве Марии именно так все и запомнилось, очень похоже.

Высоко на скалах появилось белое пятнышко и двинулось по тропе к южным воротам дворика. Тяжкое предчувствие сдавило сердце Toy. Он подался почти вплотную к холсту и продолжал работать, решившись никого не видеть. Но все тело его; пронизал ледяной холод: это, как он знал, она положила руку ему на затылок. Toy попытался ее не замечать, но работа из-за ее страдающих глаз сделалась невыносимой, поэтому он жестом предложил ей встать перед мольбертом. Она послушалась, вообразив, что он хочет вставить ее в картину. Toy схватил ружье и выстрелил в нее. Она поглядела на него с упреком, потом рухнула, сжалась, смялась, превратившись в коровью лепешку.


Появились огромные жуки. Они заполонили город. Они были пять футов длиной и формой походили на гребные шлюпки с усиками, с ротовыми отверстиями на животе. Они проникали в каждое жилище и выкидывали из окон мебель и трупы. Они опасались открытых пространств и преодолевали их торопливыми перебежками. Toy, скорчившись, забился в угол между двумя жуками, которые равнодушно ощупали его своими колыхавшимися в воздухе усиками. Лишенные глаз, они приняли Toy за своего, поскольку он, подражая им, пригнулся к земле и передвигался на корточках.


Наутро Toy проснулся больным и провалялся с простудой в постели целую неделю.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE