A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Ученик философа — Глава 22 скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Ученик философа

Глава 22

То, что Брайан Маккефри впоследствии назвал «военно-полевым судом над Джорджем», вышло случайно.

Уильяма Исткота хоронили в субботу, ближе к вечеру. При Доме собраний есть квакерское кладбище, трогательное место упокоения с низкими, одинаково украшенными надгробиями, но оно заполнилось еще в прошлом веке, и старые квакерские семьи теперь хоронят своих покойников рядом с прочими горожанами, на муниципальном кладбище при церкви Святого Олафа в Бэркстауне. Гроб отвезли туда без свидетелей в субботу утром, и незадолго до начала похорон Друзья собрались в маленькой, на все случаи жизни, часовне на похоронное собрание, которое у квакеров проводится по той же форме, что и обычные воскресные собрания. Народу было немного. Собрались все эннистонские Друзья и еще несколько человек, в том числе Милтон Исткот. Никому не хотелось ораторствовать. Все чувствовали, что хвалебные речи в адрес усопшего не нужны и неуместны. Многие молча плакали в тишине. Затем Перси Боукок, Робин Осмор, доктор Роуч, Никки Роуч, Натэниел Ромедж и Милтон Исткот отнесли фоб к могиле. Как выразилась «Газетт», «по Ящерке Биллю скорбит весь Эннистон». Конечно, выразить всеобщее уважение и привязанность к покойному явилась толпа почти в две тысячи человек; они стояли на кладбище и на травянистых склонах над кладбищем, за которым пролегали железнодорожные пути. Во все время молитвенного собрания (то есть почти полчаса) люди стояли в полной, невероятной тишине и только чуть-чуть напирали вперед во время погребения. Затем толпа довольно спонтанно (кто начал — неизвестно) запела «Иерусалим», любимый гимн Уильяма, который по непонятной причине знают все жители Эннистона. На этом трогательном, памятном событии присутствовал и я (N). Здесь были и Алекс, Брайан, Габриель, Том и Адам Маккефри, а также Руби. Появление в толпе Джорджа в компании Дианы Седлей стало сенсацией; Джордж впервые открыто показался на публике со своей любовницей. Ходил слух, что видели и переодетую Стеллу Маккефри, но это было неправдой.

После похорон, поглазев на плачущую у могилы Антею (сограждане сочли эти слезы трогательными и уместными), скорбящие разошлись — кто в Институт, кто в разнообразные пабы, чтобы предаться воспоминаниям о добрых деяниях покойного и обсудить завещание. Детали завещания разгласил один из клерков Робина Осмора, присоединившийся к большой толпе, которая удалилась в расположенный поблизости «Лесовик». Уильям упомянул в завещании многочисленных друзей и родственников, а также местные и общенациональные благотворительные организации. Дом собраний получил некоторую сумму «на капитальный ремонт», достаточную, чтобы Натэниел Ромедж мог на время успокоиться. Деньги достались также Культурно-спортивному центру на Пустоши, Центру для выходцев из Азии, Клубу мальчиков, Армии спасения, а также пошли на множество других добрых дел и тяжелых случаев. Но самый большой кусок пирога, в том числе роскошный дом на Полумесяце, достался Антее Исткот, и скоро за эту пристрастность добродетельного покойника уже критиковали те, кто искренне восхищался им, но уже подустал от похвал в его адрес.

Представители клана Маккефри, стоявшие все вместе (за исключением Джорджа), по-разному скорбели о смерти того, кого всегда воспринимали как «образец доброты» и «место исцеления». Том и Алекс оба втайне жалели, что не догадались открыть Уильяму свои недавние горести. Брайан думал, что надо было посоветоваться с Уильямом на случай возможной потери работы. Габриель чувствовала, что из ее уязвимого мира ушел молчаливый хранитель подлинной доброты. Она очень любила Уильяма и теперь не могла понять, почему ей вечно не хватало времени его навестить. Адам жалел, что из-за крикетного матча отказался прийти в дом 34 на Полумесяце, когда его звали туда на чаепитие. Несмотря на скорбь, разнообразные Маккефри ощущали странный подъем, почти экстаз, типичный для людей после похорон, если эти похороны не слишком касаются их самих. Поэтому, когда Алекс предложила поплавать, а потом вернуться в Белмонт и выпить, идея всем понравилась, и оказалось, что в предвкушении именно такого завершения траурного мероприятия все захватили с собой купальные костюмы.


Придя в Институт, они обнаружили, что там царит суматоха. «Вы видели?» — крикнула, проносясь мимо, Неста Уиггинс. (Они с отцом, конечно же, были на похоронах.) Она не сказала, что именно, но Маккефри скоро и сами увидели. Шалунишка, или Ллудов источник, внезапно решил превратиться в мощный гейзер с фонтаном обжигающе горячей воды больше тридцати футов в высоту, «выше, чем в прошлый раз», как радостно заметил кто-то. Был прохладный солнечный вечер, легкий ветерок разносил водяную пыль от гейзера над садом Дианы и вымосткой, отделявшей его от бассейна. Облако пара висело над высоким волшебным фонтаном, вокруг которого служители Института наставили барьеров со всех сторон, на случай если вдруг ветер переменится. Летящая вверх вода яростно свистела, и звук, похожий на треск рвущегося шелка, добавлял этому природному явлению опасной, пугающей красоты.

За барьерами столпились люди, следя за выходками огромной водяной струи. Вода вылетала вверх с неравными промежутками, толпа при этом испускала охи и ахи, словно во время фейерверка. Множились и пугающие слухи. Кое-кто говорил, что горячая вода разошлась по всей системе Института, льется в ванны в Палатах и может утопить неосторожных купальщиков, как якобы случилось в прошлый раз. Из открытого бассейна торопливо выбирались люди, решившие или поверившие, что и бассейн сейчас заполнится кипятком, и уже убедившие себя, что чувствуют приток горячей воды. Другие, скептики, продолжали плавать. Бурно обсуждались также различные соображения о причинах этого удивительного феномена. Упоминались друиды и полтергейсты. По одной теории причиной служили землетрясения, подругой — русские, третья гласила, что во всем виновата летающая тарелка, которую кто-то (достойный юноша, только что принятый подмастерьем к Доминику Уиггинсу) видел две ночи назад над общинным лугом. Вспомнили (ошибочно), что Ллудов источник вел себя точно так же при появлении предыдущей тарелки, виденной Уильямом Исткотом. Далее с торжеством заметили, что последний раз тарелка явилась как раз в ночь смерти Уильяма. Все согласились, что знаки указывают: в Эннистоне вот-вот опять начнут «чудить», уже начали, и кое-кто утверждал, что началом послужили дикие выходки в Слиппер-хаусе. Все это время Вернон Чалмерс, директор Института, ходил в толпе и пытался всех успокоить, объясняя, что обжигающий источник принадлежит к другой водной системе, которая не сообщается с бассейнами и Палатами. (Еще Вернон говорил себе, что в самом деле нужно бы открыть для общего доступа источник, как раньше, перед Первой мировой. Пусть люди своими глазами увидят, как работает система, и убедятся, насколько эти воды безопасны и хорошо управляются. Но соображения осторожности мешали осуществить эту идею. В любом случае Вернону очень не хотелось пускать пошлую толпу в sanctum sanctorum[134]. Он очень ревниво относился к Институту, поскольку был связан с ним всю жизнь: его отец служил тут инженером-гидротехником.) Горожане выслушивали его объяснения и тут же снова принимались отстаивать самые нелепые и чудовищные гипотезы.

Маккефри, полюбовавшись выбросами огромной, исходящей паром струи, быстро переоделись в купальные костюмы и нырнули в бассейн, температура в котором, как всегда, составляла от двадцати шести до двадцати восьми градусов по Цельсию. Том проплыл вдоль бассейна и обратно, вылез и растер длинные мокрые волосы, превратив их в копну кудрей. Он оделся, пошел опять в толпу, собравшуюся вокруг гейзера, и протолкался вперед, к барьеру. Когда ветер дул в нужную сторону, можно было, протянув руку, ощутить обжигающие капли, которые падали на руку, как раскаленные монетки. Том маялся и был невыносимо несчастен. Он ждал Эмму на Траванкор-авеню, но друг не явился. Том, брошенный, растерянный, ревновал, все его чувства и нервы были истерзаны и обнажены. Его смущал также синяк под глазом, хоть и не очень заметный, но все же привлекающий внимание. Брайан с характерной грубостью спросил:

— Что такое, подрался?

— Упал и ударился головой о стул, — ответил Том.

— Опять напился, небось, — сказал Брайан.

Проблема Хэтти переполняла душу Тома, болезненно распирая ее, словно растягивая горем до прежде небывалых размеров. Точнее, не сама проблема, а факт, что такой проблемы больше не существует. Все кончилось. Завтра Тому надо ехать обратно в Лондон и опять приниматься за работу, встречаться со своим руководителем, ходить на лекции, писать сочинения и продолжать жить как раньше, будто ничего не случилось. А случилось так много, и случившееся казалось кошмарным сном. Но в то же время это был не сон, а кошмарная, всепоглощающая реальность, навсегда изменившаяся реальность несчастливого существа, мучимого тоской и раскаянием. Демоническая парочка исчезла со сцены, и он никого из них больше не увидит.

Но как он мог вернуться к обычной жизни, к работе, к пресным, детским, как ему теперь казалось, удовольствиям лондонского студенчества? Тома околдовали. Ему довелось пожить среди богов или фей. Судьба поманила его, поставила перед испытанием, а он тупо, небрежно отказался понять, ответить, увидеть. Даже вначале, когда все казалось важным, он был всего лишь возбужден, польщен, ему было весело. Он вспомнил тушу Джона Роберта в комнатенке и свое удивление, тревогу и благодарность, когда он впервые понял, чего хочет этот странный человек. И те поверхностные чувства тогда казались Тому значительным событием.

Теперь перед ним стоял образ Хэтти, он словно жил в отдельном пространстве, сияя собственным светом. Том видел ее серебряно-белые, светлые волосы, искусно уложенные в высокую прическу, или спускающиеся удивительно длинными косами, или, как он видел их у моря, распущенные, струящиеся, как шелк, по спине. Он видел ее бледные, словно мраморные, глаза, взгляд — то саркастический, то кроткий и правдивый. Видел ее длинные ноги и чулки с темной резинкой. Как я мог ее потерять, думал он, как это случилось? Я вел себя как олух, как хам, как последний кретин. И в то же время он ясно помнил, хоть это и не укладывалось в голове, что он на самом деле рассмотрел Хэтти, ознакомился с ней и отверг ее! Тупо, небрежно отвернулся, не увидев, что перед ним — принцесса.

Но она не настоящая принцесса, подумал он. Я просто на время сошел с ума, иначе и быть не может. Они оба — демоны, прекрасные, удивительные и не совсем реальные. Розанов — волшебник, который взял меня к себе во дворец и показал мне деву. Но она искусственная, он сотворил ее из волшебного вещества, чтобы уловить меня в свои путы. А потом они оба исчезли, а я все еще связан, их больше нет, а я страдаю. О, как хочется ее увидеть, думал он, как хочется рассказать ей, почему все гак вышло. Но почему же, что именно я сделал не так и когда? Я был бы счастлив, если б только можно было ее увидеть, объяснить ей, что я был не такой уж идиот и хам или теперь уже не такой идиот и хам, и попросить прощения, и… Но это невозможно, я никогда больше ее не увижу. Она перенеслась в мир незримого, а я из-за нее обречен вечно чахнуть.


— Ой, Том, я забыла, я же принесла платье Джуди Осмор. Посмотри, что получилось. Не идеально, но и не так уж плохо.

Габриель вытащила платье и показала Тому.

Они уже переместились в Белмонт и сидели с напитками в гостиной. Адам решил сбегать в Комо за Зедом и еще не вернулся.

Габриель сотворила с платьем чудеса. Дыры на плече, так напугавшие Эмму, оказались лопнувшими швами, и их легко было зашить. Винное пятно на платье спереди не сошло. Но Габриель ловко ухитрилась соединить его с узором ткани — пестрыми пятнами неправильной формы, осторожно окрасив ткань вокруг него и в других местах чайной заваркой различной крепости. Платье, конечно, уже не было прежним, но пятно можно было принять за часть узора. Габриель подумала, что, может быть, платье стало даже лучше. Она долго с ним возилась и теперь была очень довольна собой, радовалась, что помогла Тому, и ожидала похвалы.

Том, однако, принял этот шедевр с неопределенным «А, да, спасибо…». Он неловко скомкал тщательно выглаженное платье и запихал в принесенную Габриель сумку.

Габриель отошла к окну и выглянула на улицу, скрывая внезапные слезы. Она знала, что ее слезливость раздражает Алекс. Габриель и без того была расстроена, потому что Брайан отказался сводить их на обед в «Бегущего пса» — неслыханное баловство, о котором попросил Адам. Брайан сказал, что смешно тратить деньги на походы в напыщенные рестораны, где официанты в качестве большого одолжения швыряют тебе паршивую еду. Брайан наложил вето и на другую просьбу Адама — о малахитовом яйце. «Что это ему в голову взбрело? Я в его годы и не слыхал о малахите. Я не собираюсь потакать дорогим капризам!» Но Габриель втайне купила малахитовое яйцо (маленькое) и оказалась в невозможном положении, так как не осмеливалась признаться в расточительстве мужу и понимала, что попросить сына хранить секрет было бы безнравственно. Преступное яйцо тем временем покоилось в коробочке в недрах шкафа.

— Что там за штука на ветках гинкго? — Алекс тоже подошла к окну.

Брайан встал рядом.

— Какое-то растение.

— Растение?

— Ну, вроде омелы.

— Это не омела.

— Я сказал, вроде омелы.

Том, заглянув им через плечо, увидел светлый парик Эммы (точнее, Джуди), который смотрелся дико и выделялся среди ветвей.

— Не похоже на растение. Скорее, картонная коробка или старый мешок. Мальчики, слазьте кто-нибудь на дерево и посмотрите.

— Нет уж, только не я. Пускай Том.

— Я достану, — сказал Том.

— Но если это в самом деле растение, оставь его на месте.

Том потерял всякое ощущение времени. Казалось, прошла уже неделя после драки с Эммой и новости, что «те двое» уехали, как выразилась Перл. Тому хотелось чувствовать, что Хэтти и Джон Роберт уехали уже давно. Он хотел, чтобы время и опыт, словно горная гряда, отделили его от тех ужасных событий. Сейчас Том постоянно возвращался к прошлому, чтобы объяснить свои страдания. Такое несчастье могло быть вызвано либо пережитой страшной потерей, либо совершенным чудовищным преступлением, либо тем и другим вместе. Но это было так давно, верно ведь? Он стоял, сжимая сумку с платьем Джуди и глядя в окно на зеленую крышу Слиппер-хауса. «Они уехали, — думал он, — Мне больше не нужно прятаться». Но эта игра в прятки уже казалась непонятной, ушла в далекое прошлое.

В комнату проскользнул Адам с Зедом на руках (Зеду было трудно взбираться по лестницам). Адам поставил песика на пол, и Зед вприпрыжку пробежал по ковру, морща нос «в светской улыбке», как называл это Адам, и приветствуя всех по очереди кивком головы и вилянием белого хвостика и всего тельца. Том присел и погладил собачку. Зед в экстазе перекатился на спину. Каким невинным я когда-то был, подумал Том, сколько счастья доставляла мне такая малость.

Алекс думала про Ящерку Билля, про то, как она его любила (как ей теперь стало ясно) и как до обидного редко его видела. Он всегда был, и от этого мир становился значительнее и надежнее, так что не нужно было его постоянно проверять. У Алекс появилось странное, ужасное черное чувство — как она поняла, это было осознание, что между ней и ее собственной смертью больше нет вещественной преграды. Теперь Алекс ничто не отделяло от могилы: распалась ткань жизни, в ней не было больше ни страстно желанных событий, ни более старших и мудрых людей. В любовь к семье, слабеющее утешение Алекс, ворвалась боль, подобная кипятку, который чудился купальщикам в трубах Института. А сегодня утром она получила чудовищное, угрожающее письмо из мэрии. Оно гласило: «Дорогая миссис Маккефри! Примите наши соболезнования по поводу того, что вас беспокоит агрессивная дикая лиса. Мы приняли к сведению, что у вас в саду есть лисьи норы, и наш уполномоченный по контролю за дикими животными примет меры в удобное для вас время. Вы не потеряете возможности пользоваться садом. Процедура заключается в герметизации выходов из нор и нагнетании отравляющих газов. Просим принять к сведению, что в силу возможности эпидемии бешенства мы обязаны в подобных случаях действовать быстро. Пожалуйста, сообщите нам удобную для вас дату». Алекс написала в ответ, что это, должно быть, ошибка — она не видела никаких лис, ни агрессивных, ни каких-либо иных, и у нее в саду нет лисьих нор. Она боялась, ощущая себя загнанным зверем, словно это ее должны были запереть и отравить газом. И еще она злилась. Как они узнали? Должно быть, Руби разболтала. Алекс хотела гневно накричать на Руби, но не смогла по какой-то странной и зловещей причине. Она пронзила Руби взглядом. Руби уставилась на нее в ответ. А потом случилось что-то еще, что-то бессмысленное, зловещее и жуткое. Алекс начала рассказывать об этом Брайану.

Том сидел на ковре с Зедом и Адамом, бездумно играл с песиком и вполуха слушал болтовню Алекс.

Алекс говорила:

— Я вообще не пойму, что такое творится с городом в последнее время, и Шалунишка опять выбросил фонтан, тут, пожалуй, поверишь, что мы просто регулярно сходим с ума всем городом, может, это друиды, римляне и всякие древние языческие боги, что-то такое. Мне всегда казалось, что те две девчонки, что в Слиппер-хаусе, тоже как-то в это замешаны, они такую суматоху устроили в прошлую субботу. Что-то неприятное было в этой парочке. Хорошо, что они съехали.

— Съехали? — переспросил Брайан, — Когда?

— Во всяком случае, я надеюсь, что съехали. Сегодня рано утром я нашла ключи — их просунули в конверте в щель для почты. Ни письма, ни «спасибо», только ключи. Я, конечно, пошла посмотреть, все ли там в порядке, — они собрали все вещи, упаковали в сундук и чемоданы с запиской «за ними пришлют». Дом, кажется, в порядке, только на паркете в прихожей какое-то бурое пятно. Я решила, что больше их не увижу, но нет, примерно через час слышу, кто-то бежит по боковой дорожке к гаражу. Смотрю в окно — глядь, а это наша барышня.

Том, который начал прислушиваться, ахнул и отвернулся, неистово краснея.

— И вот она, вся растрепанная, бежит по траве как сумасшедшая. И мне очень не понравилось, что она пришла через парадный вход — им же велено было не путаться у нас под ногами, а ходить через калитку. Я думала спуститься, отругать ее и выяснить, почему они съехали так внезапно, уж, кажется, могли бы хоть из вежливости предупредить, и, ты знаешь, они меня ни разу не поблагодарили, даже на чай не позвали. Горничная-то, конечно, неотесанная, но девушка вроде бы уже взрослая, правда, говорят, она умственно отсталая, и я думаю, так оно и есть, в общем, я вышла, а она там звонит в дверь и дергает за ручку и кричит во весь голос. Потом как забегала вокруг дома, заглядывает в окна, пытается их открыть и кричит, как зверь какой. Обежала вокруг, увидела меня, и я говорю: «Чем могу служить?» — а она: «Где Перл?» — вот так прямо. Это горничная, и я говорю: «Она уехала, вернула ключи, ваши вещи все собраны», и только собиралась ее спросить, когда они заберут вещи, как увидела, что она не в себе, до этого плакала и вот-вот опять заплачет, и стоит и смотрит на меня, как будто с ума сходит, а потом без единого слова повернулась и помчалась по саду к задней калитке, только волосы развеваются, и больше я ее не видела. Ты представляешь?

— Она не умственно отсталая, просто очень застенчивая, — сказала Габриель. — В поездке к морю она была совершенно нормальная.

Габриель закурила, потом быстро погасила сигарету в пепельнице.

— Я подумал, что она немножко отсталая, — сказал Брайан. — Она от себя в тот день ни слова не сказала.

— Очень странная, спору нет, — ответила Алекс.

— Бедная девочка, — сказала Габриель. — Это все профессор Розанов виноват, говорят, он совершенно ею не занимался, он не любит детей.

— Когда это было? — спросил Том, — Сегодня утром?

— Да.

Том, не поднимаясь с колен, сел на пятки. Он начал считать вслух: «Среда, четверг, пятница…» Если Хэтти еще здесь… что это значит? Когда, по словам Перл, они уехали, в какой день Розанов забрал Хэтти, что случилось прошлой ночью? Может, Алекс просто ошиблась, или это было привидение? Что все это значит? А самое главное, что делать Тому? Может быть, ему надо сейчас что-нибудь сделать, и, возможно, даже немедленно? Изменит ли это что-нибудь? А вдруг — все изменит? Теперь ему казалось: если бы он верил, что все кончено, в этом был бы хоть какой-то покой. Ну да, а разве не все кончено, несмотря на этот ужасный визит? Какой это ужас вообще, что она вернулась вот так, до чего бессмысленно, совершеннейший кошмар…

Тут в комнату вошел Джордж.

Хотя дверь гостиной была закрыта, он, поднимаясь по лестнице, мог ясно слышать их голоса. Но слышал или нет — он изобразил удивление.

— О, да тут семейная картина и выпивка, а мне нальют?

— Привет, дорогой, — сказала Алекс, словно ждала его (хотя на самом деле не ждала). Она обычно не называла Джорджа «дорогим» ни на людях, ни наедине, и это слово прозвучало как лозунг или вызов.

— Налей своему брату, — сказала она Тому.

— Виски, дорогой Том, — сказал Джордж, подражая Алекс и улыбаясь.

Том налил виски, протянул Джорджу и спросил:

— А что, Розанов еще здесь?

— Нет, он далеко-далеко, покинул нас, ушел, мы его больше не увидим, он стерт из памяти, уничтожен, перешел в невидимый мир, без мысли и движения, единственное, необходимое, короче, его больше нет.

— Он уехал из Эннистона?

— Вместе с очаровательной малюткой. Что за девочка была, какая головка цвета слоновой кости, молочно-белое тельце, огромные фиалковые глаза, и как они сверкали! Какие грудки, какие бледные бедра, и как она сопротивлялась, рыдала и целовалась.

— Что ты несешь? — сказал Том.

— Он намекает, что он ее поимел, — отозвался Брайан, — Врет, конечно. Он живет в мире своих фантазий. Как всегда.

— Твое здоровье, Алекс, — сказал Джордж.

— И твое, дорогой, — ответила Алекс.

— Твое здоровье, Габриель, милая Габриель. — Джордж поднял стакан.

— И твое… — Габриель покраснела от приятной неожиданности, улыбнулась и подняла стакан.

Вдруг всем стало очевидно, что в комнате присутствует Руби. Она, должно быть, вошла за Джорджем и села на стул у стены, наблюдать: большая, смуглая, молчаливая.

— Какие люди! — заметила Алекс, но не стала прогонять Руби.

— Я за то, чтобы Джордж ушел, — сказал Брайан, — А ну, вали отсюда.

— Это мой дом, — ответила Алекс, — Не нравится — уходи сам.

— Ну хорошо, давайте по-другому, — произнес Брайан. — Думаю, мы имеем право задать Джорджу несколько вопросов.

Они все стояли, кроме Руби и Адама, который все еще сидел на полу. Джордж уселся у камина. Пухлое лицо выражало восторг, почти экстаз, и светилось странным нежным светом, как тогда, в четверг вечером, когда Том гадал, не спятил ли брат.

— О, что толку спрашивать Джорджа, — сказал Том, — Он просто соврет, и в этом не будет его вины.

— Не будет его вины?! — переспросил Брайан, поворачиваясь к Тому. Брайан заметно разозлился, но сдерживал себя.

— Ну будет, но какого черта, такая каша заварилась, вопросами ее уже не расхлебать и ничего не поправить.

— Я не очень понимаю, что ты имеешь в виду…

— Давайте допросим Тома, — сказал Джордж. — Спроси его, где он был в четверг вечером.

— А сам-то ты где был? — спросил Брайан.

Джордж сказал:

— Полагаю, вы все знаете, что Розанов предлагал девочку Тому. Габриель, ты знала?

— Нет, — ответила Габриель, снова багровея.

— Ты разве не читала про это в газете?

— Да, но мне показалось, что это все чепуха, я ничего не поняла и даже не пыталась…

— Старайся хоть как-то понимать, что вокруг тебя происходит, — посоветовал Джордж, улыбаясь.

— Хорошо, — робко ответила Габриель.

— Розанов очень рассердился на Тома и написал мне об этом в письме.

— Розанов написал тебе обо мне? — спросил Том.

— Да, он считает, что ты вел себя очень плохо. Оттого и вышел тот скандал в саду, а всё свалили на меня. Том, со свойственной ему деликатностью и хорошими манерами, решил спеть даме серенаду под аккомпанемент своих пьяных друзей.

— Неправда…

— В самом деле? — спросил Брайан. — Так где же ты был в четверг вечером?

— У Дианы Седлей…

— Вот видите, — вставил Джордж.

— Не в этом смысле.

— Вы, кажется, успели довольно хорошо поладить, когда я пришел, — сказал Джордж. — От тебя разило пудрой.

— Ох, — выдохнула Габриель.

— Между мной и миссис Седлей ничего не было, — ответил Том. — Ты это прекрасно знаешь. Ты все пугаешь, потому что хочешь замести свои собственные отвратительные преступления.

— Я не знаю, что ты делал с девочкой Розанова, — сказал Джордж, — но, судя по всему, ты вел себя как невежа, а она — как…

— Хватит, — оборвал Том.

— Ну ты еще начни защищать ее честь. Разве не странно? Том, кажется, может творить что угодно, и все равно он сэр Галахад[135], а стоит мне ошибиться — и меня объявляют преступником. Вы слышали, он только что распространялся о моих преступлениях.

— Я не имел в виду ничего грандиозного, а только твои злобные выдумки.

— Джордж позорит семью! — произнес Брайан, понимая, что говорит бессвязно, и от этого злясь еще больше.

— Я согласна с Джорджем, — сказала Алекс.

— Я тоже, — сказала Габриель, — Я чувствую, что Джордж вернулся к нам; с тех самых пор, как спас Зеда, он спасен, он вернулся, мы его потеряли, это все наша вина, мы все преувеличиваем то, что он делает, все преувеличивают, мы бросаемся на каждую мелочь и называем его злодеем.

— А разве не злодейство… — начал Брайан.

— Это как заговор, — сказала Габриель, незаметно для себя размахивая рукой.

— Он пытался убить свою жену, разве это не злодейство? Если бы я пытался тебя убить, разве я не был бы злодеем?

— Он не пытался. Это был несчастный случай.

— Тогда почему Стелла не вернулась? Подумай. Она боится. Эта храбрая, сильная женщина боится.

— Я не знаю, почему Стелла не вернулась, и ты не знаешь. И я не понимаю, почему Стелла никогда ни в чем не виновата.

— Я знаю, почему ты ее не любишь…

— Хватит, хватит! — закричал Том, хватаясь за голову.

— Продолжайте, — блестя глазами, пробормотала Алекс.

— Это был несчастный случай, — сказала Габриель, — и римское стекло тоже.

— О, к черту римское стекло, — ответил Брайан.

Габриель продолжала:

— Джордж на самом деле ничего плохого не сделал, это мы живем в мире своих фантазий, когда вот так его обвиняем. Может, он просто пьет чуть больше, чем нужно, и всё. Но и мы пьем, вот прямо сейчас. На самом деле он совершенно обычный человек.

— Вот с этим я не совсем согласна, — сказала Алекс.

— Я в хорошем смысле, — заверила Габриель.

— Не сомневаюсь, — сказал Брайан, — То-то ты показывала ему грудь тогда, у моря.

— Что?!

— Ты притворялась, что ухаживаешь за Зедом, и расстегнула блузку, чтобы показать Джорджу свою грудь.

— Ничего подобного!

Пока они спорили, Адам отполз с середины комнаты и уселся в углу, а Зед свернулся рядом. Зед, конечно, уловил свое имя, упомянутое в разговоре, и вдруг развернулся и прошествовал по ковру прямо к Джорджу. Джордж тут же взял его и посадил к себе на колено. Адам вскочил и последовал за Зедом, усевшись на полу у ног Джорджа. Джордж засмеялся.

— Вот так! — сказала Алекс.

— Ты… ты всех… околдовываешь, — едва выговорил Брайан.

— Мне кажется, что Джорджу не хочется быть совершенно обычным человеком.

— Я не имела в виду… и я не делала этого, что… что Брайан сказал…

— Джордж, — сказал Брайан, — скажи мне прямо, как перед Богом или во что ты там веришь, ты пытался или не пытался убить Стеллу той ночью? Скажи мне правду, хоть раз в жизни, если осмелишься, если у тебя кишка не тонка, если ты мужчина, а не мелкая злобная паршивая крыса.

Воцарилось молчание. С лица Джорджа вдруг сползло благодушное самодовольство, то самое сияние, которое поставило Тома в тупик. Джордж сказал:

— Я… не знаю… не уверен… Не могу вспомнить…

— Ну ты уж сделай одолжение и вспомни, черт возьми, — ответил Брайан. — Это важно, знаешь ли. Для меня, во всяком случае, важно знать, не убийца ли мой брат.

— Он никого не убивал, — сказала Алекс Брайану, — и не пытался убить, и не хотел, и не смог бы! Хватит на него нападать, слышишь! Хоть раз в жизни прояви любовь к ближнему. Ты считаешь себя праведником, а я думаю, ты просто фарисей, ты даже не можешь не хамить своей жене при людях.

Габриель заплакала.

— Ой, уходите все, убирайтесь! — воскликнула Алекс. — Ты останься, — добавила она, обращаясь к Джорджу.

Джордж поставил Зеда на пол. Адам откатился в сторону и встал. До того как окончательно расстроиться, Габриель следила за сыном, думая, не приказать ли ему выйти в сад. Присутствие при ссоре взрослых могло его травмировать, но если бесцеремонно выслать его в сад, травма будет не меньшей. Поначалу у Адама блестели глаза, происходящее его, кажется, веселило, и он вдруг стал похож на Алекс. Но сейчас он уже чуть не плакал. Он взял на руки Зеда и подбежал к матери.

Габриель направилась к двери. Брайан пошел за ней со словами:

— А будь оно все неладно!

Том посмотрел на Джорджа.

Джордж сидел, чинно положив руки на колени, глядя в одну точку мутными глазами, приоткрыв рот, растерянно хмурясь.

— Иди, Том, иди, милый, — сказала Алекс, — Я на тебя не сержусь.

Том вышел и закрыл дверь. Он спустился по лестнице. Парадная дверь была открыта — семейство Брайана Маккефри не закрыло ее при беспорядочном отступлении. Том повернул к черному ходу. Вышел в сад и побежал по траве к Слиппер-хаусу. Как до него Хэтти, он позвонил, подергал двери и заглянул в окна. Никого.

Закапал дождь. Том пробежал по скользкой замшелой тропинке под деревьями и вышел в заднюю калитку. Закрыл ее за собой. Он стоял на улице, и дождь тихо пропитывал его длинные волосы, стекал по лицу, как слезы, а Том крепко сжимал голову руками, пытаясь думать.


Когда за Томом закрылась дверь, Алекс обратилась к Руби, которая все так же сидела на стуле у двери:

— Как ты смеешь сидеть в моем присутствии, как ты смеешь входить в гостиную и слушать наши семейные разговоры! Выйди сейчас же, пожалуйста.

Руби поднялась с места, а Джордж сказал:

— Руби, милая, будь добра, сделай нам, пожалуйста, сэндвичей. Ты знаешь, какие я люблю, — с помидорами, огурцами, кресс-салатом и плавленым сыром.

Руби исчезла.

— Я ее боюсь, — сказала Алекс. — Она изменилась, как будто в ней поселился злой дух. Она даже увеличилась, стала как большой робот.

— Она практически член семьи, — сказал Джордж, — и к тому же она уже старая. Она все про нас знает. Это ее единственный интерес в жизни.

— Да, и она всем разбалтывает! Она распускает про нас отвратительные сплетни в Институте. Я уверена, она кому-нибудь рассказала, что ты смотрел на девочку в бинокль. Она видела из сада. Она вездесуща.

— Ну и ладно, — сказал Джордж, — Это не важно.

Он чихнул.

— Ты простужен.

— Да, Том меня заразил.

— Я думаю, что людей глупее и плаксивей Габриель просто не бывает. И еще она в тебя влюблена.

— Да. Это тоже неважно.

— Сядь, — сказала Алекс, — Почему ты сегодня пришел?

— Из-за Ящерки Билля.

— Я так и думала.

Она села рядом с Джорджем и молча глядела на него. Она давно не разглядывала его как следует. Джордж выглядел старше, он стал ей чужим, а как, почему — она не могла выразить. Возможно, она привыкла видеть созданный ей самой образ, а теперь он вдруг устарел. Волосы у Джорджа чуть отросли (он давно не стригся) и слегка поседели у висков. Вокруг глаз появились белесые морщинки. Его опять явно тяготили заботы. Мальчишеский шарм куда-то делся. Проступило лицо постарше, лицо шестидесяти- или семидесятилетнего Джорджа, не такое пухлое, более костлявое, более морщинистое. Морщинки наметились на лбу, который так дол го сохранял гладкость. Алекс глядела, ощущая прилив болезненной любви к сыну. Она думала: «Я почему-то была уверена, что Джордж неуязвим, молод, его не коснется старость, думала, что он чем-то похож на меня, гарантия моего существования. А теперь он выглядит как обычный затюканный, заурядный, потасканный человечишко». Костюм у него был сильно поношенный, рубашка грязная, и заметно было, что он давно не брился.

Джордж в это время смотрел на Алекс и думал: «Какая она стала старая, закостенелая, у нее какой-то нездоровый вид, она сутулится, а кожа потемнела, высохла, и как будто стала ей велика, и вроде как грязная, уголки рта обвисли, утонули в длинных мрачных бороздах, и неужели обязательно в таком возрасте красить глаза. У нее жалкий и трогательный вид, я никогда не видел ее такой».

Джордж улыбнулся, сморщил короткий нос — очень похоже на Зеда, — показал короткие квадратные, широко поставленные зубы и снова помолодел.

— Алекс, я рад тебя видеть.

— Джордж, я тоже рада тебя видеть.

— Билл был человек. С ним я мог бы поговорить.

— Жаль, что не поговорил.

— Это не важно, но все равно печально. Его смерть коснулась древнего, первобытного.

— Чего древнего? — спросила она, но он не ответил.

— Ты знаешь, я чувствую, что изменился. Может, Габриель была права. Как она сказала? «Спасен», «вернулся».

— Изменился? Как именно?

Руби принесла сэндвичи и удалилась.

— Я есть хочу. А ты?

— Нет, спасибо, — сказала Алекс.

Джордж набросился на сэндвичи. Он не ел со вчерашнего полудня. Он сказал:

— Мы едем в Испанию.

— Мы?

— Я и Диана Седлей. Мы будем жить в Испании на мою пенсию.

— Где именно в Испании? — спросила Алекс, пристально глядя на него суженными кошачьими глазами.

— Я пока не знаю. Где-нибудь, где недорого. Нам надо посмотреть на карту, поспрашивать советов. У меня отложено немного денег, ну и пенсия неплохая. В Испании ее хватит на большее. Будем жить у моря, питаться дешево, рыбой, оливками и фруктами. Мне вдруг пришло в голову, что я все-таки могу быть счастлив, еще не поздно, еще возможно получить что я хочу. Мы станем другими. Навсегда забудем про этот город.

— Можно и мне с вами? — спросила Алекс.

Джордж перестал жевать.

— А ты хочешь?

— Да, очень. Я не буду вам мешать. Поселюсь где-нибудь не очень далеко и буду приглашать вас на обеды. Иногда будем плавать вместе.

— А Диана?

— Я против нее ничего не имею, почему бы и нет.

— Даже если она захочет стать Дианой Маккефри? Она хочет.

— Да, я чувствую, что я тоже меняюсь. Какая-то революция в нас произошла.

— Может, это из-за Уильяма, часть его души перешла в нас. Только это началось уже давно… я теперь понимаю… давно уже.

— Так можно мне с вами? У меня много денег. Мы сможем построить два дома, я куплю машину.

— Алекс, — сказал Джордж, — это вдохновение, мы стали богами!

Он посмотрел на нее, и Алекс увидела в сияющем, благодушном, безумном лице отражение своего собственного лица. Они уставились друг на друга.

— Мне нужно идти, — сказал Джордж.

— Я буду думать про то, как вы с Дианой смотрите на карту.

— Не беспокойся, — пробормотал Джордж, — Там, дальше, есть еще место.

— Дальше Испании?

— Нет, просто дальше… дальше. Это совсем не так, как я думал, огромное напряжение воли, огромные, громадные вещи — вовсе нет, когда все позволено, то ничего не хочется, понимаешь… это так просто, нужно только расслабиться… просто отпустить… отпустить всё…

— Что «всё»?

— Не важно. Милая, милая Алекс. Поцелуй меня, как будто мы… никто… все равно кто… как оно и есть на самом деле… конечно же…

Они встали и поцеловались. Едва соприкасаясь губами, они застыли, словно подвешенные в пространстве. Так они стояли долго.

— До свидания. Скоро, скоро, жди. Я заберу сэндвичи, какие остались.

— Куда ты?

— В кино.


Однако Джордж не попал в кино. Когда он вышел из Белмонта, капал дождь, и Джордж решил отправиться домой в Друидсдейл, а не идти в «Одеон» на Хай-стрит, до которого было гораздо дальше. Он терпеть не мог дождь, не любил мокрые волосы, мокрые ноги, мокрую одежду. Зонтика у него не было. Джорджу было муторно, нехорошо, его лихорадило. И еще он хотел спокойно доесть сэндвичи. Он хотел перерыва в существовании, в жизни, которая уже довольно давно превратилась в тяжелую работу. Впервые за много месяцев он почувствовал, что, кажется, способен отдохнуть, сделать то, что всегда казалось немыслимым, — лечь на спину, закрыть глаза, затихнуть, поддаться сонливости, перестать бояться, ощутить покой. В то же время он был странно взвинчен, растерян. Что-то в нем сломалось, подалось, и так стало даже лучше, правда ведь? Он не хотел в подробностях рассматривать это новое состояние, он чувствовал, что отныне никогда ничего не захочет рассматривать в подробностях. Он хотел провести остаток жизни в покое, с людьми, которым не важны подробности.

Он дошел до друидсдейлского дома и вставил ключ в замок. Рука дрожала. Он открыл дверь и вошел в сумрачную прихожую. Остановился. Что-то не так. Там что-то есть. Что-то ужасное. Он вгляделся. На лестнице сидела Стелла.

— Привет, Джордж.

— О боже.

Джордж сел на стул, стоявший в прихожей.

— Прости, что я так неожиданно.

— Зачем ты вообще явилась? И почему сейчас, господи, почему именно сейчас?

— Ну, когда-нибудь я должна была вернуться. Прости, что не вышло раньше.

— Ты хладнокровная… гадина.

— Я не умею разговаривать по-другому. Ты же знаешь. Я могу лишь констатировать факты. Я очень расстроена, я во власти чувств, а вовсе не хладнокровна.

— Другие люди чувствуют. А ты констатируешь факт, что находишься во власти чувств.

— Прости, что я скрылась. Я не могу объяснить своего поведения. Хотя на самом деле объяснение есть. Просто оно займет какое-то время, если ты захочешь послушать. Ничего особенно драматического, ничего интересного.

— Где ты была?

— У N и у миссис Блэкет.

— N! Этот бессильный вуайерист. Я так и думал.

— Почему?

— Видел его старую хитрую морду на улице, он вечно старается мне подгадить.

— Не сердись из-за этого.

— Я не сержусь. Ты боялась вернуться?

— Да, наверное…

— Боялась, что я тебя убью?

— Нет… просто тебя боялась… ты как кусачий пес… внушаешь страх. Я не люблю непредсказуемого.

— А зачем ты тогда вернулась?

— Мне надо было решить, хочу ли я по-прежнему быть твоей женой. Это еще одна причина, почему я не возвращалась. Я чувствовала, что это будет нечестно по отношению к тебе.

— Что нечестно?

— Вернуться и опять уйти.

— И ты решила?..

— Решила, что хочу и дальше быть твоей женой.

— Почему?

— Ты знаешь почему. Потому что я тебя люблю. Потому что я думаю… то, что между нами… это абсолют.

— Абсолют! Что за слово. Ты всегда была абсолютисткой. И ты еще говоришь о любви, а у самой нет ни нежности, ни мягкости, ни прощения.

— У меня все это есть, просто ты убиваешь всяческое проявление этих вещей, способ, которым я их выражаю, отвергаешь мой язык, все мои…

— Всегда я виноват.

— Нет.

— Ты мне никогда ничего не прощала. Ты помнишь любую мою провинность. С тем же успехом ты могла быть ангелом, который записывает грехи людей. Ты и есть ангел, причем грозный.

— Давай не будем говорить о прощении. Я думаю, что это слабая идея, обычно фальшивая…

— Ты как Корделия[136] — самая переоцененная героиня в литературе.

— Вопрос в том, хочешь ли ты по-прежнему быть моим мужем.

— Какой очаровательно прямой вопрос. Нет.

— Ты уверен?

Джордж помолчал. Потом сказал:

— В ту ночь… когда машина упала в канал… ты хорошо помнишь, что было?

— Да.

— Что именно случилось?

— То есть?

— Это был несчастный случай или я специально все устроил?

— Ты хочешь сказать, что не помнишь?

— Нет.

Стелла помолчала.

— Это был несчастный случай.

— Несчастный случай?

— Да, конечно. Тебе нравится думать, что ты груб и склонен к насилию, но на самом деле ты безобидный. Как собака с дурным характером, — добавила она.

— И ты утверждаешь, что любишь это животное.

— Да, люблю.

— Ты унижаешь меня, чтобы любить. Это не любовь. Все равно что мучить свою собачку. N как раз очень интересуется такими вещами.

Они молча сидели в темной прихожей. Стелла на ступеньках лестницы, Джордж на стуле у двери, спиной к стене, лицом не к Стелле, а к старой вычурной викторианской вешалке, которую они купили на аукционе в пору своей помолвки.

— Видишь, я принесла обратно нэцке, — сказала Стелла.

Джордж увидел на полочке вешалки вереницу светлых фигурок из слоновой кости.

— Да, я их как-то искал, — сказал он.

— Я так и знала.

— Ну разве не сентиментальный поступок — принести их обратно? Так могла бы поступить настоящая женщина. Полагаю, меня это должно было тронуть и смягчить?

Стелла молчала. Она принялась рыться в сумочке.

— О, да ты уж не плакать ли вздумала? — спросил Джордж, — Ты научилась плакать? Поздравляю. Раньше ты не умела. — И добавил: — У меня простуда.

— Дать тебе аспирин?

— Нет. И, отвечая на твой предыдущий вопрос: да, я уверен, что больше не хочу быть твоим мужем.

— Почему?

— Потому что я собираюсь уехать в Испанию с Дианой Седлей.

Стелла опять промолчала. Она высморкалась в платок.

— Хорошо, — сказала она.

— Как? Сцены не будет?

— Ты меня знаешь.

— Да, знаю. Диана — женщина. Я люблю женщин. Мы с ней ладим. С ней я бываю счастлив и спокоен. С тобой так никогда не бывает.

— Извини.

— Я тобой восхищался. В том и беда. Это никуда не годная основа для брака.

— Да уж.

— Может быть, ты зря скрылась. В смысле, если ты хотела дальше со мной жить. У меня было время осмотреться.

— Я хотела дать тебе время. И мне тоже нужно было от тебя отдохнуть.

— Ну, можешь продолжать отдыхать. Куда ты подашься?

— Еще не знаю. Буду путешествовать. Поеду в Токио повидаться с отцом, в Калифорнию — повидаться с Розановым…

— Ты… что?!

— А что такого. Мне хотелось бы с ним встретиться. Я держалась от него подальше только из-за тебя. Или он еще здесь?

Джордж вскочил.

— Вы будете обсуждать меня!..

— Конечно, нам трудно будет избежать упоминания твоего имени, но я не собираюсь тебя обсуждать. Ты же знаешь, я очень щепетильна в таких делах.

— Щепетильна! Это твое излюбленное словечко. Как я ненавижу твои словечки! Власть, власть, презрение, презрение, все вертится вокруг тебя. Дьяволица, почему ты вернулась именно сейчас, как раз когда мне стало лучше, ты даже не знаешь, что натворила, ты все испортила, все уничтожила, ты это нарочно, ты услыхала, что я был с Дианой на похоронах. Правда же, правда?

— Да. Но причина не в этом.

— В этом… это твоя пошлая, мелкая зависть и ревность… ты тоже умеешь лгать, мерзкая лисица… я могу тебя убить за то, что ты все испортила… ты хочешь меня уничтожить… и ты убила Руфуса, убила Руфуса, убила Руфуса…


Отец Бернард сидел у себя в кабинете в доме клириков при церкви Святого Павла, медитируя под «Сахарный тростник» Скотта Джоплина. Он сидел, как обычно, в расслабленной, но устойчивой позе, положив руки на колени. Раньше он медитировал в коленопреклоненной позе, но счел это положение неудобным и перегруженным неуместными эмоциями. Занавеси без подкладки, повешенные его предшественником, были задернуты, и в мрачном дождливом свете субботнего вечера на них виднелся рисунок из огромных хризантем. Комнату наполнял приглушенный желтоватый свет. В углу тусклая электрическая лампочка освещала дышащую покоем, сиящую икону Крещения во Иордане. (Отец Бернард не любил икон с более мучительными сценами.) Напротив, опустив веки и слегка поджав тонкие губы, медитировал Гандхара Будда (репродукция). Суровое лицо исключительной красоты сочетало в себе спокойствие Востока и задумчивую эллинскую печаль. Отец Бернард любил Будду за то, что он был и в то же время не был судьей. Он не обращал внимания на священника и не требовал, чтобы к нему обращались на «ты». Но отец Бернард, который не всегда медитировал с закрытыми глазами, очень часто к нему обращался.

Некоторые учителя медитации требуют, чтобы мы опустошили свой разум. Другие допускают тихое кружение случайных мыслей, которые следует удалять на все возрастающее расстояние и ощущать как нереальные. Отец Бернард следовал обоим правилам, но чаще — второму, оно было двусмысленнее и потому проще. Он не гнал от себя мирские мысли — порой до такой степени, что беспристрастный наблюдатель (например, Бог) не нашел бы существенной разницы между молитвенным экстазом священника и нераскаянными мечтаниями кого-нибудь из его паствы.

В тот субботний вечер мысли отца Бернарда, несколько приглаженные для простоты восприятия, звучали примерно так: Джон Роберт, чудовище, до чего привлекательно это жуткое лицо, как мне хочется видеть его снова, я в него просто влюблен, Боже мой. Если бы только можно было полностью изменить свою жизнь, полностью обновиться и измениться. Боже, позволь мне исправить мою жизнь. Если бы я только мог выйти за пределы собственного тщеславия, иногда мне кажется, что это так близко, какой-нибудь дюйм. Мисс Данбери сказала, что видела Христа, он ждал по ту сторону, неужели? Боже, милостив буди мне грешному, Христе, милостив буди мне грешному, Боже, милостив буди мне грешному. Как трогательна простая вера, Господи, дай мне простую веру, если на то будет воля твоя. Quaerens те, sedisti lassus[137]. Нужно пойти и повидаться с Хэтти, до встречи с Розановым, я должен был увидеться с ней в прошлую субботу, о Господи, в прошлую субботу. Хэтти, млечно-белая плоть, как безе, нет. Какое гадкое письмо я сегодня утром получил, про поцелуи с проститутками в церкви, везде шпионы. И на этой скамье с Бобби, Господи Боже мой. Мне нравится вот эта часть в музыке, такая меланхоличная, механическая и в то же время лихая, точно как жизнь. Том Маккефри, копна волос. Dans l’onde toi devenue ta jubilation nue. Да, я проживаю свою жизнь, желая невозможного. Но я никогда не протяну руку к тому, чего хочу. Вот это непротягивание руки — может, это и есть религия? Господи Будда, милостив буди мне грешному. Джордж Маккефри, да спасется он от зла и да не сотворит зла никому. Придет ли он ко мне? Non ragioniam di lor, ma guarda e passa. Ужасные слова, до чего жесток был Данте, и все же ему было даровано видение рая. Скучноватое место, по правде сказать. Но, о, стремление к Богу, желание, желание. Agnus dei, qui tollis peccata mundi, misere nobis[138]. Если бы я прошел через мост, когда Джордж изображал тот несчастный случай, он бы убил меня, восхитительно, что за чепуха. Бедная милая малютка Диана скрючилась за кустом бузины. В один прекрасный день меня уволят, придет письмо от епископа, гора Афон, я наконец уйду в скит. Джон Роберт сказал, что я фальшивка, живу ложью, нарушил свои обеты. Да, наверное. Хотя в наше время никого не волнует, во что верит священник. А вот меня волнует. Должно было наконец до этого дойти. Наконец. А может, Диана согласится поехать со мной в Грецию, она не будет возражать, что бы я ни делал, что за безумная идея. Бобби сегодня вечером придет, надеюсь, у него прошла эта гадкая простуда, слава Богу, я, кажется, ее не подцепил, жаль, что он такой некрасивый. Мы хорошо посидим, вино, о черт, я забыл купить той дешевой вальполичеллы. Я буду лежать в земле. Каждый год я проживаю годовщину своей смерти. Где я буду лежать? В Греции? В Америке? Может быть, поехать за Розановым, он, наверное, вернется туда. Невозможный человек. Какой печальный желтый свет в этой комнате, и муха на окне. Как он прекрасен, Господь Будда, такой суровый, строгий, печальный. Джордж и Розанов. Господи, помоги им, помоги нам всем, помоги Земле. Одинокая планета кружит, уходя в ночь. Боже, упокой все души. Я напряжен, нужно расслабиться, простить. Не думать про Розанова, Тома, гору Афон. О, желание. О боже, если бы я только мог достичь покоя. Господи, я простираюсь ниц, я прошу прощения, вразумления, веры. Господь мой и Бог мой. Завтра воскресенье, черт бы его побрал.


Зазвонил звонок парадной двери. Священник вздохнул. Встал и выключил Скотта Джоплина. Благоговейно поклонился и поцеловал Будду в лоб и уста. Потом, медленно, величественно, приглаживая на ходу волосы, пошел к двери. За ней стоял Джордж Маккефри.

— Входи, — сказал отец Бернард. И, взглянув на Джорджа, подумал: вот оно.

Джордж вошел за священником в кабинет. Отец Бернард не стал раздергивать занавески. Он включил лампу.

— Садись, Джордж. Вон туда, на софу.

Джордж сел, потом опять встал и подошел к книжному шкафу, стал к нему лицом, не глядя на книги. В этой позе было что-то ужасное, словно он ждал выстрела в затылок. Потом он повернулся и прислонился к шкафу, глядя на священника, который тоже стоял. Любовь к Джорджу заполнила душу отца Бернарда.

— Что случилось, сын мой?

Джордж помолчал, дико озирая комнату, словно ища чего-то. Потом сказал:

— Стелла вернулась.

— О, это хорошо.

— Нехорошо. Я ее не хочу. Ненавижу.

— Может быть, это значит, что ты ее любишь.

— Я так и думал, что вы скажете какую-нибудь такую ерунду.

— Джордж, я рад, что ты пришел. Я так и думал, что ты в конце концов придешь.

— Правда? А я не думал. И вообще, совершенно не важно, что вы думаете.

— Хочешь выпить?

— Нет. Розанов еще не уехал?

— Нет, насколько я знаю. Я не знал, что он собирается уезжать. Я его давно не видел.

— Он развратит и других, как развратил меня. О боже, я так несчастен. Стелла была последней соломинкой.

— Поговори со мной, дорогой.

— Вы любите разговоры, я знаю, жиреете на людских бедах, становитесь толстым и гладким и мурлычете.

— Мы все немощные создания, все наше добро перемешано со злом. Но это все же добро. Если мы искренне помолимся об очищении сердца, в некотором смысле наша молитва будет не напрасна. Я хочу тебе добра, так хочу. Ты должен меня простить.

— О, черт бы вас побрал. Слушайте.

— Да.

— Я хочу задать вам вопрос.

— Да. Что-нибудь вроде «есть ли Бог»?

— Нет, совсем не то.

— Или «есть ли жизнь после смерти»? «Должен ли я остаться со Стеллой»? «Надо ли мне расстаться с Дианой»?

— Не валяйте дурака, хватит шутить.

— Я не шучу. Я выражаю свои чувства к тебе, я о тебе беспокоюсь, я тебя люблю, я очень рад, что ты пришел.

— Я хочу… спросить вас.

— Да, да.

— В ту ночь… когда машина свалилась в канал… и Стелла была внутри… вы ведь были при этом, правда?

Священник поколебался.

— Да.

— Потому вы и были уверены, что я к вам приду?

— Это одна из причин. Для каждого духовного события всегда существует несколько причин разного рода.

— К черту. Вы там были, вы переходили железный мостик, я вас видел.

— Да.

— Теперь скажите мне, что видели вы.

— Что ты имеешь в виду?

— Что вы видели, что случилось.

— Было темно… Я видел, как машина вильнула и свалилась в воду.

— Нет, врете, вы этого не видели… а я, что я делал? Машина остановилась на краю, и я вылез. Ради бога, вы это видели? А видели, как я пытался столкнуть ее вниз?

— Нет, — сказал священник, успев спросить себя: какой ответ будет правильным?

— Я пытаюсь вспомнить, — сказал Джордж, — помогите мне.

Он подошел к священнику и взял его за руки у локтей, глядя ему в лицо сверкающими глазами.

— Прошу вас, умоляю, скажите правду, я должен точно знать, что случилось, это важно. Я вел машину… машина подошла к краю и остановилась, и я вылез… да остановилась ли она? Я вылез… что было потом? Я не вижу… я действительно обошел машину и пытался толкать ее? Или я это придумал? Ради бога, скажите мне, я вас умоляю об истине, умоляю.

Отец Бернард невольно отступил, вырвавшись из вцепившихся в него рук. Он сказал:

— Ты выскочил, когда машина падала с набережной. Конечно, ты не пытался ее толкать. Это был несчастный случай.

— Вы уверены, как перед Богом?

— Да.

Джордж не выказал облегчения. Боль исказила его лицо. Он пробормотал что-то вроде «какая жалость», а потом «я совершил нечто ужасное».

— Сядь, пожалуйста, — снова сказал отец Бернард, но Джордж не сел, а подошел к книжному шкафу и повернулся спиной в печальной позе кающегося, что невыразимо расстроило отца Бернарда. Джордж прислонился к книгам и, не отрывая от них лба, качал головой туда-сюда.

— Джордж, ты ведь ничего плохого не сделал Стелле?

Джордж повернул голову вбок и тусклым голосом произнес:

— Стелле? Нет.

Он повернулся к священнику, сунул руку в карман, вытащил что-то, два маленьких белых кусочка, и положил на ладонь. Он сказал:

— Я ее сломал, разозлился, но ее можно починить. Видите, это японская фигурка, из слоновой кости, человек с рыбой, рыбак с корзиной, видите, у него под ногой, и узор складок одежды — голова отломалась, но это можно починить. Все можно сделать, все можно. О, если б вы только знали, как я несчастен, как у меня сердце болит в груди. Все так черно. Такая тяжесть…

Отец Бернард воображал, как Джордж придет к нему, но ничего подобного не ожидал. Он был расстроен, испуган, растерян, не понимал состояния души Джорджа, но был уверен, что обязан немедленно что-нибудь сделать. Отцу Бернарду хотелось бы, чтобы Джордж сел и рассказал какую-то связную историю, потребовал, чтобы с ним поговорили, а не метался по комнате.

Он хотел обрести власть над Джорджем, держать его в объятиях и утешать, но не мог понять, как этого добиться. Он спросил:

— А где Стелла сейчас?

— Не знаю. В Друидсдейле, наверное. Я оттуда ушел. Я живу у Дианы. Мы собираемся в Испанию.

— Вы с Дианой?

— Да. Но все так ужасно, так черно, как отвратительный сон, и мне теперь придется все делать снова, с самого начала.

— Что делать? Что за ужасную вещь ты сделал?

— Ничего, ничего не делал. Я видел своего двойника, он нес молоток. Как можно украсть сознание другого человека, разве это возможно? Могут ли зло и добро поменяться местами? Ну, ну, мне надо идти.

— Ты никуда не пойдешь, садись вот сюда.

Отец Бернард твердо уперся ладонью Джорджу в грудь и резко толкнул его на софу. Коснувшись его, священник моментально ощутил прилив тепла и энергии. Он встал на колени на софе, придавливая ладонями плечо Джорджа и не давая ему подняться. Джордж боролся, но священник был сильнее.

— Сиди. Вот так. Расслабься. Не надо так уныло смотреть. Надеюсь, плакать ты не будешь. Я не верю, что ты когда-либо сделал или сделаешь что-нибудь ужасное. Единственный, кому ты вредишь, — это ты сам. Твой ум кипит гневом, раскаянием, скорбью и черной болью. Отпусти это все. Обратись к Богу. Не важно, что это значит. Пусть чудо прощения и мира воцарится у тебя в душе. Прости себя и тех, кого считаешь своими врагами. Я хочу, чтобы ты прочитал вместе со мной «Отче наш».

— «Отче наш»? — спросил Джордж. Кажется, он удивился и почти заинтересовался, — Прямо сейчас?

— Да. Ты ведь помнишь слова? Отче наш…

Джордж произнес, быстро, глядя на священника, который, упершись одним коленом в софу, все еще крепко держал его за плечо:

— Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко же на небеси и на земли.

Он остановился и произнес:

— Господи, ну вы и шарлатан.

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь.

— И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должникам нашим. И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Яко твое есть Царствие, и сила, и слава, во веки веков. Аминь.

Отец Бернард отпустил плечо Джорджа и уселся рядом. Они сидели молча, оба ошеломленные, осознавая только что происшедшее в этой комнате.

Джордж вздрогнул и встал.

— У вас, однако, старая магия работает как часы.

Отец Бернард тоже встал.

— Джордж, не уходи, прошу тебя, сядь, помолчим немного. Не нужно говорить. Позволь, я тебе принесу кофе, виски, бренди, что-нибудь поесть. Дай старой магии на тебя подействовать, потрудиться в тебе, побыть с тобой, воззови к ней. Повторяй старые заклинания. Иисус Христос пришел в мир спасти грешников.

— Воззвать к ней! Даже если все это ложь?

— Не может такого быть. Она пойдет тебе на пользу. Она тебе уже помогла сегодня. Если ты произносишь священные слова с искренним, смиренным, страстным желанием спасения — они будут услышаны. Позволь благодати затопить твое сердце. Помни — ничто не может встать преградой между нами и любовью Христовой.

Джордж смотрел на священника секунду или две, словно обдумывая услышанное. Потом сказал: «Ох», внезапно повернулся и выбежал из комнаты. Священник бросился за ним. Хлопнула парадная дверь.

Отец Бернард вернулся в гостиную и какое-то время стоял неподвижно. Снаружи темнело, и он включил еще одну лампу. Затем позвонил по друидсдейлскому номеру и услышал спокойный голос Стеллы: да, Джордж был и ушел, и да, конечно, с ней все в порядке.

Священник посидел немного, думая о Джордже, смягчаясь и возносясь душой. Правильно ли я ответил Джорджу, думал он. Чего он хотел? Отец Бернард взял молитвенник и вспомнил, как мисс Данбери с фонариком читала по губам, когда отключили свет. Отец Бернард встал на колени и произнес вслух молитву за страдающих грешников. «Благословенный Господи, Отче милосердия и Боже всякого утешения, воззри с состраданием и жалостью на сего пораженного немощью раба твоего. Даруй ему истинное видение себя и Твоих грозных и благих обещаний, дабы он не отринул упование на Тебя, ниже возложил сие упование на что иное кроме Тебя. Даруй ему силу против всякого искушения и исцели всякое раздражение его. Трости надломленной не переломи и льна курящегося не угаси. Не отврати от него милосердия Своего во гневе, но доведи его услышать радостную весть и утешение, да исцелятся кости, сокрушенные Тобою».


Сбежав из Белмонта, Том медленно шел обратно на Траванкор-авеню. Временами ему приходилось останавливаться, тяжело дыша и держась за грудь. Словно что-то чуждое, слишком большое поселилось в его теле и неуклюже, болезненно пыталось вылезти, словно все его тело жаждало очиститься рвотой. Том чувствовал, что ему надо сделать что-то трудное, ужасное, может быть — роковое, но пытался об этом не думать. Он прислушивался к себе, к этим физическим ощущениям и странной, доселе неизвестной боли.

Дойдя до Траванкор-авеню, он поднялся наверх и лег в постель, но и это положение оказалось мучительным. Он сел на кровати, потом пересел на стул. Сказал вслух тусклым, гулким голосом и сам удивился, услышав: «Все было, а теперь ушло, я все потерял, все ушло, теперь я буду это оплакивать, и больше ничего не будет, больше ничего не будет».

Наконец он попытался думать. Сегодня, в этот самый день, Хэтти еще была в Эннистоне. Что это значит? Это действительно что-то меняет в его жизни или важно только потому, что ему от этого так ужасно плохо? Разве он не покончил со всем этим?

И вообще, ничего «этого» никогда не было. Просто выдумки, фантазии маньяка. Он отверг ее, она отвергла его. Даже это звучит слишком торжественно. Они, чтобы старый дурак отвязался, поздоровались, небрежно махнули друг другу и разошлись. Все кончилось еще до гнева Джона Роберта. Надо отчетливо держать эту мысль в голове и не пускать в нее Джона Роберта. Хотя какой в этом смысл, раз то с самого начала была его и только его идея? Том совершенно утратил ощущение времени, он не мог вспомнить, что случилось в какой день и что было после чего. Не мог вспомнить, почему для него так важно было пойти в Слиппер-хаус в день «беспорядков». Наверное, хотел опять увидеться с Хэтти. А потом она исчезла, они с Джоном Робертом вернулись в Америку, и Том избавился от всего этого кошмара, освободился. Чувствовал ли он облегчение? Эта история кончилась, и можно наконец отдохнуть. Но от чего он собрался отдыхать и какое ужасное возобновленное чувство возможностей, потребностей, власти ждало его после пробуждения? Разве теперь он свободен? Быть может, дело в ощущении, что он все еще может, если захочет, заполучить, захватить, выиграть? Но что такое «это», о чем он только что говорил, чего именно так желал? Имело ли это какое-то отношение к Джону Роберту, его мнению, одобрению или даже привязанности? Или пострадало одобрение самого Тома, его образ героя в собственных глазах? Да, его самооценка пострадала, но он мог заметить эту потерю и счесть ее временной. Что именно в рассказе Алекс, в истории про Хэтти, бегущую по садовой дорожке, и ее попытки проникнуть в Слиппер-хаус привело Тома в такое безумие? Он ведь даже не о Хэтти теперь думал; казалось, образ бегущей девушки затмил настоящую Хэтти в его околдованном мозгу.

Это потрясение было частично связано со временем. Том успокоился на мысли, что они уехали и ничего нельзя сделать, — в этом была окончательность, безопасность. Он чувствовал теперь, что даже похороны Уильяма и происшествие в Купальнях принесли ему какое-то облегчение. События становились преградами между ним и ужасной парочкой. Ему казалось, что при виде jet d’eau[139] к его боли отчасти примешалась элегическая печаль, и в мысли о том, что Хэтти навеки оторвана от него, ушла в невидимый мир, была целительная энергия. Даже раскаяние становилось вызовом, на который приходилось отвечать. А теперь Тома внезапно, рывком вернули в предыдущую эру, все достижения свелись к нулю, все надо было начинать сначала. Но что это за достижения, что за отвратительная свобода, что такое «это», которое так мучит его ощущением новых возможностей? Мысль о том, что Хэтти до сих пор в Эннистоне, была почему-то невыносима. Боже, если бы она была далеко! Но может быть, она и вправду далеко, была здесь утром, а потом уехала. А если гак, он опять возвращается в прежнее состояние, и разве оно для него не самое желанное? Нужно лишь выждать. Он посмотрел на часы. Половина десятого.

Он снова лег на кровать и попытался ни о чем не думать. Задумываться нельзя. Иначе… можно нечаянно… прийти к решению… Джон Роберт назначил Тома защитником Хэтти, ее рыцарем. Но отчего ее защищать? Том, конечно, никак не мог догадаться, что защищать ее нужно от самого Джона Роберта. Но интуитивно ощущал эту идею где-то вдалеке. Он подумал: «Он знает, что сам не сможет за ней присматривать, это все равно что жить с чудовищем, большим диким животным, он может ей нечаянно навредить. Только бы она была невредима. Об этом нельзя думать, вспомни мертвого Уильяма, летящую вверх воду и как она обожгла твою руку». Руку до сих пор жгло. Идея, которую Том пытался изгнать, прыгая с мысли на мысль, заключалась в следующем: ничто на свете не мешает ему прямо сейчас отправиться в Заячий переулок и выяснить, находится ли Хэтти до сих пор в Эннистоне. «Но нет, — подумал он, — я сейчас ничего не могу сделать для них или с ними. Нужно просто сидеть тихо, пока не станет слишком поздно, и, Боже, сделай так, чтобы это произошло поскорее. Но откуда мне знать, может быть, уже слишком поздно, может быть, они уже уехали, а я страдаю только от неведения. Можно пойти в Эннистонские палаты, — подумал он, — там должны знать, кто-то говорил, что Джон Роберт снимает там номер…» И с этой мыслью он уснул.


— Том, Том, просыпайся, Том, милый, проснись.

Том повернулся на бок и сел. В комнате горел яркий свет, а у кровати стояла женщина. Том уставился на нее, не узнавая. Потом узнал. Это была Джуди Осмор.

— Грег, поди сюда. Том здесь, он крепко спал. Том, мы вернулись, ты получил письмо?

— Нет, — ответил Том. Он спустил ноги и встал, у него закружилась голова, и он опять сел на край кровати.

— Ну да, мы его послали только на прошлой… не помню… все делали в такой спешке… мы так замечательно провели время.

Вошел Грегори Осмор. Он выглядел утомленным и совсем не обрадовался при виде Тома.

— Том, привет, ты еще здесь?

— Конечно, он еще здесь! — сказала Джуди.

— Привет, Джу, привет, Грег, с приездом, — ответил Том, — Вы только что вернулись?

— Да, ужасно странное ощущение, правда, Грег, когда меняешь часовые пояса, мы летели прямо из Далласа, видели место, где застрелили Кеннеди, летели без пересадки и всю дорогу пили. Совершенно не понимаем, сколько тут сейчас времени. Сколько времени?

Том посмотрел на часы.

— Пол-одиннадцатого.

— А на моих… ой, я начала их переставлять, и теперь они бог знает что показывают. Что у тебя с глазом?

— Надеюсь, в доме есть что поесть? — спросил Грег.

— Не думаю, — ответил Том, — Не помню.

Он вдруг понял, что очень голоден.

— Я же говорил, — многозначительно сказал Грег, обращаясь к Джуди.

— Можно пойти в «Бегущего пса».

— Он уже закрылся.

— Ресторан — нет. Как бы там ни было, давайте выпьем. Готов спорить, что выпивка в доме есть. Где Маккефри, там и выпивка.

— Выпивка есть, — подтвердил Том.

— Пойдем вниз, я так завелась, мне надо обязательно что-нибудь съесть.

Они спустились в гостиную, и Грег нашел виски и стаканы, в то время как Джуди без устали скакала по комнате, трогая вещи, Тома и без удержу хохоча.

— Ой, было так здорово, мы так веселились, ездили в Новый Орлеан, на Юге просто невероятно; интересно, переняли ли мы южный акцент — я, кажется, да.

Том увидел на диване пластиковый пакет с платьем Джуди, который он, очевидно, принес из Белмонта, сам того не заметив. Он сказал:

— Ой, Джу, ты меня прости, кто-то нечаянно пролил вино на твое платье, но, видишь, Габриель все исправила.

— Кто его надевал? — спросил Грег.

— Ну… мой друг… надеюсь, вы не возражаете.

— Дай посмотреть, — сказала Джуди.

— Габриель покрасила его чаем.

— Чаем?!

— Это Габриель его носила?

— Нет, Грег… одна девушка… простите меня, пожалуйста…

— Ну, оно не совсем такое, как было, но ничего страшного, — сказала Джуди.

— Мне очень неприятно, что так получилось.

— Том, милый, не переживай, это не важно, мы так рады тебя видеть! Правда, дорогой?

— Что ты еще натворил? — спросил Грег, озираясь.

— О, больше ничего… в доме все в порядке… если бы я знал, что вы приезжаете, я бы убрался, переменил постельное белье.

— А как Эннистон, как все? Ужасно забавно думать, что вы тут жили своими маленькими уютными жизнями, а мы там просто потрясающе развлекались, мы обязательно должны тебе все рассказать.

— Уильям Исткот умер, — ответил Том.

— О… очень жаль это слышать, — сказал Грег, ставя стакан. — Очень жаль… Такой милый старик… и старый друг моего отца. Когда?

— Ой, недавно, — ответил Том. Он чувствовал, что не в силах вспоминать подробности, считать дни, описывать детали.

— Как жалко, такой хороший человек, — опечалилась Джуди.

— Я пойду позвоню в «Бегущего пса», — сказал Грег. Он вышел.

— Мы не спали тысячу лет, не могли заснуть в самолете, — вернулась к своему Джуди. — Мы летели первым классом, там была настоящая лестница и бар, просто супер, я наслаждалась каждой секундой, даже дурацким фильмом, и… ой, Том, я так рада тебя видеть, у тебя такое милое, знакомое лицо, но ты такой бледный! Смотри, как мы загорели! Нам солнце даже надоело. Смотри.

Она закатала рукава платья и показала загорелую руку.

— Мне нужно идти, — сказал Том.

— Ни в коем случае… конечно, ты должен остаться на ночь… правда, Грег? Том говорит, что уходит…

— Помолчи, — отозвался Грег из прихожей. — У вас будет столик на двоих, если мы придем прямо сейчас?

— На троих, — крикнула Джуди.

— Мне надо идти, — сказал Том, — Надо успеть на лондонский поезд, я как раз собирал вещи, когда вы приехали.

— Чепуха. Когда мы приехали, ты спал. И вообще, на десять сорок пять ты уже не успел.

— Они нас покормят, если мы придем прямо сейчас, — сказал Грег.

— Мне надо идти, — повторил Том.

— Ни в коем случае не уходи!

— Он хочет уйти — пусти его, — сказал Грег, — Черт, как мне хреново.

— Я только вещи соберу, — сказал Том.

Он взбежал по лестнице к себе в спальню и закрыл дверь. Он увидел комнату, теперь такую неприветливую, где кругом валялись его вещи, чемодан, который он радостно распаковывал, комнату с видом на город, которую он выбрал, как только приехал — так давно, в ушедшую эпоху, когда он был молод, счастлив, невинен и свободен. Он как попало запихал вещи в чемодан и не смог его закрыть. Ему хотелось завыть от досады. Он сунул чемодан с почти закрывшейся крышкой в угол и стал приводить в порядок измятую незастланную кровать. Начал было снимать простыни, потом бросил все как есть. Спустился вниз.

— Джуди, ничего, если я оставлю у вас чемодан? Я прибрал свои вещи. Я потом приду и заберу его… я позвоню… мне просто срочно нужно в Лондон. Огромное вам спасибо, что позволили мне пользоваться домом, тут так хорошо.

— Тебе спасибо зато, что присмотрел за домом, — сказал Грегори, чувствуя, что вел себя как невежа.

— Приезжай к нам с ночевкой, — сказала Джуди, — в любое время…

— Мне нужно бежать…

— …и мы тебе всё расскажем.


Том добрался до Института и побежал вдоль фасада здания, направляясь ко входу в Эннистонские палаты, где всегда дежурил портье. Однако, подбежав к большой главной двери, обычно в это время закрытой, Том обнаружил, что она чуть приоткрыта и изнутри пробивается свет. Том подошел к двери, осторожно толкнул ее и заглянул внутрь. В дальнем конце Променада горели лампы. В помещении не было ни души.

Тому пришло в голову, что можно пробраться в Палаты через служебные помещения и Баптистерий и узнать то, что ему нужно (находится ли еще Розанов в Эннистоне), посмотрев, есть ли его имя на доске в коридоре. Если пойти через вестибюль, придется говорить с портье; знакомый портье, конечно, будет разговорчив и даже болтлив, но незнакомый может спросить, кто такой Том и чего ему надо, а Том сейчас чувствовал себя таким виноватым и напуганным, что от любого недружелюбного допроса вполне мог разрыдаться. Еще Том представил себе, как внезапно появляется Розанов, видит его в ярко освещенном вестибюле, большое лицо искажается яростью и ненавистью. Томом владело то навязчивое беспокойство, которое заставляет людей лезть не в свое дело, при этом лишая способности ясно мыслить и решительно действовать. Тому позарез нужно было совершить некое символическое, магическое действие, которое имело бы отношение к его состоянию, но никак бы его не меняло. Например, зажечь свечу или произнести заклинание, как-то поправить состояние духа.

В Променаде было пусто, тихо и царил полумрак. Столы сдвинуты в сторону, стулья составлены один на другой. Прилавок закрыт белым полотном. Том сделал несколько осторожных, бесшумных шагов, стесняясь собственной тени за спиной. Им овладело странное, почти сексуальное возбуждение — болезненное, головокружительное, настойчивое, гнетущее. Том подумал: это не похоже на похоть, это она и есть. Он ускорил шаг. Рот его приоткрылся, глаза расширились. Он крался на цыпочках к источнику света — приоткрытой двери Баптистерия: там начинался спуск к источнику и еще оттуда можно было попасть в длинный коридор первого этажа, ведущий в Палаты. Том замер, прислушиваясь, а потом скользнул в дверь.

В первую минуту он ощутил теплый парной запах и заполнившие воздух испарения. Большие бронзовые двери, усеянные заклепками, увенчанные каменным фронтоном, были распахнуты настежь. Слышался низкий вибрирующий гул. Том подошел к открытым дверям. Он коснулся одной из створок и быстро отдернул руку. Дверь была обжигающе горяча. Он шагнул в проем, моргая — ресницы мгновенно намокли от пара.

Перед ним — впереди и внизу — сияло море ослепительно ярких огней. Он стоял на чем-то вроде зарешеченного балкона или галереи, откуда справа и слева спускались вниз крутые металлические лестницы. Многочисленные сверкающие трубы, от крохотных до огромных, заполняли пространство под балконом. Светлые, серебряные с золотистым оттенком, очень-очень светлого золота, покрытые крохотными капельками влаги, сверкавшими подобно алмазам. Составленный трубами узор, кое-где скрытый клубами пара, казался геометрическим, но оставлял впечатление хаотического нагромождения. Трубы уходили далеко вниз, и никакого дна или пола видно не было. Том ощущал теплый ветерок и, глядя вниз, видел, что пар, который, по-видимому, наполнял эту пропасть, находится в постоянном движении. Очевидно, где-то располагались невидимые вентиляторы, воздушные потоки, которые должны были разгонять пар, но, возможно, сейчас не справлялись.

Том не любил высоты. У него по-настоящему закружилась голова, и это походило на сексуальный трепет, испытанный им в Променаде, а может, было продолжением этого трепета. Том никогда раньше не видел изнанки Института, потому что источник закрыли от публики еще до его рождения. Том смутно представлял себе расщелину или грот и бьющий оттуда исходящий паром поток воды, а не массу сверкающих труб. «Но, — подумал он, — здесь должен быть источник, должны быть скалы, в самом низу вода откуда-то вытекает, куда-то поднимается. Если немного спуститься, можно увидеть». Он прошел мимо плакатика с надписью красными буквами «Осторожно, опасность!» и ступил на ближайшую лестницу. Она чуть раскачивалась. Том остановился, его подташнивало. Потом, держась за круглый гладкий поручень, он быстро побежал вниз к площадке, вроде бы более устойчивой. Лестницы, которых в поле его зрения стало больше, были сделаны из какого-то легкого и слегка гнущегося металла, видимо — из стали. «Они из какой-то необыкновенной стали, — подумал Том, — такие элегантные, паутинно-тонкие, почти нематериальные, с узкими ступенями и обманывающими глаз линиями тонких вертикальных перекладин, поддерживающих наклонные поручни. Это больше похоже на висящие в воздухе трапеции, чем на лестницы». Серебристо-белые лестницы контрастировали с лабиринтом труб, среди которых висели. Они были мокрые от пара и весьма скользкие. Лицо и волосы Тома уже намокли, одежда отсырела, ботинки покрылись каплями. Было жарко, и становилось еще жарче по мере того, как Том спускался. Пульсирующий гул рос. Площадка, на которой теперь стоял Том, тоже раскачивалась. Он спустился еще на один пролет паутинной лестницы. Дна по-прежнему было не видно, только за трубами, которые он уже успел увидеть, открывались новые. Стен по бокам тоже не было видно, ни сначала, ни теперь, поскольку пар начал сгущаться. Казалось, все сооружение вместе с Томом висит в воздухе.

Здесь открыто, потому что инженеры пытаются обуздать источник, с ним что-то случилось, подумал Том. Весь этот кипяток, который выплеснулся из Ллудова источника. Он может заполнить все, пройти через все трубы, прорваться и все затопить. Они, наверное, очень встревожены, иначе не забыли бы закрыть дверь. Потом он подумал: но где же они? Здесь, кажется, никого нет, кроме меня. Может, они все лежат на дне, утонули в кипятке или задохнулись в пару, и некому было поднять тревогу? Конечно, это возможно. Том открыл рот, вдыхая, почти жуя, густой от жара, парной воздух, в котором словно стало не хватать кислорода. Том понял, что он до сих пор в плаще. Он снял плащ и положил его на площадку, где стоял, потом снял и пиджак. То же пугающее, захватывающее нервное напряжение тащило его дальше, вниз, а не вверх. «Я должен увидеть источник, — подумал он, — должен, это мой единственный шанс, а потом быстро вернусь обратно наверх. Никакой ужасной аварии не было, здесь просто никого нет». Он спустился по очередному, более длинному пролету дрожащих ступеней, которые, казалось, висели в воздухе, не держась ни на чем, проходя через облако густого пара.

Слева показался кусок бетонной стены, серой и мокрой. Точнее, сначала это выглядело как стена, а потом оказалось большой колонной, за которой обзор закрывали две огромные вертикальные трубы. Из их скрепленных винтами сочленений на уровне головы Тома со свистом выходил пар. Этот свист вместе с гулом, который теперь стал громче и сопровождался вибрацией, вдруг зазвучал настойчиво и угрожающе. От неизмеримого количества сжатого пара и его жуткой силы потеющие трубы, казалось, ожили: они трепетали, как живые. А вдруг все это сейчас взорвется? Может быть, именно из-за неминуемой опасности здесь никого нет? Все убежали, кроме Тома. Казалось, грубы страдают одышкой, дрожат и гнутся в пару. Том отступил на несколько шагов. Нестерпимо горячий воздух давил на легкие. Потом, когда длинный пролет лестницы закачался, Том сбежал вниз на большую, более устойчивую платформу. Он опустил взгляд: опять трубы, одна на другой, теперь они переплетались с огромными горизонтальными трубами, и показался еще кусок мокрого бетона. Пульсирующий гул, казалось, захватил Тома, заставив его тело вибрировать от экстатической, пронизывающей тоски.

«Что я тут делаю? — подумал Том. — Должна быть какая-то причина. Я должен что-то сделать, у меня есть цель, задача, нужно спускаться дальше, я уже так далеко зашел, что назад повернуть нельзя». С этой площадки спускалось несколько лестниц, уже не таких крутых. Он выбрал первую попавшуюся и побежал вниз, прыгая через несколько ступенек, ведя рукой по теплому, хорошо отполированному поручню. Он думал: «Я должен добраться до конца, найти источник, я должен туда попасть, да, это опасно, в любой момент я могу услышать что-то ужасное, громкий рев, словно огромный зверь вырывается на свободу, все выйдет из-под контроля. Но я могу сначала добраться туда, а потом вернуться, мне нужно найти то место, нужно его увидеть, настоящий источник, там внизу, где камень, и вода, и земля, и расщелина, где-то глубоко внизу, я должен туда добраться и… коснуться…»

Пар становился гуще, воздух горячее. Дышать становилось труднее, Том задыхался. Он подумал: «Еще минута, и я упаду в обморок. Надо сохранять ясность мысли, не терять сознания». Он повернул на площадке, сбежал вниз еще на несколько ступенек и с силой ударился о бетонную стену, в которой была дверь.

Он машинально толкнул дверь, которая оказалась запертой, потом взбежал обратно на площадку. Он разглядел внизу другую лестницу, едва заметную сквозь пар, но не мог найти ее соединения с местом, где стоял сейчас. Он схватился за перила, перекинул через них ногу, поднял вторую, заскользил и, не в силах сохранять равновесие или удержаться за гладкий мокрый металл, скорее упал, чем спрыгнул, на нижний уровень и свалился на колени. Он прохромал вниз по еще нескольким лестницам и внезапно остановился на ровном бетонном полу.

Том огляделся, пробежал вперед, потом назад. Он стоял в обширном помещении с ровным полом, где неохватные серебристо-золотистые трубы, подобные колоннам, входили гладко и ровно в безупречно охватывающий их бетон. От труб исходил страшный жар, и Том старался их не касаться. Он побегал вокруг, пытаясь найти какую-нибудь галерею, что-нибудь вроде моста или арки, с которой мог бы заглянуть вниз, а может быть, и спуститься вниз, к камням, увидеть, как вода поднимается, сверкая, во мраке. Он пошел в одном направлении и в конце концов уткнулся в бетонную стену, потом повернул назад и уперся в другую, похожую на утес. Перед ним простирался полукруг бетона, из которого не было никакого выхода — ни дальше, ни вниз, ни волшебной двери, обещающей новые тайны, а за спиной ряд труб взмывал ввысь, как огромный орган, вплотную друг к другу, так что между ними и спички не просунешь. Ниже ничего не было. Он был на дне.

Тому понадобилось некоторое время, чтобы убедиться в этом окончательно. От пара и жара у него помутилось в голове, ему трудно было видеть и оценивать пространство, в котором он находился, его размер и форму. Теперь, когда Том стал двигаться медленнее, он с удивлением понял, как неистово сияет все кругом, как ярко светят спрятанные где-то лампы на серебряно-золотые трубы органа и сверкающую паутину лестниц, нависающих теперь над головой. Уверившись, что нет никакого темного проема, ни исходящего паром грота со струей кипятка, ни иного выхода из этого помещения, кроме как по лестницам, по которым он только что спустился, он принялся карабкаться вверх. Потом вернулся, постоял минуту, словно творя молитву, и коснулся мокрого бетонного пола, как ребенок, играющий в «палочку-выручалочку». «Я сделал все, что мог», — сказал он вслух и снова поспешил наверх.

Однако скоро был вынужден остановиться. Он поднялся наверх, миновал место, на которое спрыгнул или свалился, перешел площадку и обнаружил, что лестница кончается очередной (он попробовал ручку) запертой дверью. Отступив, он сообразил, что лестница, на которой он сейчас стоит, не сообщается с той, которую он видит над собой и по которой спустился. На самом деле он спрыгнул там, где две системы лестниц подходили друг к другу ближе всего. Спрыгнуть было легко. Забраться наверх, балансируя на скользком круглом поручне и цепляясь вытянутыми руками за мокрые, ощутимо горячие вертикальные перекладины и стальные ступени над головой, и потом подтянуться — невозможно; да и без всего этого было бы довольно неприятно — стоит промахнуться, и приземлишься на бетонный пол двадцатью пятью футами ниже. Том стоял, тяжело дыша. Ему казалось, что он уже очень давно находится внутри этой странной, гудящей, ярко освещенной шахты. Теперь при вдохе влажный тропический воздух наплывал на него жгучими волнами, обожженные легкие отвергали этот воздух, и Том задыхался. Чувствуя, что его охватывают усталость, безразличие и слабость, он заставил себя дышать медленно. Он подумал: конечно, инженеры надевают одежду, которая их защищает от жара, и респираторы… Он медленно пошел обратно вверх по лестнице к двери, еще раз попытался ее открыть, толкнул плечом, пнул ногой. Дверь была прочная, железная и, как и все остальное вокруг, невыносимо горячая на ощупь. Горячие ступени уже начали жечь ему ноги. До сих пор он чувствовал себя крадущимся непрошеным гостем. А теперь вдруг ощутил себя пленником. Он замолотил в дверь и несколько раз крикнул: «Ау, есть кто?» Эхо голоса слабо отдавалось в липком парном воздухе всей огромной цилиндрической шахты, которая засвистела и завибрировала, как ракета, которая вот-вот взлетит. Том посмотрел вниз, почти ожидая увидеть что-то новое, но в помещении, залитом невыносимо ярким светом, все было точно как раньше. Кажется ему или температура и впрямь поднимается?

Том посмотрел на ближайшую часть верхнего уровня, сочленение, крохотную площадку на повороте лестницы, висящей в воздухе. Она была не прямо над ним, а примерно в двух футах от него по горизонтали, в пяти футах выше головы. Тому нужна была промежуточная опора для ноги, но ничего подобного не находилось, кроме ручки двери гораздо ниже перил площадки, где он стоял. Вряд ли удалось бы устойчиво поставить на перила даже одну ногу. Том подумал: «Если б только у меня с собой что-то было, что-то такое, на что можно встать; хотя в этом нет никакого смысла. Я никогда не смогу встать на эти перила, удерживая равновесие, чтобы ухватиться за лестницу над головой, а даже если получится, я не смогу подтянуться — только повисну на руках и упаду между лестницами. Но если я не выберусь отсюда как можно скорее, я задохнусь. И мне кажется, тут что-то скоро взорвется». Он опять крикнул, но, как ему показалось, совершенно беззвучно. Он механически зашарил по карманам, и рука наткнулась на нож, крепкий, длинный швейцарский перочинный нож с двумя лезвиями, подарок Эммы на Рождество. Том вытащил нож, открыл то лезвие, что подлиннее, и посмотрел на дверь. Ему пришло в голову, что, если получится вогнать лезвие ножа в щель над дверью, с помощью торчащей рукоятки он, во-первых, сможет, ступив предварительно на ручку двери, подняться на поручень и удерживать там равновесие достаточно долго, чтобы ухватиться за вертикальные прутья верхней лестницы; во-вторых, эта рукоятка ножа станет промежуточной ступенькой, по которой можно будет залезть наверх, главное — не слишком долго на нее опираться.

Том всунул нож в щель над дверью. Лезвие вошло плотно, и наружу осталось торчать три дюйма ручки. Том положил руку на круглый поручень. Он был мокрый, горячий и чудовищно скользкий, и, глядя на него, Том видел внизу пропасть. Он пошарил в кармане и нашел большой, чудом оставшийся сухим при этой влажности носовой платок. Вытер им железный поручень. Потом быстро, не осматриваясь больше, протянул правую руку и схватился за ручку ножа, поднял правую ногу и поставил ступню на дверную ручку, пружинисто оттолкнулся левой ладонью от поручня, взлетел вверх, встал на вытертую досуха часть поручня и одновременно вытянул левую руку, чтобы схватиться за металлическую ступень лестницы над головой, а потом быстро перехватился обеими руками за вертикальные прутья прямо над собой. Отсюда, если на секунду опереться правой ногой на нож, можно опять подняться и всунуть левое колено меж прутьями пролета верхней лестницы.

Пока он оценивал расстояние и напрягал тело для прыжка, сверху донесся громкий, отдавшийся эхом лязг, и Том немедленно все понял. Это захлопнулись бронзовые двери наверху. Еще секунда, и погас свет.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE