A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Ученик философа — События нашего городка. Глава 1 скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Ученик философа

События нашего городка. Глава 1

Холодным весенним днем в саду Белмонта пела птица. Небо с одного края сияло, с другого было свинцовым. Вдруг засияла радуга и тут же погасла.

В камине гостиной пылали дрова. У камина стояла Александра Маккефри, née[12] Стиллоуэн. У двери — ее старая служанка Руби Дойл. Руби только что спросила Александру о пенсии; так и сказала: «А как насчет моей пенсии?» Алекс не поняла. Она платила Руби хорошие деньги. Это что же — Руби хочет уйти? Она поступила на службу к Алекс, когда той было шестнадцать лет.

— Ты хочешь уйти?

— Нет.

— Ты не хочешь больше работать?

Алекс иногда задавала этот вопрос для проформы, но ей и в голову не приходило, что Руби действительно этого хочет; она здорова, да и чем она будет заниматься, если перестанет работать?

— Нет.

— Или работать меньше? Я же тебе говорила, я могу пригласить женщину, чтобы приходила днем.

— Нет. — Руби всегда ревниво отвергала идею пригласить поденщицу.

— Если бы ты перестала работать, я бы платила тебе пенсию, — сказала Алекс, — но зарплата ведь больше пенсии. Ты понимаешь? Тебе не нужна пенсия. Так не бывает, чтобы человек получал одновременно зарплату и пенсию.

— Пенсию.

— Постарайся понять, что я говорю, — сказала Алекс, — Забери поднос, пожалуйста.

Она вылила остатки чая из собственной чашки обратно в чайник, как всегда делала, чтобы Руби могла выпить чаю из той же чашки, уменьшая количество грязной посуды.

Руби приблизилась и взяла поднос, легко держа его одной рукой.

— Я опять видела ту лису.

— Я же тебе велела не говорить про лис.

Служанка была высокая крепкая женщина с сильным мрачным лицом. Руби была смуглолица и смотрела на мир с бесстрастным критическим любопытством. Она была одного роста с Алекс. Квадратное лицо, четкий профиль, прямые, лохматые, почти черные волосы. Грубая смуглая кожа сильных рук напоминала рыбью чешую. Кто-то когда-то сказал, что Руби похожа на мексиканку. Сравнение было нелепым, но все нашли его очень выразительным. Она была молчалива и носила юбки до полу. Поначалу ее считали дурочкой, но потом люди принялись говорить: «Руби не дура, она очень проницательна». Сама Алекс во всеуслышанье называла Руби загадкой. Однако до недавнего времени Алекс не чувствовала, что это правда; она не верила по-настоящему, что Руби — реально существующая, отдельная от Алекс личность, со своими, скрытыми от хозяйки, мыслями и страстями.

Заявление Руби насчет пенсии казалось Алекс бессмысленным. Может, это просто очередное упрямое заблуждение, у Руби такое бывает — она порой что-нибудь понимает совершенно навыворот. С другой стороны, может быть, Руби сказала это с определенной целью; вполне возможно, она имела в виду что-то совсем другое. По правде сказать, Алекс, обдумывая разговор задним числом, была уже почти уверена, что Руби говорила о Другом, о чем-то таком, что Алекс не нравилось. Она вспомнила мир крахмальных белых фартуков и наколок, чрезвычайно длинных скатертей из негнущегося Дамаска, покрытого едва заметными серебристыми цветами. Она едва вышла из детского возраста, когда ее отец, Джеффри Стиллоуэн, как повествует семейная легенда, «нашел» Руби в цыганском таборе за общинным лугом — табору он помогал, будучи филантропом, — и нанял ее в горничные своей дочери. Руби была двумя годами старше Алекс. Выглядела она так же, как и сейчас: смуглая, жесткая, сильная, плотная, словно покрытая темной коркой. Она и Алекс были связаны давно и взаимно. Была ли это любовь? Вопрос неуместен. Скорее, роковая неизбежность, словно они сидели вместе в тюрьме. Иногда Алекс казалось, что присутствие Руби в доме невыносимо, но это ощущение быстро проходило. Обычно такого чувства не было, была лишь связь. Из чего она состояла? Может быть, в основном из приказов. Они легко и непринужденно говорили о покупках, о домашних заботах. Они касались погоды, иногда — телепередач, но общения в этих разговорах не было. «Чтобы слуги были хороши, с ними надо работать», — говаривала мать Алекс. Алекс никогда не работала с Руби. «Я не виновата, — подумала Алекс, — Руби вполне разумна, нельзя сказать, что у нее не все дома, она просто неразговорчива». Они никогда не ели вместе. Они никогда не касались друг друга. Алекс прожила жизнь, наполненную победами, провалами, замужеством, детьми и мыслями. У Алекс было богатое прошлое и живое, интересное, опасное будущее. Руби жила по другим законам. Алекс не считала себя старухой и лишь недавно пришла к мысли, что Руби — старуха. Интересно, задумывается ли Руби, кто за кем будет ухаживать в старости — служанка за хозяйкой или наоборот? Но сейчас речь шла о чем-то гораздо менее рациональном.

Алекс никогда не была главой дома в Белмонте. В детстве она не жила здесь. Отец ее часто уезжал, и когда семья селилась тут в промежутках между прежними и новыми жильцами, Алекс чувствовала себя гостьей. Когда она приехала сюда молодой женой, ничего не изменилось. Дети, сейчас уже отделившиеся, не оставили на доме своего отпечатка, и Алан всегда рассматривал этот дом как собственность отца Алекс. Дом был большой, белый, оштукатуренный, один из лучших в Виктория-парке, с эркерами, готическими окнами в стиле Строберри-Хилл[13], широкой красивой спиральной лестницей и башенкой. Несмотря на толстый слой безукоризненно чистых белил, покрывавших все внутренние и наружные деревянные части дома, он был мрачен и полон собственных угрюмых дум. Алекс чувствовала их шевеление. Думы эти составляли кадры, в которых жили, двигались она и Руби, каждая своими путями. Дом словно перестал повиноваться Алекс, как и жизнь начала выходить у нее из повиновения в последнее время. По ночам дом пугал Алекс запахами дыма и страхами пожара. Ей снилось, что она, заблудившись в доме, находит комнаты, о которых и не подозревала, где существуют какие-то иные формы жизни или существовали до недавнего времени и погибли. Там не было мертвых тел, но были мертвые вещи. В такие времена, когда дом выходил из-под контроля, Алекс казалось, что Руби в большей степени живет в Белмонте, чем она, и она видела в служанке оплот безопасности. Однако была и оборотная сторона. Порой могло показаться, что Руби, большое молчаливое существо, находится в коварном сговоре с домом против Алекс. В доме были места, где исчезали вещи, выпадали из вселенной или проваливались в другую. Исчезали, просто абсурд какой-то. Но Руби их всегда находила. Руби была цыганкой по крови, и считалось, что она обладает даром предвидения. Но разве не легче поверить, что Руби находила их лишь потому, что сначала, пусть неосознанно, спрятала сама?

«Это потому, что мы наконец остались одни, — подумала Алекс, — и действуем друг другу на нервы». Руби вынянчила всех трех мальчиков, они выросли и ушли у нее на глазах. Том уехал последним — он теперь студент. Руби никогда не ладила с Брайаном, но с Джорджем и Томом была близка. Алекс раньше не ревновала к Руби; мысль о ревности показалась бы нелепой. Но совсем недавно, увидев разговор Руби и Джорджа, Алекс ощутила, что ее служанка — чуждая сила. И только вчера Алекс вошла в гостиную и увидела там сидящую Руби. Та молча встала и ушла. Конечно, она просто вытирала пыль и присела отдохнуть. Но Алекс почувствовала угрозу, словно она вдруг уменьшилась в глазах служанки. Мать Алекс работала со слугами: ей было легко и просто иметь дело с ними, поскольку их разделяло неизмеримое расстояние. Мать никогда не могла бы оказаться на месте дочери, не поняла бы ее страхов и смятения. Есть ли вообще сила, с позиции которой Алекс должна действовать? Может, она должна сделать какой-то значительный ход, пойти на какую-то уступку? Если так, то старый порядок рушится и рождается новый закон. А что, если повиновение, уважение внезапно перестанут существовать и хозяйка со служанкой сойдутся лицом к лицу в унизительной и грубой стычке? Угрюмый дом отвечал эхом, и Алекс каждую ночь слышала, как Руби запирает двери на замки и цепочки. Руби возилась громче, грубее, сильней лязгала и грохотала или это лишь казалось? Алекс никому не рассказывала о своих иррациональных, беспочвенных страхах — они, быть может, ни больше ни меньше как неясные предвестники ее собственной смерти.


Алекс, облокотившись на каминную полку, отражалась склоненной головой в большом зеркале с позолоченной рамой в виде арки. Она осторожно касалась бронзовых фигурок; они стояли здесь лагерем так давно, еще со времен Алана. Огонь жадно облизал поленья и сник — совсем как ее мысли. Как прекрасен и чист был серый пепел, когда Руби сметала его в совок, смешивая с пылью: легкий, прекрасный, чистый, как смерть. Птица все еще пела — громко, отчетливо, лирично; это дрозд — Алан называл его «дрозд-деряба». Алан любил птиц.

Алекс подошла к окну и выглянула на улицу. Легкий дождь словно сыпал серебром в прохладном свете. Зеленая черепичная крыша Слиппер-хауса мокро блестела сквозь рыжеватый туман набухающих на медном буке почек. Газон неправильной формы неестественно сверкал. По нему двигалось что-то бурое. Лиса. Алекс никогда никому не признавалась, что видит лис. Руби их боялась. Алекс их любила.

Она поглядела на часы. В шесть придут Брайан и Габриель. Они захотят поговорить про Джорджа.


— Как тебе показалась Стелла? — спросила Габриель у Алекс.

— Менее трагична.

Габриель промолчала.

Прошло три дня с выходки Джорджа. Стелла все еще была в больнице.

У Алекс они пили стоя. В этом был определенный распорядок, размеренная стройность, петля времени, определенность места; это успокаивало. Гостиная с эркерами, расположенная на первом этаже, выходила в сад. Лампы горели, но занавески еще не были задернуты.

Брайан держал стакан яблочного сока обеими руками, словно участник процессии, несущий свечу. Он иногда пил спиртное, но в последнее время — все реже и реже. У него было много поводов для беспокойства: деньги, работа, сын, брат Джордж. В данный момент он беспокоился из-за Руби. Бесцеремонное обращение матери со служанкой было ему неприятно. Однако стоило ему начать вести себя с Руби подчеркнуто вежливо (как сегодня вечером), она улыбалась мимолетно, безумно, насмешливо, словно давая понять, что видит его нарочитую снисходительность.

Брайан был некрасив, но с внушительной головой. Кто-то как-то заметил, что Джорджу и Брайану надо было бы поменяться головами. Слышавшие поняли, о чем речь. Лицо у Брайана было в оспинах, губы красные, а острые зубы напоминали волчьи. В молодости, со светлой бородой, он был похож на пирата. Теперь он брился. Очень коротко стриженные седеющие волосы аккуратно завихрялись вокруг темечка. Глаза — голубые, миндалевидные. Вид самоуверенный, но при этом беспокойный и меланхоличный. Он часто раздражался. По сравнению с Джорджем его можно было назвать милым, но на самом деле не такой уж он был и милый.

Габриель была ростом выше мужа и тоже выглядела беспокойной. Глаза — бегающие, влажные, карие, а нос несколько длинноват. Волосы — тонкие, русые, слегка вьющиеся, постоянно падали ей на лицо, и она откидывала их нервным жестом, который раздражал Алекс. У Габриель был вечно утомленный вид, который иные принимали за кротость и покой. Для визитов к свекрови она всегда одевалась элегантно.

Алекс была выше их обоих, и все говорили, что она еще красива, — хотя за много лет эти слова стали привычными и слегка истрепались. У нее было овальное лицо, красивый нос и хорошо сохранившаяся фигура. Удлиненные глаза, как у Брайана, синие, но потемнее; когда Алекс задумывалась, то щурила их; это придавало ей мимолетное сходство с кошкой. (Брайан же в такой ситуации широко распахивал глаза и вперялся взглядом.) Она умеренно пользовалась тенями для век, но губы не красила. У нее был широкий, сильный, с нарочитой мимикой рот. Гладкие, хорошо подстриженные, густые волосы — седовато-светлые, все еще блестящие, сверкающие, совершенно точно не крашеные. Алекс никогда не старалась как-то особенно приодеться, принимая у себя семейство Брайана Маккефри. В этот вечер на ней был элегантный поношенный наряд — старый, хорошо пошитый темный пиджак, юбка, небрежная белая блузка.

Адам Маккефри был в саду с собакой.

— А заведующая не сказала, когда ее выпишут? — спросил Брайан.

— Скоро.

Алекс и Габриель пили джин с тоником. Габриель курила.

— Как вы думаете, куда она потом? — спросила Габриель, откидывая волосы с лица.

— Что значит куда? — ответила Алекс, — Домой.

Габриель посмотрела на Брайана — он прятал глаза. Габриель думала, что Стелле, когда она выйдет из больницы, лучше поселиться у них. Не высказывая этого вслух, она неопределенно спросила, обращаясь к Алекс:

— Но ведь ей нужно отдохнуть, прийти в себя?

— Съездить на море, — отозвался Брайан, нарочно запутывая разговор.

— Не говори глупостей, — ответила Алекс. — На море ехать некуда.

Дом у моря Алекс продала, не посоветовавшись с детьми.

— Я полагаю, мы поедем на экскурсию, как обычно, — сказал Брайан.

Ежегодный семейный пикник у моря был давней традицией. В прошлом году они соблюли ее, несмотря на то что дом уже был продан, — они поехали туда же, только чуть дальше по побережью. Брайан и Габриель очень любили этот дом, это место, драгоценный доступ к морю.

— Это в будущем, — сказала Алекс, щурясь. — Я никогда не знаю будущего.

— Доктор говорит, что в Энне больше нельзя купаться, — сказала Габриель, — потому что крысы разносят желтуху.

— Не понимаю, зачем тебе вообще эта грязная речка, если есть Купальни, — ответила Алекс.

— Ну, Адаму нравится в реке — там как-то ближе к природе и… как-то уединенно, тайно… и там всякие звери, птицы, травы… всякие разные вещи…

— Он сегодня привел Зеда? — спросила Алекс. Речь шла о собаке Адама. Адам и Зед сразу побежали в сад.

— Да. Надеюсь, они там ничего не выкопают, как в прошлый…

— Я никак не пойму, зачем Адаму такая малюсенькая хорошенькая собачка, — сказала Алекс. — Мальчикам обычно нравятся большие собаки.

— Мы тоже не поймем, — ответил Брайан, чувствуя, что Габриель обиделась и теперь будет молчать. Габриель знала, что Брайан это почувствовал, и стала придумывать, что бы такое сказать. Алекс поняла обоих и пожалела о своем замечании, но была раздосадована, что они оба так нелепо чувствительны.

У Адама был папильон — собака одной из самых мелких пород, крохотное хрупкое длинношерстное черно-белое существо с висячими пушистыми ушами, щегольским пушистым хвостом и темнейшими, синевато-карими, блестящими, веселыми, умными глазами. Адам сам дал ему имя. Когда его спросили, почему «Зед», он ответил: «Потому что мы — альфа и омега»[14].

Габриель придумала, что сказать, — пусть не очень удачное, но она решила наконец высказаться, вопреки совету Брайана.

— А вы не передумали насчет того, чтобы сдать нам с Брайаном Слиппер-хаус? В нем надо кому-то жить, а мы будем за ним очень бережно ухаживать.

Алекс тут же ответила с небрежным видом:

— Нет-нет. Он очень маленький, там совсем не место детям и собакам, и, кроме того, я им пользуюсь — у меня там студия.

Алекс когда-то возилась с красками, глиной и папье-маше. Брайан и Габриель сомневались, что она до сих пор этим увлекается. Это был предлог.

Слиппер-хаус представлял собой нечто вроде павильона-каприз в форме домика. Его в двадцатых годах построил в дальнем конце сада отец Алекс, Джеффри Стиллоуэн. Домик был не такой уж и маленький.

— Вот когда меня закопают, тогда и будете там жить, — добавила Алекс. — Думаю, уж недолго осталось.

— Не говори глупостей! — воскликнул Брайан и подумал: если в Белмонте при этом будет Джордж? Как же, держи карман. Условия завещания Алекс были неизвестны, говорить о них было не принято, и, разумеется, это вызывало живейший интерес братьев.

— Когда Том приезжает? — спросила Габриель.

— В апреле.

— Он будет жить в Слиппер-хаусе?

— Нет, здесь, конечно.

— Он там один раз останавливался.

— То было летом, а теперь слишком холодно, и я не могу себе позволить там топить.

— Он кого-нибудь привезет? — спросил Брайан.

— Он что-то буркнул по телефону насчет того, что приедет с Эммой, ну ты знаешь, как он всегда туманно выражается.

— Что еще за Эмма?

— Понятия не имею.

— Ну ладно, девушка, и то хорошо.

В семье слегка беспокоились, нет ли у Тома гомосексуальных наклонностей. Том, ныне студент Лондонского университета, жил на студенческой квартире возле Кингз-Кросса.

— Ты видела Джорджа? — спросил Брайан, открывая последнюю тему вечера.

— Нет, — ответила Алекс.

Она ждала Джорджа. Джордж придет, когда сочтет нужным.

— Он что-нибудь…

— Говорил, давал о себе знать? Нет, — ответила она. — Разумеется, нет.

Брайан кивнул. Он понимал чувства Алекс. Он пытался звонить Джорджу; трубку не брали. Несмотря на уговоры Габриель, он не стал писать и больше не пробовал звонить.

— Я считаю, мы должны что-то делать, — сказала Габриель.

— Что же мы можем сделать? — спросила Алекс.

Джордж был очень больной темой для всех троих.

— Люди такие сплетники, — сказал Брайан.

— Мне совершенно плевать на сплетни, — ответила Алекс, — и меня удивляет, что тебя они волнуют!

— Дело не в… — начала Габриель.

— Конечно, — сказал Брайан, — мне не все равно, что с ним происходит. Мне не все равно, если сплетни его задевают или ранят…

— По-моему, ты о себе в первую очередь заботишься, — сказала Алекс.

— О себе тоже, — ответил Брайан, уставившись на нее.

— Кое-кто говорит, что он герой, — сказала Габриель, — вытащил Стеллу из…

— Ты же знаешь, что они совсем не это говорят, — ответил Брайан.

— Это, но без всякого удовольствия, — сказала Алекс.

Люди в Институте выражали ей сочувствие, но она видела, как блестят у них глаза. На коллективно-безответственном уровне, где обычно и делаются такие выводы, все уже пришли к убеждению, что Джордж Маккефри действительно пытался убить свою жену.

— Думаю, Джорджу не мешало бы обратиться к специалистам, — сказал Брайан.

— Совершенно ужасное выражение, — заметила Алекс, — Почему бы тебе не обратиться к специалистам?

— Может, я тоже обращусь, — сказал Брайан, — но Джордж, теперь, когда он способен… на что угодно…

— Что за чепуха, — ответила Алекс, — ты ему просто завидуешь.

— Ну так уж и на что угодно, — отозвалась Габриель.

— И вообще, что ты хочешь, чтобы он сделал?

— Не знаю, — ответил Брайан, — Сходил к доктору?

— К доктору Роучу? Не говори глупостей. Джордж слишком много пьет, вот и все. Точно так же, как и Габриель.

— Габриель совсем не так пьет, — ответил Брайан.

— Джорджу надо только…

— Его проблемы не только в этом, — ответил Брайан. — Они далеко не исчерпываются пьянством, конечно же. Если хочешь, назови это химическим дисбалансом в мозгу.

— Джордж точно такой же, как и все остальные, но в его случае этот дисбаланс заметнее.

— Потому что он честнее?

— Потому что он дурак.

— Ты прекрасно знаешь, что Джордж не такой, как другие, все это зашло уже слишком далеко, он физически угрожает Стелле…

— Да? Кто сказал?

— Ну не Стелла, конечно. Ты же знаешь, у него бывают приступы ярости, он может ударить, он и работу потерял из-за…

— Ну хорошо, но…

— Более того, это что-то глубокое, это не просто пьяная дурь, он…

— Ты хочешь сказать, это что-то очень серьезное?

— Нет, как я могу судить…

— Ты, кажется, только и делаешь, что судишь.

— Думаю, мы обязаны ему помочь, все-таки мы его родня, — сказала Габриель, — Мне кажется, ему очень одиноко.

— Я не имел в виду, что это что-то серьезное, — сказал Брайан, — Я имел в виду, что его проблемы, может быть, в подсознании.

— Джордж никого не ненавидит, — сказала Алекс, — кроме самого себя.

— Может, он поговорит с Робином Осмором, — сказала Габриель.

Робин Осмор был семейный поверенный.

— Если он себя ненавидит, — сказал Брайан, — пусть и поступает соответственно.

— Ты хочешь, чтобы твой брат покончил с собой?

— Нет, я просто хочу сказать, что он должен держать свою желчь при себе, а не изливать на других людей.

— Я думаю… — начала Габриель.

— Пусть полечится электрошоком.

— Не ерунди, — сказала Алекс.

— Что ты! — воскликнула Габриель.

— Ну хорошо, а как насчет нашего великого психиатра, Айвора Сефтона?

— Сефтон — тупица, — ответила Алекс. — Он никогда в жизни никого не вылечил. Люди выходят от него еще полоумней, чем приходят. И еще он дерет бешеные деньги.

— Джордж может лечиться бесплатно за счет Национальной системы здравоохранения.

— Да, но только в группе. Представь себе Джорджа в группе.

— В его группу никто не захочет ходить, — отозвался Брайан, — По крайней мере, у него хорошая пенсия — не могу понять почему. У него пенсия почти такая же, как моя зарплата.

— Джордж не сумасшедший.

— Я и не говорил, что он сумасшедший.

— Оставь его в покое. Ты прекрасно знаешь, что надо оставить его в покое.

— Я вот думаю, а вдруг профессор Розанов ему поможет, — сказала Габриель.

— Кто? — переспросила Алекс.

— Джон Роберт Розанов, — ответил Брайан. — С какой стати он будет помогать? И вообще, он уже старый и, скорее всего, выжил из ума.

— А куда делась та девочка? — спросила Габриель.

— Какая девочка?

— Ну была же какая-то внучка, за ней еще приглядывала кузина Руби, или кто там она ей?

— Понятия не имею, — ответил Брайан, — Я думаю, Розанов с ней вообще никогда не видался, просто не интересовался ею; он интересовался только своей философией.

— А ты еще думала, он станет помогать Джорджу!

— Но он же его бывший учитель, — ответила Габриель.

— Не думаю, что Джордж захочет с ним связываться, — сказал Брайан.

— Оставь Джорджа в покое, — повторила Алекс.

Последовала пауза, во время которой Габриель переместилась к эркеру мимо кресел и диванов, заваленных вышитыми подушками работы Алекс. Этот переход был частью композиции, знаком, что теперь Брайан с матерью могут поглядеть друг на друга и привести разговор к обоюдному удовлетворению.

Габриель смотрела, как разгорается отражение огонька ее сигареты в стекле. Теперь уже можно было разобрать знакомые корявые очертания деревьев на фоне тусклого темнеющего неба. Торжественная неподвижность этого сада всегда вызывала у нее тревожные чувства: страх, зависть, благоговейный ужас. Она вздохнула, думая о будущем, о котором Алекс не могла ничего сказать. Габриель посмотрела вниз. По газону пронеслось, будто пушечное ядро, что-то маленькое и белое, а за ним — мальчик. Они исчезли под темными деревьями. Такой хрупкий, крохотный песик, живое подобие ее уязвимого сына. Адам не рос, он уже был слишком маленьким для своего возраста. Она спрашивала об этом у доктора, который сказал, чтобы она не беспокоилась.


Прибежав в белмонтский сад, Адам сразу направился в гараж. У гаража, который когда-то именовали «моторным сараем», была небольшая башенка во французском стиле, точная копия большой башни главного дома. Под стрехой рядком лепились прошлогодние ласточкины гнезда, но в этом году ласточки еще не прилетали. В гараже стоял белый «роллс-ройс». Давным-давно этой машиной осторожно управлял Алан Маккефри и, может быть, нажимая на газ, еще не знал, что скоро оставит свою жену навсегда. Он так и не забрал машину; и Алекс ее с тех пор не касалась. Говорили, что машина очень дорогая. Адам залез внутрь и сидел, держась за руль, ловко поворачивая его туда-сюда, а Зед (которому никогда не удавалось залезть в машину без посторонней помощи, хотя он честно старался) восседал рядом на мягком старом, резко пахнущем кожаном сиденье и похож был в своей белой пышной шубке на откормленную наседку. У Зеда на спине было несколько элегантных черных пятен, а длинные темные пышные черно-бурые уши напоминали парик или шляпу. У него был маленький выпуклый череп, короткий, слегка вздернутый носик и прекрасные темно-карие глаза с бликами темной синевы, словно шанжановые. Он бывал властным, веселым, скептичным, по временам заигрывал, мог отпрянуть грациозным растерянным движением и тут же, забыв о чувстве собственного достоинства, внезапно поднять шумную возню, всем своим сконцентрированным существом выражая безудержную чистейшую радость.

Наигравшись в шофера, Адам побежал по газону к Слиппер-хаусу, который, конечно, был заперт, и стал заглядывать в окна. Ему доводилось бывать внутри, но не часто. Ему нравилось стоять снаружи и заглядывать внутрь, наблюдать за неброской старомодной мебелью в молчаливых комнатах, где сейчас так темно и одиноко. Сладко замирая от ужаса, он вообразил, что видит скованного странной неподвижностью человека, который стоит в доме и смотрит наружу. Потом Адам обязательно должен был навестить разные деревья — медный бук, березы, ель, чей благородный красноватый ствол высоко вздымался, изгибаясь, виднеясь местами из-под тяжелых масс темной зелени. Особенно Адам любил дерево гинкго — такое старое, такое странное. Он осторожно коснулся нижней части ствола, где только начали появляться маленькие зеленые свитки без всяких черешков. Он лег под деревом, а Зед, попрыгав у него на груди, примостился рядом, аккуратно положив передние лапки ему на ключицу. Как бы стремительно Адам ни поднимал голову, ему никогда не удавалось застать Зеда врасплох — тот всегда глядел ему прямо в глаза, вызывающе, настойчиво, насмешливо. Когда им надоела эта игра, Адам осторожно пошел среди высокой травы, стараясь не наступать на улиток, которых выманил дождик, — они влезали по стеблям, сгибая их в арки своей тяжестью. Адам прополз под плетями ежевики, под плющом и оказался в чаще кустов, рядом со старым, заросшим бузиной теннисным кортом, где жили лисы. Адам, как и его бабушка, знал о лисах, но не выдавал их. Под кучками тщательно разрыхленной почвы виднелись широкие темные проходы, ведущие вглубь, под землю, куда Адам и Зед заглядывали с благоговейным страхом. Адам держал Зеда за ошейник, чтобы тот не вздумал полезть в нору. (На самом деле Зед и не собирался туда лезть, и вовсе не из трусости — просто он страдал клаустрофобией, и, кроме того, в этом месте пахло чрезвычайно опасно.)

С другого конца темного сада Адама позвала мать.

— Иду!

Он схватил Зеда, сунул его под рубашку — теплый, насквозь мокрый пес за пазухой у теплого, насквозь мокрого мальчика.


— Черт, опять этого жуткого попа принесло, — сказал Брайан.

— Откуда ты знаешь?

— Вон велосипед.

Дамский велосипед был прислонен к забору.

Брайан, Габриель, Адам и Зед возвращались от Алекс. Жили они поблизости, хоть и не в самом Виктория-парке. Уже стемнело, и, когда машина сворачивала с дороги в гараж, в свете фар показались велосипед, забор, живая изгородь с желтыми цветочками, стена дома, окрашенного в розовый цвет.

Они выбрались наружу — Адам и Зед первыми помчались по боковой дорожке к кухонной двери, которая всегда была открыта. И действительно, зловещий священник, уже не в первый раз, проник через кухню.

Когда явились Брайан и Габриель, отец Бернард уже непринужденно, как всегда, общался с Адамом и Зедом: он держал собачку на весу одной рукой, а мальчик, хохоча, тянул его за черную рясу.

Габриель, зная, до чего отец Бернард действует на нервы Брайану и до чего Брайан ревнует к людям, легко ладящим с Адамом, поздоровалась со священником и быстро поставила уже приготовленный ужин Адама на поднос.

— Адам, бери, ешь, потом быстро в постель, без всякого телевизора. Боже, ты совсем мокрый, возьми полотенце…

Адам и Зед исчезли.

— Вам пора ужинать, — сказал отец Бернард. — Я не хочу вас беспокоить. Я только на минуточку зашел, я не задержусь…

О том, чтобы пригласить его остаться на ужин, и речи быть не могло. Габриель, избегая взгляда Брайана, сказала:

— Выпейте хереса.

Священник не отказался. Вежливо повернувшись к Брайану, он поприветствовал его словами: «Христос воскресе». Пасха была неделю назад.

Брайан ответил:

— Знаю, уже неделю как. Надо думать, с тех пор ничего не изменилось.

— Хорошие вести не стареют, — ответил отец Бернард.

Он пришел поговорить с Габриель о Джордже, подумал Брайан. Это, вкупе с задержкой ужина, его чрезвычайно разозлило. Он не мог решить, что лучше — остаться и испортить им тет-а-тет, без сомнения, желанный для обоих, или уйти, пусть себе болтают. Он решил уйти. Габриель почувствует себя виноватой, и в результате ужин будет готов скорее. Он прошествовал в гостиную и включил телевизор. Он презирал телевизор, но всегда жадно глядел на чужие несчастья.

Габриель и священник сели за кухонный стол. Габриель налила себе хересу и закурила. Она коснулась рукава рясы (Габриель всегда всех трогала). Конечно, она, квакерша, формально не принадлежала к пастве отца Бернарда, но он расширительно толковал свои обязанности.

Отец Бернард Джекоби, выкрест-еврей, был приходским священником. Он был англиканин, но такого высокого толка[15], что никому в голову не приходило назвать его в глаза или за глаза пастором. Его приверженцы именовали его «отец Бернард». Многие относились к нему с подозрением, в том числе и его собственный епископ, который как-то сказал во всеуслышание, что Джекоби «не священник, а шаман». Некоторые мрачно намекали, что когда-нибудь он допрыгается со своими латинскими мессами. У него в церкви разило ладаном. Он приехал в город относительно недавно, и о его прошлом мало что знали, разве то, что он изучал химию в Бирмингеме и был чемпионом по борьбе (а может, боксу). Его считали гомосексуалистом, и он постоянно жил под тенью того или иного подозрения.

— Ну что ж, отец Бернард… — Габриель знала, что он пришел поговорить о Джордже, и в душе у нее шевельнулось возбуждение.

— Да-да-да. Приятно было посмотреть на «альфу и омегу», они такие счастливые. Мы должны приветствовать эти явления чистой радости и питаться ими, как манной небесной.

— Иные не любят смотреть на чужое счастье, — сказала Габриель. Говоря с отцом Бернардом, она принимала несвойственный ей торжественный и серьезный тон.

— Верно.

Священник не стал развивать эту тривиальную, но глубокую мысль. Он дружелюбно, хитро и внимательно смотрел на Габриель.

Отец Бернард был довольно высок, красив, хоть и выглядел странновато. Прямые темные гладкие волосы, подстриженные примерно на уровне подбородка, он аккуратно расчесывал на прямой пробор. У него был большой нос с крупными ноздрями и довольно блестящие, даже сверкающие, карие глаза — их пронизывающий прямой взгляд выражал (вероятно) любовь и заботу или (что тоже вероятно) безмятежное нахальство. Он был худой, с тонкими подвижными пальцами. Он всегда ходил в черных рясах, выбирая материю по сезону, и как-то умудрялся создать впечатление, что его священнический воротничок — из старинного кружева.

— Как Стелла?

— Замечательно, — ответила Габриель.

— Это понятно, но как она?

Габриель, которая видела Стеллу утром, задумалась.

— Она говорит только абсолютно точные вещи. Не знаю, как она себя чувствует, но, что бы она ни говорила, она прилагает титанические усилия, чтобы это звучало правильно. Она заботится о собственном достоинстве; для нее это вроде добродетели. А что вы сами к ней не сходите?

— Я у нее был. Меня интересует ваше мнение.

Стелла не принадлежала к числу поклонников отца Бернарда, хотя он славился своим умением очаровывать людей. Стелла в отличие от Брайана не питала неприязни к священнику, но относилась к нему подозрительно. Она не верила в Бога. Правда, в Него не верили многие из поклонников отца Бернарда.

— Что она сказала? — спросила Габриель.

Вопрос был вызван бездумной ревностью. Габриель часто впадала в бездумную ревность.

— Мы поговорили. Она говорила мало. Я говорил мало. Посидел. Ушел.

— Ей это было очень приятно.

— Не знаю.

Не разочарован ли отец Бернард, подумала Габриель, что ему не удалось ничего вытянуть из Стеллы. Брайан говорил, что священник вечно рыщет, пытаясь охмурить людей, попавших в беду.

— Насчет Джорджа… если вы хотите от меня услышать, как все было по правде, я не знаю, то есть я знаю только…

— О, по правде… кто же знает, как все было по правде… один только Бог.

Джордж тоже не принадлежал к числу поклонников отца Бернарда, но, по мнению Габриель, он был более легкой добычей для чар священника, чем Стелла. Во всяком случае, Габриель с удовольствием представила себе окончательно отчаявшегося и сломленного Джорджа, повинующегося отцу Бернарду.

— Как вы думаете, что это было? — спросил он.

— Конечно, несчастный случай.

Удивительно, с какой готовностью люди, в том числе Габриель, думали о Джордже плохо. На самом деле Габриель была уверена, что Джордж все сделал нарочно, и ее завораживала мысль, что он почти намеревался убить Стеллу. Она только единожды, недолго, видела Джорджа в приступе ярости, он орал жене: «Я тебя убью!» Зрелище было жуткое. Габриель знала: Стелла никогда не простит ей этого взгляда на закулисную сторону. Стелла пыталась скрывать, что Джордж с ней жестоко обращается, точно так же, как пыталась (безуспешно) скрывать его измены. Еще ему случалось кидаться на людей, чем-то ему не угодивших, — на цыганку, кондуктора автобуса, студента, а может, и других; одна из возможных формулировок, описывающих это поведение, была «буен во хмелю». Однажды ему грозило обвинение в нанесении тяжких телесных повреждений, но хитроумный Робин Осмор уладил дело без суда. По убеждению Алекс, Джордж просто попивал, в простительных количествах, но мало кто разделял это убеждение. Общепринятые нормы вежливости для него не существовали в принципе, и многие видели в этом признак коренного отсутствия морального начала. Казалось, барьеров, инстинктивно воздвигаемых цивилизованными людьми, для Джорджа просто нет. Люди его боялись, и Брайан не единственный считал, что «Джордж способен на что угодно». Люди чуяли в нем монстра и, без сомнения, хотели, чтобы монстр был. Но есть ли тому доказательства?

— О нем все плохо думают, — сказала Габриель.

— Людям нужен козел отпущения. Кто-нибудь, кто всегда под рукой[16]. Официально признанный большим грешником, чем все остальные.

— Совершенно верно. Может, оттого, что мы так про него думаем, он действительно становится хуже. Но я уверена, что он ужасно обращается со Стеллой.

— Вы же сказали, что это был несчастный случай.

— Конечно… но я думаю… ей надо от него уйти.

— Потому что он может ее убить?

— Нет — чтобы остаться одной и начать новую жизнь. Она одержима Джорджем, она тратит себя понапрасну, и ее любовь не идет ему на пользу, а только злит. Ее любовь — как долг, что-то невещественное, смесь идеализма и ужасной самоуверенности. Она думает возвысить его. А ей бы встать на колени рядом с ним.

— Вы ей об этом говорили?

— Конечно нет! Она слишком гордая, самая гордая из всех, кого я знаю. Хорошо бы вы поговорили с Джорджем.

— И что я с ним сделаю?

— Его надо победить, сломать, довести до слез.

— Слез облегчения и раскаяния?

— Вы можете его спасти, Джорджа можно спасти любовью, только не такой, как у Стеллы, другой. Его уродство — это мольба о любви.

Священник от души расхохотался и хохотал слишком долго, потом щелкнул пальцами, как обычно делал, желая сменить тему разговора. Он встал.

— Вы знаете, когда приезжает профессор Розанов?

— Нет, — ответила Габриель, слегка обиженная столь резким отказом на ее крик души, и тоже встала.

— Вы с ним знакомы? — Отец Бернард знал знаменитого земляка лишь по чужим рассказам.

— Нет, — ответила Габриель, — Один раз видела на улице. Брайан знаком, ну и конечно, Джордж у него учился.

В этом месте разговора Брайан заметно прибавил громкости в телевизоре, демонстрируя свое недовольство.

— Что Брайан про него думает? — спросил священник погромче.

— Спросите его сами, — ответила Габриель, тоже на повышенных тонах, открывая дверь, — Брайан! Отец Бернард спрашивает, что ты думаешь о профессоре Розанове.

Вошел Брайан, подошел к газовой плите и заглянул в одну из сковородок, подняв крышку и тут же с лязгом опустив ее на место. Он вперил взгляд в священника, который, однако, не повторил вопроса, а вместо этого спросил:

— Почему профессор Розанов решил нас навестить?

— Лично меня он навещать не собирается. Кто его знает — артрит, водолечение…

— Вы не знаете, где он собирается остановиться?

— Без понятия. Может, в Королевском отеле.

(Королева Виктория побывала в Эннистоне в пору строительства Виктория-парка и посетила Институт, где принц-кон-сорт похвалил воды и упомянул Баден-Баден.)

— Он здесь не был с тех пор, как его матушка умерла, — сказала Габриель, — но говорят, он приезжает насовсем, выйдет на пенсию и поселится тут.

— Что он за человек?

Их разговор почти тонул в шуме телевизора из соседней комнаты.

— Розанов? Шарлатан. Знаете, что такое шарлатан — фальшивка, притворщик, фокусник, любитель совать нос в чужие дела, который прикидывается, что может…

— Да не кричи ты, — воскликнула Габриель и побежала выключать телевизор.

Священник откланялся.


Немного времени спустя Габриель и Брайан все еще говорили про Джорджа, Стеллу и Алекс.

— Оставь ты эту затею со Слиппер-хаусом, — сказал Брайан, — Алекс нас никогда туда не пустит. Кроме того, жить у нее под носом было бы просто ужасно.

— Мы будем ходить через заднюю калитку…

— Оставь.

— Я хочу жить в этом доме!

— Ты такая корыстная. И еще ты думаешь, что Алекс проматывает наше наследство.

— Эти ее выходки…

— Не надо так думать, это очень зло и мелочно.

— Я знаю!

— Стоит Алекс разбить чашку, и ты уже вздрагиваешь.

— Она вечно пользуется лучшими сервизами, и она такая неосторожная.

— Ну и что, это же не твои чашки и, скорее всего, никогда твоими не будут. Она все оставит Джорджу. Ты же знаешь, что мы и пальцем не шевельнем.

— Она могла бы и спросить нас, когда продавала Мэривилль.

Мэривилль был дом у моря.

— От него одна головная боль была: то сухая гниль, то заберется туда кто-нибудь…

— Если ты когда-то жил у моря, то потом просто ездить туда — уже совсем не то; там такое красивое побережье, а теперь на него грустно смотреть.

— Ну вот опять — только и думаешь, что про недвижимость!

— Алекс же не пользуется Слиппер-хаусом. В прошлом году в это же время я видела ее рисовальные принадлежности, они уже много лет лежат точно так же.

— Может, она там медитирует, это совершенно не наше дело, ради бога. Попробуй представить себе, каково ей живется. Тебе этот дом не нравится.

— Нравится, он же наш, но он такой маленький.

— Вот в чем твоя беда — ты так и не привыкла, что ты из бедных Боукоков.

Ветви рода, к которой принадлежала Габриель, почему-то не досталось семейных денег.

Габриель засмеялась.

— Может, и так! Но нам не хватает места. Если еще и Стелла тут будет…

— А ей обязательно тут быть?

— Думаю, да.

— Она к нам не поедет.

— Я с ней опять поговорила, очень тактично. Думаю, она боится возвращаться к Джорджу.

— Мужья и жены часто друг друга лучше понимают, чем кажется сторонним доброжелателям.

— Как бы там ни было, ей нужен перерыв.

— Ты, кажется, хочешь, чтобы она ушла от Джорджа.

— Она все думает, что может его исправить, постоянно высматривает какие-то мелочи, признаки улучшения…

— Это любовь.

— Это самообман.

— В каком-то смысле, — сказал Брайан, — это не может быть самообманом.

— Я думаю, на самом деле Джордж ее ненавидит.

— Она в это никогда не поверит.

— В том-то и беда. Подумай, как ужасно они живут, а у Джорджа еще и любовница есть. Я считаю, Стелле нужно время, чтобы все обдумать. Она все еще в шоке, в какой-то прострации.

— Стелла в прострации? Не может быть! — Брайан всегда восхищался Стеллой.

— Ты знаешь, Джордж так и не зашел ее навестить после первого дня.

— Джордж — демоническая личность, вроде Алекс, — сказал Брайан, — Он решит, что это очень стильно — не приходить, а против стиля не попрешь.

— Ты все время намекаешь, что он глуп.

— Он пошл, страшно вульгарен, вроде Яго.

— Вроде… ну ты скажешь! Но в Алекс нет ничего демонического, она стала намного тише, просто затворница, я даже беспокоюсь за нее.

— Как ты любишь беспокоиться за всех подряд. Алекс просто не хочет видеть, как одряхлели ее знакомые. Она себя видит жрицей, все играет femme fatale[17] и воображает, что мужчины в нее страстно влюбляются.

— Надо полагать, они и влюблялись. Ведь Робин Осмор был от нее без ума?

— Толпами. Но то было сто лет назад. И это не Робин Осмор был от нее без ума, а его отец. Ты понимаешь, какая она старая?

— Она не выглядит на свои годы.

— Мне страшно хочется увидеть то время, когда Алекс превратится в бедную старушку, жалкую, выжившую из ума, нуждающуюся в присмотре, но я не дождусь.

— Когда дождешься, тебе это совсем не понравится.

— Я буду прыгать от радости.

— Не будешь. Ты ею гордишься, вы все ею гордитесь. В ней есть что-то от гувернантки, что-то от grande dame[18], и это стержень, опора для вас всех.

— Ну ладно, это дело тонкое и очень личное. Только не жди, чтобы я ее любил.

— Ты должен поговорить с ней про Джорджа, у меня ничего не выйдет. Я правда думаю: нам надо взять на себя какую-то коллективную ответственность за Джорджа.

— Женщины вечно пытаются исправлять мужчин, спасают их от самих себя, или помогают им найти самих себя, или еще что-нибудь такое.

— Я сказала: коллективную ответственность…

— Джорджа нужно лечить электрошоком, удалить ему часть мозга.

— Я не представляю, как он живет с самим собой.

— Стелле надо бы его отправить в Японию. Там ему будет хорошо, там одни сплошные Джорджи.

— Он, должно быть, живет как в аду.

— Джордж? В аду? Ничуточки. Он считает, что это мы виноваты.

— Ну, мы отчасти виноваты, потому что говорим о нем плохо, мы обратились против него, бросили его.

— Я говорю, он винит нас, весь мир, всё, кроме самого себя. У него хронически больное тщеславие, вселенская злоба, зависть космических масштабов. Он всегда вел себя так, словно его злостно обманули, недодали, украли что-то.

— Надо полагать, он чувствует себя виноватым.

— Это не вина, а стыд — потеря лица. Наверняка он больше переживает из-за того, что у него отобрали права, чем из-за того, что чуть не убил свою жену. Все злое, плохое в себе он немедленно приписывает своим врагам, окружающим. Он уже потерял всякую связь с реальностью.

— Он не уверен в себе.

— Надо полагать, Гитлер тоже был не уверен в себе!

— Ты безумно преувеличиваешь. Все говорят, Джордж буен и опасен, но мы же не знаем обстоятельств, это все с чужих слов. Я думаю, его не любят, потому что он необычный человек, а это пугает. Люди его боятся, потому что он невежлив!

— Он, конечно, не утруждает себя тонкостями этикета, но это лишь симптом. Джордж всех ненавидит. Глядя на него, начинаешь понимать, что за люди террористы.

— Неужели тебе его не жалко? Ты думаешь, он хоть на день, хоть на миг может забыть Руфуса?

— Потеря сына — потеря лица.

— Как ты можешь…

— Наверняка он сам спихнул его с лестницы в приступе гнева, а потом убедил себя, что это Стелла во всем виновата.

— Брайан, не говори так. Другие говорят, я знаю, но ты-то, пожалуйста…

— Ну прости меня, ты права, не плачь, ради бога, чего ты плачешь?

У Габриель вечно были глаза на мокром месте. Вот и сейчас она чуть не разрыдалась. Ее счастье невероятно омрачали все эти страхи, воображаемые потери, страшные, безумные картины. Если бы Руфус остался в живых, он был бы ровесником Адаму. У нее появилась фантазия, что Джордж убьет Зеда. Потом — что он убьет Адама.

Брайан не знал, о чем она думает (конечно же, она не делилась с ним такими безумными фантазиями), но примерно представлял. Он погладил ее по руке, мокрой от слез.

— Ну ладно, ладно. Дело не в Руфусе, ты же знаешь. Джордж и в детстве был чудовищем.

— Ты тоже, я знаю.

— Он с таким удовольствием топил котят.

— Не рассказывай!

— Ну, их все равно надо было утопить. Нечего об этом плакать.

— Я все-таки думаю, что Розанов может ему помочь, — сказала Габриель, осушив слезы, — Ты ведь на самом деле не думаешь то, что ты про него сказал отцу Бернарду?

— Нет, конечно. Это я только твоему жуткому дружку так сказал!

— Я думаю, он совсем не из-за Джорджа приходил, а из-за Розанова.

— Это, конечно, большая разница.

— Джордж уважает Розанова, он его послушает. Ведь он тогда аж в Америку поехал, чтобы с ним повидаться.

— Не знаю, что у них там получилось, — сказал Брайан, — но они не очень-то плодотворно повидались. Может, Джордж когда-то и восхищался Розановым, но теперь, я думаю, он за него и ломаного гроша не даст. Беда Джорджа в том, что ему все сходит с рук. Он популярен, потому что людям нравятся злодеи. Гитлер, Наполеон, Сталин. Кто самый любимый король в Англии? Генрих Восьмой. Если бы Джордж попал в действительно серьезный переплет, может, это прочистило бы ему мозги. Или если бы все сговорились против него и действительно что-нибудь сделали бы, а не просто тешились пустыми разговорами, вроде «Джорджа пора линчевать!». И его точно линчуют рано или поздно, если он будет продолжать в том же духе. Вот тебе и коллективная ответственность.

— Нет, — сказала Габриель, — нет. — И добавила: — О боже!

Она часто так восклицала. Ее обуяла очередная ужасная фантазия. Джорджу, должно быть, невыносимо глядеть, как подрастает Адам. Чтобы прогнать эти мысли, она глубоко вдохнула, возвращая себе спокойствие и безмятежность. Она понимала, что ее жизнь лишена тревог, но осознавала это нечасто, только в такие спасительные мгновения бегства от действительности. Но в этом неподвижном воздухе был и страх. Она только надеялась, что Адам не читает ее мыслей. Однажды он сказал ей: «Не надо защищать меня от всяческих бед».

Сейчас она сказала:

— Как ты думаешь, когда Адам вырастет, может быть, он станет биологом или ветеринаром? Он так любит животных.

— Вряд ли, — ответил Брайан. — Он не вдается в детали, он никогда не станет рисовать биологический или анатомический препарат. Он любит животных по-другому — это часть чего-то другого, чего-то сентиментального, хотя нет, символического… этакой маленькой, странной религии…

Он не смог объяснить, хотя видел и чувствовал, что имеет в виду. Это все оттого, что Адам подменыш, странный, абсолютный мальчик; Брайан не мог вообразить Адама взрослым и не хотел представлять, как сын вырастет, начнет говорить басом, будет спать с женщинами. Может быть, это будущее нельзя себе представить, потому что его не существует. И Адам не растет. А вдруг сын так и проживет всю жизнь карликом с умом ребенка? И может быть, тут спутанные потаенные мысли Брайана, вытянувшись, соприкоснулись с потаенными спутанными мыслями его жены.

— Хорошо, что Том приезжает, — сказала Габриель. — Мы его теперь так редко видим. Как ты думаешь, может, он избегает Джорджа… или Алекс?

— Молодые люди всегда избегают матерей-собственниц.

— Я думаю, он нас забросил оттого, что Джордж к нему ревновал.

— Потому что Алекс так привязана к Тому? Бедный, обделенный Джордж. Вот, опять мы начали. Пойдем спать.

Брайан встал. Он сказал:

— Том… да… Том — вот он счастлив.

А ты — нет, грустно подумала Габриель.

Они пошли спать.


Брайан и Габриель Маккефри знали друг друга тысячу лет; они ходили в один и тот же дом молитвенных собраний Друзей[19], на одни и те же детские праздники, потом на одни и те же танцы. Брайан в юности был красив — молодой викинг. Габриель влюбилась. Потом влюбился и Брайан. Он не любил откровенных, распущенных девиц. Габриель была хорошенькая, тихая, застенчивая, пряталась за свисающими прядями волос. Обожающе глядела на Брайана. Брайан был разумный, серьезный юноша. Ему нужна была верная, правдивая, кроткая жена и открытая, мирная, простая жизнь. Время показало, что он выбрал правильно. Габриель и Брайан до сих пор любили друг друга, хоть и принадлежали к совсем разным человеческим племенам.

Брайан в отличие от своего отца и деда, чье квакерство было лишь данью сантиментам, относился к религии очень серьезно. Возможно, на него повлиял его «крестный отец», Уильям Исткот по прозвищу Ящерка Билль[20], весьма набожный человек, столп квакерства и кузен широко известного филантропа Мил-тона Исткота. Исткоты были богатой семьей (тоже с торговым прошлым), и Уильям рано вышел на покой, оставив адвокатскую карьеру и посвятив себя, подобно кузену, добрым делам. Брайан с Габриелью и Адамом ходил на молитвенные собрания каждое воскресенье. В Бога он не верил, но эннистонская община Друзей (то есть квакеров) относилась к этому спокойно. Загадка Божества была то же самое, что Внутренний Свет Души, а Путь Света означал Добродетельную Жизнь, в которой видение истины само собой вызывало добродетельные стремления. В этом и заключалась идеальная простота долга. Брайан думал, что он аскет, чистый сердцем. Он хотел вести Добродетельную Жизнь вместе с женой и сыном, но это оказывалось трудно. Брайан также хотел свершить какое-нибудь великое дело. (Габриель верила в его великое дело.) Но теперь уже было ясно, что ничего такого он не совершит. Он работал в эннистонском муниципальном совете, в отделе образования.

Брайану трудно было вести Добродетельную Жизнь по очень простой, но сокровенной причине. Он был эгоистом. Он делал, что хотел, и Габриель тоже делала то, что хотел он. Это началось очень давно, и Брайан думал (ошибочно, между прочим), что Габриель перестала замечать. Габриель хотела путешествовать. Брайан терпеть не мог путешествия, а хотел сидеть дома и читать. Они сидели дома и читали. Габриель хотела принимать гостей. Брайан считал, что светская жизнь — сплошное лицемерие. Они не принимали гостей. Брайан ел быстро, Габриель ела медленно. Обед кончался, когда Брайан заканчивал есть. Брайан часто раздражался, нередко гневался и, если был очень недоволен (хотя это случалось реже), замыкался от жены. Когда он так дулся из-за своего собственного дурного характера, его, как каленым железом, пронзала боль, он адски мучился, но все же не мог преодолеть в себе этой формы насилия. Адаму он своего гнева не показывал, но испытывал в отношениях с сыном жуткое неясное чувство собственной неадекватности и явную неуклюжую застенчивость, неловкость, мешавшую общению. Иногда ему казалось, что Адам это понимает и нарочно приносит ему оливковые ветви, мелкие трогательные ободряющие знаки привязанности; Брайан обнаруживал, что принимает их неловко, будто к нему снисходят. Он желал других женщин со страстью, которая изумила бы Габриель, знай она об этом, но эту слабину ему удавалось держать под контролем. Кое-кто говорил, что внутри Брайана сидит Джордж и просится наружу, но до сих пор это гипотетическое присутствие никак не проявлялось.

Габриель осознавала обиды, но не заостряла внимание на них. Если не считать эгоизма Брайана, перед которым она молча капитулировала, прощая, но не забывая, главной ее обидой было то, что она никогда ничему не училась и, дожив до тридцати четырех лет, ничего не знала. Брайан изучал социологию в Эссексском университете. Габриель год проучилась в колледже на секретаршу и начала думать, что, может быть, все-таки стоит пойти в университет, но тут ее постигло замужество. Кто и что она теперь? Жена Брайана, мать Адама. Сравнивая себя со Стеллой или Алекс, она ощущала себя ненастоящей. Она была «из бедных Боукоков», из породы бедняжек, лишенных житейской хватки. Ее отец, муниципальный инженер из южной части Лондона, умер. Она ладила с матерью и братом, но они тихо-мирно переехали в Канаду, когда брат женился, и теперь ее даже не волновало, что они терпеть не могли Брайана. Габриель знала, что ей важно быть до известной степени довольной жизнью и собой, и твердо решила не превращаться в недовольную жизнью женщину. Она сделала свой дом своей крепостью, где укрывалась от бед и была довольна своей невидимостью. Она не скиталась, израненная в боях и бездомная, наподобие Стеллы с Джорджем, чьи злоключения завораживали и пугали ее. Она была совсем не такая, как они. Рано утром, наполняя чайник чистой холодной водой, чтобы вскипятить чай, Габриель ощущала свою невинность и свежесть. Одно из свойств своей внутренней крепости она позаимствовала у Адама — что-то вроде анимизма, ощущение, что у всего — не только у мух, которых следовало ловить и выпускать в окно, у мокриц, которых надо было аккуратно относить в сад, у пауков, чье право на углы было неприкосновенным, но и у вилок, ножей и ложек, чашек, тарелок и кувшинов, и башмаков, и бедных носков, оставшихся без пары, и пуговиц, которые, если их недолюбить, могли пропасть, — у всего есть жизнь, собственное бытие, дружелюбие, права. Все они стали продолжением ее существования, как были продолжением его существования, и в этом общем бытии, как в уязвимом, обширном теле, она тайно сливалась с сыном.

Родня в целом, хоть и называлась «ее» родней, значила для нее меньше. Габриель восхищалась Стеллой, завидовала ей и жалела ее. Алекс ее раздражала, интересовала и вызывала симпатию. Габриель была привязана к Тому, вызывавшему у Брайана такие смешанные чувства, но не давала воли этой привязанности — боялась, что Адам обидится и возревнует, пусть даже самую малость. В целом она считала Тома простой душой, блаженно безобидной. Она, как и Брайан, завидовала благодушию Тома, но ради Адама, а не ради себя самой. Будет ли Адам благодушным в двадцать лет? Она в этом сомневалась. Доживет ли Адам до двадцати? Джордж был отдельной проблемой. У Габриель возникали странные фантазии, связанные с Джорджем. Эти фантазии воплотились в случае, происшедшем несколько лет назад. Габриель сидела в саду Дианы, у Купален, в компании знакомых, разговор зашел о Джордже, и кое-кто (в частности, миссис Робин Осмор и Антея Исткот, тогда еще школьница) высказался о нем нелицеприятно. Вдруг появился Джордж — он, без сомнения, слышал их беседу, и они умолкли. Когда он пошел прочь, Габриель почувствовала, что обязана вскочить и побежать за ним. Она догнала его как раз у выхода из Института на улицу. Коснулась его руки и сказала, краснея:

— Я ничего не говорила против тебя, я не думаю о тебе ничего плохого.

Джордж улыбнулся, слегка поклонился и ушел. Встретив его затем в компании, Габриель по глазам поняла, что он помнит о той значительной встрече. Габриель уже жалела о том, что теперь ей казалось неразумным порывом, и не рассказала о нем Брайану. Ее слова даже не были правдой. Она думала о Джордже плохо. А теперь она создала меж ними тайную связь, словно их связали невидимой веревкой, и Габриель иногда чувствовала, как Джордж ехидно, злобно, едва заметно эту веревку подергивает. В сердце у Габриель был уголок — маленький, совсем крохотный, — где таилось убеждение, по-видимому, распространенное среди эннистонских женщин, что она, и только она, может спасти Джорджа от самого себя.


Алекс вставила ключ в дверь Слиппер-хауса. Было одиннадцать часов того же вечера, когда Брайан и Габриель приходили с визитом. Дверь открылась, послышался сырой древесный запах. Внезапно испугавшись чего-то, Алекс нашарила выключатель, вошла, закрыла и заперла за собой дверь.

Слиппер-хаус, построенный в двадцатых годах эксцентричным отцом Алекс, Джеффри Стиллоуэном, известен немногим местным ценителям как жемчужина ар-деко. Он относится примерно к тому же периоду, что и Эннистонские палаты. Дом с закругленными углами, округлыми окнами в стальных рамах и некрутой покатой крышей из зеленой черепицы построен из бетона, когда-то белого, а теперь грязно-пятнисто-серого. Над входной дверью надстройка в ассирийском или египетском стиле, когда-то выкрашенная в зеленый и коричневый цвета. В двери овальное витражное панно с очень прямыми стилизованными красными тюльпанами. На верхней лестничной площадке еще один витраж с цветами, а в гостиной — большая стеклянная ширма с изображением аэроплана среди облаков. Кроме нее в гостиной помещается подоконный диван, очень скользкий, с резными подлокотниками, подушки того же периода, что и дом, с волнистыми серо-зелеными узорами, большое красивое зеркало с вырезанным в стекле изображением фонтана и столик со стеклянной крышкой и металлической арабеской вместо ножки. Стоящий в гостиной однотонный пухлый гарнитур цвета овсянки — диван, канапе и кресло — принадлежит к той же эпохе, и комплект высоких лиловых ваз, расставленных там и сям, — тоже. Дом обставлен скудно, часть мебели составляют причудливые бамбуковые предметы, созданные Алекс в «творческий период». Полы были выполнены из совершенно исключительного светлого паркета, с рисунками, выложенными из разных пород дерева. Отсюда и название дома[21] — Джеффри Стиллоуэн запретил ходить по нему в обычной обуви и требовал, чтобы все приходящие надевали мягкие шлепанцы, и у двери до сих пор стоял установленный им ящик с разноцветными, разноразмерными шлепанцами. Горожане, однако, — по-своему восприняли странное имя, в котором им слышалась неопределенная непристойность, словно так звался какой-нибудь восточный шатер или сераль, тайный дом разврата, где содержались экзотические женщины.

Брайан не очень ошибся, сказав, что Алекс ходит в Слиппер-хаус медитировать. Ей нравились пустота, простор, незагроможденность по контрасту с массой вещей и разных сувениров, заполнивших большой дом. Когда-то она здесь баловалась живописью, лепила фигурки из глины и папье-маше и раскрашивала их, словно пестрых ярких индийских божков. В молодости она рисовала акварелью и, когда Алан ушел, вернулась, как она думала, к карьере неудавшейся художницы. Маленькая студия рядом с кухней до сих пор была завалена красками и кистями, давно заброшенными. Алекс на миг заглянула туда, когда проходила по дому, чтобы включить свет. Каждый шаг заставлял ее вздрагивать от суеверного зловещего предчувствия и одновременно наслаждаться одиночеством.


Алекс давно отошла от методистской религии, в которой ее воспитывали, но религиозное чувство в ней осталось, извратившись в некое подобие анимистической одержимости. У Адама было похожее странное восприятие мира, но в его пантеизме была невинность, быть может унаследованная от первобытной положительной невинности, заставившей столь многих мыслителей поверить в переселение душ. Мир оживал вокруг Алекс, но какой-то испорченной, невротической жизнью, окончательно искажая творческие порывы, с которыми она так нерешительно заигрывала. Вещи словно являлись и пропадали, развоплощаясь со злобным ехидством. Некоторые походили на мелких зверьков или, наоборот, были живыми, но неловкими, как вещи: падали, смешивались, толкали друг друга и катились в разные стороны. Может быть, раскрашенные идолы, которых ранее Делала Алекс, были тщетными попытками умиротворить эти крохотные злобные божества: так принимают гомеопатию, надеясь одолеть недуг. Тут были мелкие веще-твари, что прятали вещи, мышиная возня по углам, прекращавшаяся, стоило Алекс туда взглянуть; были плотские тени, от которых она отшатывалась и которые исчезали, стоило ей шевельнуться. Она всегда коллекционировала вещи, но теперь они словно постепенно ополчались на нее, начинали жить своей жизнью. В каком-то смысле она понимала, что «это все чепуха», и боялась, но не слишком сильно. Соучастие в этом таинственном процессе вызывало дрожь восторга и было сильнее страха.

Утечка бессознательного в окружающий мир — словно злые духи расхищают жизненные силы — связалась в мозгу Алекс с Руби, что расстраивало ее еще больше. На самом деле она не думала, что Руби нарочно прячет вещи и потом опять их находит, но Руби словно стала человеческим лицом знакомого и привычного Алекс мира, обратившегося против нее. Алекс не могла себе представить, как будет жить без Руби, если та вдруг возьмет да уйдет. Тут Руби казалась ей неузнанной ранее защитой против сгущающихся сил. С другой стороны, если Руби хочет некоего переворота, в результате которого ее наконец признают равной, хочет, чтобы ее хозяйка заключила с ней новый союз, совершенно отличный от прежнего, — это немыслимо для Алекс, это было бы окончательным разрушением смысла и порядка. Хозяйка и служанка никогда не обменивались знаками дружбы, признания, что облегчило бы такой переход. Это невозможно. Алекс будет сопротивляться до последнего вздоха.

Алекс обошла дом, закрывая ставни: ее пугали темные блестящие окна Слиппер-хауса. Как знать, вдруг снаружи в них заглядывают неизвестные твари… На внутренней стороне ставень давным-давно молодой эннистонский художник Нед Ларкин (находка Джеффри Стиллоуэна) в пастельных тонах изобразил пасторальные садовые сцены. Сад на картинах отдаленно напоминал белмонтский — гинкго, ель, медные буки, березы, ныне подобающим образом ушедшие в прошлое, вдали виднеются Белмонт и Слиппер-хаус. В гостиной подобным же образом были представлены члены семьи — в старинных костюмах, в причудливых позах, в слабом золотом свете давней поры. Джеффри Стиллоуэн, светловолосый, моложавый, сидел, читая книгу, прислонив к колену теннисную ракетку. За ним стояла его жена Розмари, раскрывая белый зонт. Алекс тоже присутствовала, маленькой девочкой, с какими-то цветами в руках. И стройный, красивый золотоволосый юноша, старший брат Алекс, убитый на войне, — от него осталась лишь тень, оттенок, Алекс почти не вспоминала о нем — разве что при виде этой картины. Алекс отвернулась. Слиппер-хаус жил в прошлом, медитационный зал Алекс был машиной времени; но столь желанное прошлое было чуть надушенной атмосферой, которую не могли всколыхнуть досужие взгляды отдельных людей.

Однако сегодня ее тяготили мысли о других людях, и она не могла достичь нужного для ее одиночества состояния — нервозной отстраненности от жизни, неопределенности помыслов. Рыская по дому, как обычно во время своих тайных ночных визитов, она стала думать о Джордже. Она думала, придет ли Джордж к ней поговорить, как когда-то. Она каждый день чувствовала крохотные подвижки, все больше отдаляющие Джорджа. Быть может, так ощущается старость — непостижимая, но в то же время близкая. Алекс потеряла Джорджа и вновь нашла его. Придет ли он к ней теперь? Женщина, проститутка, с которой, как говорили, у него «связь», имела какое-то отношение к Руби. У Руби было много знакомых и родственников, и Алекс не нравились эти связи между вещами, которые не должны бы иметь ничего общего между собой; они слишком хорошо укладывались в картину зловещего заговора, словно сплетая пагубную сеть. Быть может, Том отдалялся от нее именно для того, чтоб избежать этой сети. Алекс любила Тома; не больше всех — больше всех она любила Джорджа. К Брайану она почти не испытывала чувств. Женщины были чужачками: Габриель с ее вислыми волосами и бумажными носовыми платками, Стелла, такая умная и так плохо влияющая на Джорджа. Адам ее тревожил — он был ей так близок и в то же время недоступен.

И еще один человек не шел из беспокойного ума Алекс этой ночью: Джон Роберт Розанов. (Алекс только притворилась, что не расслышала, когда Габриель назвала его имя.) Алекс была поверхностно знакома с Джоном Робертом, когда он был молод (он был старше ее), уже отчасти знаменит и уже не жил в Эннистоне, но спускался с эмпиреев университетского мира навестить мать, все еще обитавшую в нашем городе. Родители Розанова (его дед был русский эмигрант) были небогаты и жили в бедном квартале, в районе под названием Бэркстаун, вдалеке от тенистого Виктория-парка. Однако Розановы были методисты (отец Джона Роберта женился на местной девушке) и ходили в ту же церковь, что и семья Алекс (в Друидсдейле, возле общинного луга), поэтому были шапочно знакомы. Джеффри Стиллоуэн, который как прихожанин участвовал в разного рода благотворительных начинаниях, знал отца Джона Роберта. Алекс смутно припоминала, что видела Джона Роберта мальчиком, потом юношей. Она никогда не интересовалась им, в частности потому (снобизмом она не страдала), что чувствовала к нему физическое отвращение. Потом, когда (после выхода его первой книги «Логика и сознание») он оказался «гением» и стал обретать все большую известность как один из «молодых философов», эннистонцы взяли моду хвастаться им, упоминая между делом, что знали его всю жизнь. Алекс, которой тогда было девятнадцать, тоже позволила себе это маленькое преувеличение и привлекла внимание одной из своих подруг, Линды Брент, с которой вместе училась в пансионе. В это время Линда уже училась в университете и пришла в восторг, узнав, что Алекс по правде знакома с Джоном Робертом Розановым. Алекс, продолжая хвастаться, пригласила Линду погостить, обещая предъявить знаменитость. Мать Алекс, которой та совсем не знала — еще одна чужачка, — умерла незадолго до того, и Джеффри Стиллоуэн жил в Белмонте. Линда приехала. Организовали небольшой прием и пригласили Джона Роберта. («Он не придет», — сказал Десмонд, брат Алекс. «Придет, с радостью придет», — ответил Джеффри, не сомневаясь в собственной значимости.) Он пришел, и Алекс представила его Линде. Линда, конечно, немедленно влюбилась в него, игнорируя красавчика Десмонда. Алекс было смешно. Ей стало не до смеха, когда удивительно немного времени спустя она прочитала в газетах, что пресловутый молодой Джон Роберт Розанов, за которым гоняется столько умных молодых девушек, вскорости должен обвенчаться с мисс Линдой Брент. Алекс так и не простила обоих. Более того, она пришла, как поняла потом, в состояние временного умопомрачения. Она сама безумно влюбилась в Джона Роберта Розанова. Зачем, о, зачем она познакомила этого замечательного человека с Линдой? Исключительно из глупого тщеславия. Зачем она так хитроумно нанесла себе такой страшный вред? Почему ей не хватило ума и творческого воображения взрастить этого необычного мужчину? Ведь, по справедливости, он принадлежит ей. Это она должна была стать его женой!

Она увиделась с Розановым лишь позже, когда Линда, словно за что-то извиняясь, посетила Эннистон вместе с мужем, а к тому времени Алекс уже была обручена с очаровательным, всеми любимым Аланом Маккефри и полностью оправилась от временного помешательства. Розановы уехали в Америку, где Линда впоследствии умерла, оставив дочь, с которой, по слухам, Розанов никогда не ладил. Дочь вышла замуж за никому не известного американского ученого по фамилии Мейнелл; она умерла, и он тоже то ли исчез, то ли умер, оставив ребенка, маленькую, никому не интересную девочку, о которой уже упоминалось и которой, кажется, Розанов интересовался еще меньше. Розанов вернулся ненадолго в Англию и преподавал в Лондоне, где у него учился Джордж Маккефри. Потом философ вернулся в Америку, и Джордж последовал туда за ним — эту поездку Брайан и назвал неудачной. Алекс не виделась с Розановым, пока он жил в Лондоне. У нее были свои проблемы, и она пыталась скрыть, что несчастна. (Она, как и Джордж, терпеть не могла «терять лицо».) Алан бросил ее и жил в Эннистоне с Фионой Гейтс. Потом, когда Фиона заболела, Алекс решила забрать Тома — ей всегда хотелось его заполучить. Все это время образ Джона Роберта, которого Алекс так живо представляла себе в припадке безумного раскаяния, мирно спал в тайниках ее души. Не более чем отпечаток, призрак прошлого, отголосок, бледная тень человека, который больше не имел к ней никакого отношения. Этот двойник зашевелился и начал расти в ее воображении при вести о том, что Джон Роберт Розанов возвращается в Эннистон. Зачем он возвращается? Возможно ли, что ради нее?


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE