A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Ты здесь не чужой — Добровольный помощник. Глава 1 скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Ты здесь не чужой

Добровольный помощник. Глава 1

С мальчиком к ней вернулась надежда, на какую Элизабет уж и не надеялась. Семь недель подряд он навещал ее. Неуклюжий подросток, тоже, должно быть, одинокий, любознательный и совершенно не приспособленный к жизненной борьбе, никого не станет топтать. Мальчик приносил с собой блокнот и карандаши, спрашивал, что ей нарисовать. Все стены уже увешаны набросками: лес позади его дома, вид из окна этой самой комнаты, но по большей части — автопортреты, вначале, возле зеркала, довольно условные, дальше более выразительные, и если пройти вдоль стены, видно, как глаза на рисунке становятся меньше, лоб — выше, как умело художник растушевывает линии. В неделе появилась вершина, кульминация. Часами Элизабет сидела, готовясь к разговору, перебирая вопросы, которые хотела задать, и вновь забывая про них, словно нервная мать, когда мальчик возвращался.

Из окна был виден закат над гаванью. С востока на небо наползала туча, синие волны потемнели, лишь узкая бледная полоса света еще тянулась на горизонте поперек Атлантики. Близится время ужина. Пройти по мощеному коридору, мимо комнат, где живут такие же, как она, постояльцы, в столовую, а там кухарка Марша приветливо махнет рукой, Элизабет займет привычное место за столом и примется за пищу, полную крахмала. Бывает ли такая вещь, как глухой гонг? Если бывает, то именно такой гонг призывает на ужин обитателей Брюстерского пансионата организованного проживания в Плимуте каждый вечер ровно в половине шестого. Услышав этот негромкий звон, Элизабет отходит от окна в глубь комнаты, накидывает кардиган, надевает тапочки и пускается в ежедневное путешествие.

Когда она часом позже возвращается в комнату, в белом бумажном стаканчике на тумбочке уже дожидаются таблетки примидона, оставленные здесь, как всегда, нянечкой Джудит. Более двух десятилетий Элизабет Майнард делала все, как велено, и голос Эстер, причинивший ей столько бед, доносился до нее лишь изредка и еле слышно. Есть чем гордиться, говорит она себе, всю жизнь положила на то, чтобы чего-то не допустить. Но в последние недели, как она ни старалась, при визитах Теда наступали такие моменты, когда лекарство брало верх и время растягивалось бесконечно. Этот мальчик напомнил ей обо всем, что она утратила. Элизабет хотела бы поближе узнать его, узнать как личность. Разве она многого просит? Небольшая передышка только на пользу пойдет, прикидывает она, пряча таблетки подальше в ящик тумбочки.


— Оставь ее на хрен, слышишь? — орет снизу старший брат, а Тед все еще стоит перед дверью в комнату матери, безнадежно повторяя: — Ты не спишь? Ты не спишь?

— Чтоб через двадцать секунд был в машине, или пойдешь пешком! — кричит Джон из кухни. Тед пытается повернуть ручку, но дверь, как всегда, заперта. Надо бы посмотреть, как там мама, но время истекло. Он бежит в комнату за портфелем и скатывается вниз по лестнице.

В машине брат запускает на полную громкость диск «Ярости против машины» [ Rage Against the Machine — американская рок-группа, популярная с начала 90-х гг ], автомобильные кресла подрагивают. Не снижая скорости, он проносится мимо двух стоп-сигналов и всю дорогу до самой школы молчит. На парковке Тед надвигает на голову наушники, и мелодичный голосок британской рок-звезды помогает забыть обо всем: «Она шествует в красе подобной ночи ла-ла-ла, ла-ла-ла». Он поднимается по ступенькам под напев, в котором никак не удается разобрать слова, что-то насчет Мэрилин, и наконец уже в коридоре — те самые строки, он ждал их с самого начала: «Я меч-та-аааю увидеть мою героиню… Я мечта-аа-аю увидеть мою героиню». Голова плывет, голос взмывает все выше, какое блаженство… чьи-то пальцы хватают его за плечо, губы мистера Ананьяна шевелятся: «Выключи немедленно!»

Нажимает на «стоп», щелчок громко отдается в ушах.

— Последний раз предупреждаю.

Двадцать с лишним старшеклассников сгорбились за партами из темного пластика, сорок пять минут высшей математики, ни малейшей надежды увидеть Лорен Дженкс. Становится тошно.

— Боже мой! — восклицает Тед как можно искреннее. — Я же тетрадь забыл! Я мигом! — И вылетает обратно в коридор, мчится прочь, слышит, как захлопывается за его спиной дверь.

— Молодец! — Стиви Пайпер выскакивает ему навстречу из кабинета химии, одобрительно поднимает вверх большой палец. -Приходи сегодня на вечеринку, чел: предки Фебы Дэвидсон отвалили из города.

— Само собой, — откликается Тед, пробегая по коридору к кабинету рисования. У Лорен сегодня «рисунок с натуры». Он заранее боится, что она заметит, как он караулит под дверью класса, хотя и догадывается: она давно уже знает, что он подглядывает за ней, уже много недель, с тех самых пор, как в начале семестра Лорен перешла в их школу.

Миссис Теодопулос выставила на мольберте перед классом фотографию собаки и тычет указкой, требуя обратить внимание на уши. Ученики {все сидят спиной к Теду) мажут угольками по бумаге, выводят уши. Лорен во втором ряду: линялый оранжевый кардиган, растянутые карманы не застегнуты, косая полоса света падает ей на плечо, над ухом блестит прядь коротких темных волос, сережек нет. Теду нравится, что девушка не носит кольца и бусы, не пользуется косметикой. У нее такие большие глаза, она выглядит лет на десять старше его, словно живет уже в пятый раз и все в мире видела, а теперь по какой-то таинственной причине (плохая карма, например) вынуждена повторять жизнь заново в старшем классе средней школы. Вечером, сидя в своей комнате и с сожалением вытесняя из сознания ее образ, чтобы поискать в Интернете более примитивные картинки, Тед размышляет: ей бы, наверное, хотелось поделиться с кем-нибудь своим опытом, каково это — побывать в столь отдаленных местах и возвратиться. Редко, очень редко он позволяет своему воображению раздеть девушку, и тогда Лорен непременно оказывается сверху, выгибает спину, плотно зажмурившись, а на лице ее такое выражение, будто она припоминает что-то из прошлого, однако под конец открывает глаза, опускается ниже, приникая к нему, они глядят друг другу в глаза, он подымается ей навстречу, целует, взрывается.

Оттуда, где он стоит, напряженно думая о ней, не видно, как Лорен справляется с собачьим ухом. Он прислоняется головой к стеклянной двери, пытаясь разглядеть хотя бы профиль, руку, рисунок, и при этом упускает из виду миссис Теодопулос, которая грозно несется по проходу, как боевая колесница, выставив вперед указующий перст. Учительница уже приблизилась к двери, ученики поворачивают головы ей вслед, наблюдая, забавляясь, но тут и Тед замечает ее. Сердце пропускает один удар.

В ужасе он разворачивается и обращается в бегство.

Забравшись на галерею третьего этажа, он смотрит через двор в окно класса и снова видит поверх могучего плеча миссис Теодопулос два первых ряда в кабинете рисования. Приятельницы Лорен уже несколько недель назад при виде Теда начали хихикать, так что нет больше смысла прикидываться. Он смотрит на нее в открытую. Ну же, смейтесь, думает он, смейтесь надо мной, я жалок, я уродлив, я безнадежен, плюньте на меня, закатите глаза, издеваясь, скажите, что в жизни бы не согласились даже притронуться к такому, как я, лучше с обезьяной переспать, ну же, скажите мне это в лицо.

Вроде бы никто не смотрит в его сторону. Чертят что-то, сами еще не проснулись, ленивые, расслабленные тела. Первый урок.

И вдруг Лорен на мгновение отрывается от мольберта, смотрит в сторону и замечает Теда. Улыбается ему. Точно, улыбается. Лорен Дженкс узнала его с тридцати ярдов и улыбнулась — ему ли, над ним ли смеясь, об этом он не смеет даже задумываться. Изобразил хладнокровие, помахал небрежно и пошел себе прочь. Решено: сегодня же подойдет с подносом к ее столику, и пусть ее чертовы подружки хихикают сколько угодно.

Нужно привести в порядок нервы, пока не наступил обеденный перерыв.

Спрятавшись в туалете, он попытался сосредоточиться на истории битвы при Шайло[ Битва при Шайло (1862) — одно из сражений Гражданской войны в США ], но быстро сдался и представил себе, как четыре обнаженные блондинки лижут его тело — явно недостает оригинальности, но, по крайней мере, сделал дело, получил облегчение и впервые за все утро вздохнул свободно.


К моменту пробуждения краски сделались более живыми: винного и золотого оттенка завитки на восточном ковре, полоса зари на целомудренно-голубом небе. Накинув халат, Элизабет вернулась на привычный наблюдательный пункт возле окна. Солнечный свет слоями ложился на заиндевелую траву во дворе. Такой же чистый свет осеннего утра струился на лужайку перед больницей на побережье Коннектикута, где Элизабет провела целый месяц за год до того, как они с Биллом поженились. Воспоминания с небывалой легкостью возвращались к ней нынче.

По воскресеньям он приезжал из Кембриджа в стареньком «линкольне», доставшемся от отца. Они гуляли на утесах, с которых открывался вид на Лонг-Айленд. Билл такой нервный, чувствительный, обожал книги. Тоже вырос в Новой Англии, в семье, отпавшей от Епископальной церкви, его тоже воспитывали на идеях свободы совести, родители сдержанно вздыхали над «Нью-Йорк Тайме» и спасение — если таковое вообще существует — связывали с надеждами на реформу, а не с искуплением. Они с Биллом любезничали часы напролет, вежливо обходя молчанием причины, приведшие Элизабет в больницу, — небольшие провалы, как называли это родители, она то забывала, где находится, то слышала голоса, но такое случалось реже. Билл заканчивал в Гарварде аспирантуру по социологии, рассказывал о своей работе. Познакомились они на семинаре, а семестр спустя Элизабет взяла в Рэдклиффе академический отпуск. Тогда родители еще надеялись, что она вернется в колледж.

Когда курс лечения подошел к концу, Билл пришел посоветоваться с ее врачом. Элизабет, скверная девчонка, подслушивала под дверью. «Некоторая неуравновешенность», — сказал психиатр. Почему? Был ли врач сексистом, полагал, что ее недуг сводится к истерии или же, добрый человек, угадал, что значит для нее Билл, и позволил состраданию взять верх над медицинскими соображениями? Билл хотел знать, можно ли им все-таки пожениться, а доктор в ответ спросил, любит ли он свою невесту. Никогда в жизни Элизабет не чувствовала себя такой счастливой, как в тот момент, когда Билл, не раздумывая, ответил: «Да». «Так женитесь на ней», — посоветовал врач.

После свадьбы они поселились в летнем домике ее родителей неподалеку от Плимута, в домике-шкатулочке у реки, где ее бабушка с дедушкой прожили всю свою жизнь. Считалось, что это всего на год, пока Билл допишет диссертацию. За жилье платить не надо, а в Кембридж он ездил всего два раза в неделю. Ей-то, помнится, не хотелось даже ненадолго поселяться на отшибе от города, в том доме, где прошло немало месяцев ее детства, в доме, который три столетия принадлежал той или иной ветви ее рода. Прошлое так давило здесь на нее, что для будущего не оставалось места. Билл поставил письменный стол в гостиной, возле радиоприемника — высотой четыре фута, красное дерево — на нижних полках которого обрастали пылью старые долгоиграющие пластинки Бетховена и Малера. Устраиваясь после обеда с книжкой на диване, Элизабет тщетно пыталась избавиться от воспоминания о том, как в летние грозы бабушка садилась подремать в кресле напротив.

Перед свадьбой они говорили о детях — оба мечтали поскорее ими обзавестись. «Трудно вам придется», — предупреждала мать, они ведь только начинают совместную жизнь, и у Билла пока нет работы. Однако Билл не хотел ждать. Она забеременела, оба были счастливы. Это казалось гарантией посущественней брачных обетов. Будущее становилось предсказуемым.

— Прекрасное утро. — Миссис Джонсон просовывает в дверь голову. Все эти годы она возглавляет Плимутский пансионат. Добрая рыжеволосая женщина, охотно обсуждает с Элизабет прочитанные книги. — Не забудьте: у вас сегодня посетитель.

Элизабет улыбается. Миссис Джонсон спешит дальше по коридору, а взгляд Элизабет возвращается к гавани. На таком расстоянии фигурки людей кажутся крошечными, мчатся по волнам, прогибаются под ударами ветра. Яхты качаются в заливе, хромированные мачты ритмично подрагивают, словно стрелка метронома. Солнечный луч играет на воде. Все дышит движением.

— Почти четыреста лет прошло с тех пор, как наша семья высадилась на этом берегу, — так начала Эстер свой рассказ. Голос ее сегодня стал звучнее, слегка вибрировал.

— Поехали! — вздыхает Элизабет, усаживаясь в кресло. — Пой свою песню! — Если удастся изобразить равнодушие, разговор пройдет гораздо легче. Любая слабость становится мишенью для лютых стрел собеседницы.

Какая прекрасная пора, пора страданий! Войны из-за принципа, скудные выгоды. А станки! Детские ручки, ножки, глазки, окровавленные, изувеченные во имя прогресса. Изнасилованные рабыни, головы мальчиков-солдат, раздавленные, точно яичная скорлупа. Может, священник позволит нам сплясать для тебя, Элизабет, нежный цветок, выросший из семени зла. А что ты сделала, чтобы это исправить? Думаешь, богов умиротворят твой загородный клуб, папочка у девятой лунки, темные руки, смешивающие для мамочки коктейль? Скажи еще -джаз!

— Тоже мне, историк! — фыркает Элизабет, пытаясь взять реванш. — Все на свете перепутала. — Давненько она не решалась на такие вылазки, но сегодня ей хватает сил для борьбы.

— Я и забыла, — отвечает Эстер. — Ты же всегда цеплялась за книги, за вычитанные из них «факты». И чем они тебе помогли?

Элизабет громко смеется.

— Знала бы я заранее, какая ты жестокая! И тогда что? Отказалась бы от моей помощи?

— Разве ты помогла мне?

Воспоминание возвращается: схватки начались утром, на второй день ставшего знаменитым бурана 1978 года. Дороги обледенели, засыпаны снегом, полиция остановила дорожное движение, «скорая помощь» не может выехать. Она лежала наверху, в старой спальне бабушки и дедушки, той, что в передней части дома.

Часами Элизабет старалась регулировать дыхание, лежа на высокой постели, мучаясь, цепляясь за Билла. Схватки усилились, мать успокаивала, велела быть сильной. Элизабет молила — врача, лекарство, хоть что-нибудь, чтобы приглушить раздирающую боль внизу живота. В краткие мгновения отдыха она открывала глаза, и со стены спальни на нее смотрела вереница умерших предков, дагерротипы тощих женщин и обезьяноподобных мужчин, неподвижно замерших в черных воскресных костюмах, словно перед встречей с Создателем. Когда ребятишками они приезжали к бабушке с дедушкой, Элизабет и ее брат пугали друг друга, перечисляя родственников, померших в этих самых комнатах. Теперь фотографии ожили, добродетельных предков оскорбляло ее унижение. Элизабет кусала подушку, пот лился градом. Час за часом, врача все нет. В соседней комнате Билл перешептывался с родителями: нельзя везти ее в больницу, дело зашло чересчур далеко, дороги ненадежны.

В шесть часов отключилось электричество, дом погрузился в темноту. Мир сводился к реву ветра, качавшего деревья во дворе, да к этой пронзительной боли. Отец зажег свечи, поменял батарейки в радио. Снег все валил. Внизу слушали новости: сотни машин застряли на шоссе. Диктор вновь посоветовал всем оставаться дома.

Мать принесла воды, обтерла ей лицо и грудь. В тени шевелились призраки. Где-то после полуночи (роды длились уже пятнадцать часов) мать ушла поискать чистые полотенца. Элизабет осталась лежать одна на пропитанной потом постели, Билл кипятил воду на кухне, отец, дозвонившись до больницы, что-то орал в трубку, снег засыпал уже и оконное стекло, внизу живота рвалась плоть, весь пах в крови. В висках сильно стучало.

Сердце билось неровно. Должно быть, она умрет.

И тогда при свете свечи она впервые увидела Эстер — там, в дальнем конце старинной, странной комнаты с низким потолком. Черное платье и чепчик, лет тридцати, а на вид все пятьдесят, некрасивая, блекло-серые глаза. Эти глаза видели все. Несколько столетий назад, зимней ночью, она корчилась на этой же самой постели. Муж уехал торговать на реку Коннектикут, с ней была сестра, трем малышам велели не плакать, и они тихонько всхлипывали в соседней комнате. Двадцать часов длилась агония. Этой женщине ничего не надо было объяснять, вся ее жизнь сводилась к строке из письма одного мужчины другому. Эту фразу Элизабет заучила наизусть с того самого лета — тоже в прошлом — когда дед, разбирая бумаги своих предков, зачитывал внукам вслух их переписку; «С прискорбием сообщаю, что Эстер умерла, подарив мне сына».

Элизабет в ужасе уставилась на темную фигуру в углу; она бы закричала, но боялась, что родители и Билл примут ее за помешанную. Медленно, молча Эстер подошла к постели. Холодная рука коснулась лба роженицы. Элизабет прикрыла глаза. Она чувствовала, как Эстер просунула руки между ее ног, подхватила головку младенца. Еще одно, последнее усилие. Когда она приподнялась и открыла глаза, младенец оказался синим. Пуповина дважды обмоталась в утробе вокруг его шеи и натянулась, удушила малыша в момент появления на свет.

Билл вошел в спальню первым. В первое мгновение, прежде чем здравый смысл, сострадание или супружеский долг обязали его отбросить подозрения (значит, так и не поверил до конца, что она здорова), он глянул на Элизабет так, точно она и была убийцей. Она заторопилась объяснить, что тут произошло. Разве у нее был другой выход? Эта женщина явилась к ней, вытащила дитя, но пуповина, должно быть, давно обмоталась, уже много недель назад… Родители заплакали, Билл закрыл лицо руками. Рано утром акушерка добралась-таки до их дома и перерезала пуповину.

— Нет, ты мне не помогла, — громко говорит Элизабет, сидя в кресле у окна. — Ты мне не помогла.

Слава богу, та не отвечает.

И, слава богу, все краски в ее комнате вновь оживают, играют на свету, и голубой воздух, и голубой океан пульсируют в ожидании нового рождения. Она не принимает лекарства, морок миновал. Скоро придет Тед.


Ближе к вечеру она слышит его голос снизу, у столика дежурной сестры. Нянечка Джудит принесла ей пирожные «Пепперидж фарм», как она и заказывала, а от ланча остался сок. Элизабет приготовила два стакана.

Вот он уже стучит в приоткрытую дверь.

— Привет, миссис Майнард!

Миссис Джонсон каждый год посылала заявку в программу социальной помощи, приглашала старшеклассников, и каждую осень один-два человека записывались добровольцами, регулярно навешали кого-то из «подходящих» обитателей санатория, но до Элизабет очередь никогда не доходила, пока не появился Тед.

На нем синяя лыжная куртка, впервые надел. Темные завитки волос падают на высокий дутый воротник. Мороз оставил красные пятна на его щеках.

— Ты очень красивый, — делает комплимент Элизабет.

Мальчик бросает поспешный взгляд через плечо в коридор и опускает глаза.

— Вот и хорошо, — бормочет он.

— У нас пирожные есть. Будешь?

Он проходит в комнату, сбрасывая с плеч рюкзак. Элизабет протягивает тарелку. Тед берет три «Милано».


— Ух ты, — замечает он. — Вы все мои картинки повесили. За неделю управились?

— Сняла со стены эти невыносимые акварели и расчистила место. Портреты мне нравятся. Хорошо получились.

— Как прошла неделя? — спрашивает гость.

Смешно сказать, та маленькая брошюра, которую Теду выдали, когда он подписался на благотворительную программу, предостерегала: не следует задавать такой вопрос постояльцам пансионата, ибо для них каждая неделя ничем не отличается от предыдущей и последующей, и лучше сосредоточиться на чем-то позитивном. Чушь собачья, решил Тед, эта старуха прожила свои семь дней не хуже любого другого.

— Сплошной кошмар , — расплывается в широкой улыбке Элизабет. — Глэдис Штейн чуть не испустила дух посреди турнира по бриджу. Ее Дикки Минтер довел, все болтал насчет Муссолини.

Тед научился смеяться над ее шутками, хотя не всегда понимал, в чем тут соль.

— А как еда?

— Свежие полуфабрикаты.

И они дружно захихикали — два приятеля, старая шутка.

— Есть идея, — заговорил Тед. — Чем снова мне браться за карандаш, поедем прогуляемся. Вы не против?

С тех пор, как родители умерли, только Джинни, подруга детства, забирает Элизабет из пансионата, возит в гавань Плимута или прогуляться по Дуксбери-Бич, и то не чаще чем пару раз в год.

— Это будет замечательно, — вздыхает она.

Надев шубку и шапку, полученные от бабушки в подарок к свадьбе, она ведет Теда вниз, в кабинет миссис Джонсон. Все обитатели Плимутского пансионата живут тут добровольно, это не какая-нибудь вам крепко-накрепко запертая психбольница, а специальное заведение, помогающее людям организовать свою жизнь. С Элизабет персонал санатория никаких хлопот не имел, так что миссис Джонсон с готовностью их отпускает, пусть только вернутся к ужину.


— Я водила такой «универсал», — вспоминает Элизабет, когда они сворачивают на незнакомое шоссе. — Давно тут эта дорога?

— Ее построили… э-э… пожалуй, меня еще и на свете не было.

— Джинни боится меня расстраивать, — усмехается Элизабет. — Ей сказали, лучше избегать незнакомых пейзажей, вот она и возит меня по старым дорогам. Наверное, это имело бы смысл, будь я в глубоком маразме. На самом деле, гораздо интереснее посмотреть новое шоссе.

Скоро все тут заасфальтируют, даже болота и топи. Животные вымрут, и мы вслед за ними. Сколько еще людям надо истребить, чтобы они наконец угомонились?

Тоже мне, защитник окружающей среды родом из семнадцатого столетия, мысленно огрызается Элизабет. Ханжа и лицемерка. Вспомни лучше, какие эпидемии вы принесли с собой, вспомни, как мерли туземцы!

Можно подумать, для тебя это не обернулось прибылью, шипит в ответ Эстер.

— Может, вы могли бы мне кое в чем помочь? — заговаривает Тед. Элизабет — она сидит на соседнем сиденье — бросает на него быстрый взгляд. Волосы у мальчика растрепались, он сгорбился над рулем, чем-то взволнованный, обворожительный. Она едет с ним в машине. Никакие наркотики не притупляют ее мозг. Мгновения с легкостью отшелушиваются одно от другого.

— Конечно, — говорит она. — О чем речь?

— Понимаете, есть один человек… девушка, в общем. Мы учимся вместе. Говорят, у нее скоро день рождения…

— Хочешь купить ей подарок?

— Точно, — с облегчением подтверждает Тед. — Точно. Только вот что купить?

— Как приятно, что ты обратился ко мне за советом, — говорит она.

Они сворачивают с шоссе и въезжают на парковку возле гигантского супермаркета — еще новостройка, совершенно незнакомая Элизабет.

— Найдем самый лучший подарок, — сулит она, выходя из машины. — Моя мама — вот кто умел ходить по магазинам. Мы вместе ездили на поезде в Нью-Йорк, вторую половину дня проводили в «Бергдорфе», примеряя наряды, потом пили чай в «Плазе», оставались там на ночь, а утром подбирали туфли. — Надо же, давненько в ее голосе не звучали кокетливые нотки… — Уж я-то сразу распознаю хорошую вещь, как только увижу.

— Здорово.

Пяти минут хватило Элизабет, чтобы разделаться с магазином под вывеской «Ти-Джей-Макс».

— Это не для нас, — заявила она, выплывая в залитый солнцем портик магазина, дивясь, как легко возвратилась к ней способность находиться среди людей. — Как ее зовут?

— Лорен. Но она — она еще не стала — ну, моей девушкой, понимаете…

— Да-да, ясно. Хорошо. Эта информация мне пригодится. Вот и старый добрый «Лорд-энд-Тейлор». Здесь мы что-нибудь найдем.

— И потом, ее семья вообще-то богатая. Но что мне нравится, она не берет у родителей машину, а ее братец-придурок гоняет на джипе.

— А дом у них большой?

— Довольно здоровый. В конце Уинтроп-стрит, возле того места, где вы жили. Я проезжал мимо пару раз.

Отдел аксессуаров. Подавляя нервозность, Элизабет поспешно припоминает, что

на свадьбу Лсстеры подарили ей бумажник из кожи с тиснением, с ее новыми инициалами. Те самые Лестеры, которые приехали аж из Сан-Франциско и заняли весь третий ряд в церкви Сент-Эндрю, а после ужина танцевали в клубе: мужчины в смокингах или в офицерских мундирах, дамы в шелках и шифо-нах, платья так и переливались при свете канделябров, шампанское рекой, в угасающем вечернем свете перед глазами мягко расстилалось поле для гольфа. Отцу это было не совсем по карману, но что поделать, все — да и он сам — хотели именно этого.

— Бумажник? — предлагает она. — Тисненая кожа, серебряный замок?

— Смахивает на мамин. В смысле, бумажник у нее, конечно, клевый, и все-таки…

— Ты прав, ты прав… Нужно что-то посовременнее.

— Не глупо покупать ей подарок? То есть, у нас еще и свидания-то не было.

Они ненадолго задержались перед витриной с чемоданами.

— Что привлекает тебя в ней, Тед?

— Понимаете, она пришла в школу недавно, в начале года. Подружками успела обзавестись, но не целой шайкой. И она маргинал, ну, вы знаете, нос проколот, но серьга совсем крошечная, со вкусом, честное слово, и волосы она стрижет коротко и одевается здорово, типа этнической одежды, очень элегантно. Не только в этом дело. Просто мне нужно понять, что у нее в голове. Есть в ней что-то, отчего мне позарез надо это узнать.

Отдел косметики вызвал у Эстер крайнее возмущение. Шлюхи, гоняющиеся за суетой, — вот во что мы превратились. Целый месяц покаяния не очистит тело от этакого срама.

— Дорогуша, пост и покаяние давно не в моде, — бормочет Элизабет. — Да и они тоже мучаются, — напоминает она своей верной спутнице, подметив усталые улыбки разряженных женщин по ту сторону блестящего прилавка. Ох и блестит! Лучше б она взяла с собой солнечные очки! Свет отражается от полированной стали и стекла; ярко переливается крупномасштабная оранжевая реклама — Футболист и Невеста, слева надвигается океан, справа хмурит тонкие выщипанные брови продавщица.

— Что-нибудь к празднику? Элизабет с трудом переводит дыхание.

— Тед, — просит она (о, хоть бы померк яркий свет!), -Тед, объясни этой любезной леди…

Щеки мальчика заливает румянец.

— Ну… это… вообще-то Лорен не красится.

Эстер уже подметила на прилавке здоровенную табличку, сулящую ко Дню благодарения скидки на какие-то духи «Эгоист». Обнаженный мужской торс, над ним в одном углу индейка, в другом — стилизованное изображение отца-основателя.

— Пустяки, — бормочет Элизабет. — Обычный китч.

— Но мы же собирались купить что-нибудь стоящее, — упирается Тед.

— О! — Элизабет поспешно хватает первый попавшийся тюбик помады и протягивает его Теду. — Прелесть, правда? По-моему, это прелесть.

— Что вы делаете, мэм? — всполошилась продавщица.

— Ничего-ничего, только кое-кому это не нравится… — Она дотянулась до таблички, впилась ногтями в рамку, стараясь выдрать из нее плакат. Ужасно громко скрежещут ногти, и воздух вокруг гудит.

— Леди, это недопустимо…

— Не ори! — отвечает она.

— Миссис Майнард, — вступается Тед, — это же собственность магазина, оставим все как есть.

— Ты прав, Тед, извини, ты, конечно, прав, но это такая гадость, это оскорбительно, нужно это убрать долой, хотя всем известно, что День благодарения ввели только в XIX веке, и чего она привязалась… — Плакат у нее в руках, Элизабет принимается раздирать его на куски. — Не знаю, этот «Эгоист», слишком много всякого такого…

— Я вызову охрану. — Голос продавщицы звучит на несколько октав ниже прежнего.

— Пошли! — Тед решительно хватает Элизабет за руку, пальцы ее продолжают рвать глянцевую бумагу, клочья становятся все мельче. Только бы старуха не заплакала, как пару недель тому назад, когда он нарисовал ее портрет. Тед тащит свою подопечную прочь из магазина, к лифту. Все, от плаката уже ничего не осталось. Теперь она застыла неподвижно, словно чем-то напугана. Помада так и осталась у Теда в руках. Полоска со штрих-кодом на тюбике отсутствует, соображает он и перед выходом на парковку быстренько сует помаду в карман.

Рука миссис Майнард по-прежнему покоится на его руке, он ведет ее к машине и думает о своей матери, которая сидит у себя наверху день напролет, с самого утра, только к ужину спускается, но и тогда не выдавит из себя ни слова, лицо мертвое, отец и брат тоже молчат. Даже между собой они не говорят о матери, когда втроем ходят в воскресенье в кино или когда приезжают родственники, а она все равно не выходит на люди, или когда Тед играет в школьной пьесе, и она каждый день обещает: завтра, завтра я непременно приду, и наступает суббота, она не смотрит ему в глаза, не хватает мужества признаться, что так и не выберется. Сначала Тед не хотел идти волонтером в пансионат, блин, хватит уже с него душевнобольных, честное слово, довольно, но что-то заставило его подписаться на программу, а потом эта миссис Май-нард, она уговаривала его рисовать, Тед приходил к ней и делал рисунки в блокноте, а она расспрашивала его о книгах, которые он читал, и что он хотел бы делать в жизни, и как его машина ведет себя зимой, и какое масло он залил в мотор, и сколько он весил при рождении, он просто сидел с ней рядом, рисовал и отвечал на сотню таких вот пустяковых вопросов, и почему-то это было правильно.

— Прости, -пронзительно пискнула Элизабет, залезая в машину.

— Не беспокойтесь, — бормочет он, изо всех сжимая руль. — Не беспокойтесь!

Миссис Джонсон заметила их из окна кабинета, когда они вошли в вестибюль.

— Господи! — выдохнула она, устремляясь навстречу. — Что случилось?

— Ничего, — говорит Тед. — В магазин съездили, только и делов. Миссис Майнард захотелось вернуться, вот и все.

— Элизабет! — окликает директриса. -Вы в порядке?

Старуха кивает.

— Ты устал, — оборачивается она к Теду. — Езжай домой и выспись хорошенько!

— Обязательно, — кивает он.

— Да, — одобряет миссис Джонсон, бережно подхватывая Элизабет под руку. — И вам самое время вздремнуть.


— Дру-уг! — тянет Стиви Пайпер (уже наступил вечер). — Ты только попробуй!

Дно пластиковой бутыли из-под молока срезано хлебным ножом, отверстие затянуто

фольгой, раковина на кухне Дэвидсонов до краев наполнена водой. Стиви опускает бутылку в воду, косячок горит прямо на фольге, теперь Стиви медленно приподымает бутыль за ручку, дым нагнетается в сосуд, плотное, густое облако марихуаны. Стиви сдергивает фольгу, Тед припадает губами к горлышку, не выпуская его, наклоняет голову, следуя за резким движением бутыли — Стиви внезапно погружает ручку в воду, под давлением поток наркотического дыма устремляется прямиком в легкие Теда, отбрасывает его от раковины. Ударившись спиной о гранитный шкафчик в углу, налетев на Хизер Траклер, он оскальзывается на двойной миске, в которой до половины — кошачьей еды и молока, падает на черно-белые клетки кафеля, дым вырывается изо его рта как раз в тот момент, когда задница с резким металлическим скрежетом обрушивается на плоскую батарею.

— Вот оно, семейное, на хрен, блаженство! — орет стиби, взмахивая руками, словно олимпийский бегун, одержавший победу, вот только состязание происходило у него в голове. Он заряжает свой гидравлический механизм и готовит новую порцию дыма.

— Господи, мальчики! — ворчит Хизер, стряхивая с кашмирского свитера капли «спрайта». — Тут люди, знаете ли, живут…

— Знаешь что? — откликается Стиви. Готов поспорить, живут, на хрен!

Тед кивает, извиняясь, — разум его уже отчалил.

В кухню входит Лорен. Тед смотрит на нее снизу вверх, ладонь так и осталась лежать в лужице молока, повсюду вокруг кошачий корм. Он приподымает руку, чтобы помахать своей девушке, и что-то жидкое течет от кисти к локтю.

— Веселитесь? — спрашивает она. Теплая волна счастья окатывает Теда: на ней все тот же оранжевый кардиган.

— Дру-уг! Вылазь-ка из кошачьего корма, парень, не давай ему повиснуть на тебе, не задерживайся по жизни!

Повинуясь призыву Стиви, Тед поднимается. Внезапно он оказывается лицом к лицу с Лорен, и теперь они должны о чем-то говорить.

Стиви бросает на них короткий взгляд и с ехидной проницательностью по накуру ощущает напряжение.

— Так вы… — пытается выговорить он и не может, разражается смехом. Оба смотрят на него, им легче смотреть на Стиви, чем друг на друга. — Так вы часто бываете тут вместе? — выдавливает он из себя наконец, перегибаясь пополам от истерического хохота, молотя руками по столику, всхлипывая.

— Придурок! — ставит диагноз Хизер. -Пошли, ребята, двинемся наверх. — По задней лестнице она ведет их на площадку, дверь в ванную распахнута, и они видят в доверху налитой ванне парня, полностью одетого, — он шлепает по воде теннисной ракеткой, пытаясь поймать растеньице, вытащенное с корнями из горшка, а трое столпившихся у бортика приятелей-болельщиков неистово подбадривают его криками и жестами.

— Бессмысленно, разрушительно, — бормочет Хизер, проходя мимо.

Тед отваживается искоса глянуть на Лорен и теряется окончательно: оказывается, она сама уже глядит на него, и когда он посмотрел на нее, их глаза встретились. Сегодня за ланчем — кажется, сто лет тому назад -она дважды улыбнулась в ответ на его реплики, а ее подруги даже и не думали хихикать.

Хизер возвещает, что намерена прекратить это безобразие в ванной комнате, и возвращается на площадку, восклицая на ходу:

«Эй, вы, там!», а Тед и Лорен остаются наедине посреди лестницы. Кислотная музыка поднимается столбом вверх из гостиной к ярко освещенной площадке второго этажа.

Стиви советовал Теду при заминке в разговоре использовать примитивную тактику «а я — а ты»: сообщить какой-нибудь простой и очевидный факт из своей жизни — кто ведет в классе историю, что поделывал прошлым летом, — а потом выспросить аналогичную информацию у собеседника. Именно так ведут себя нормальные люди, внушал Стиви. Веди себя так, словно все вокруг абсолютно реально. Этот метод работал, пока ни с того ни с сего не заиграл Лу Рид[ Лу Рид (Луи Фербэнк, р. 1942) — американский рок-музы кант ], и все простые и очевидные факты о жизни Теда сами собой исчерпались.

— Жаль, что Стиви повел себя как последний осел, — извинился он.

— Плевать. Вы с ним не сиамские близнецы.

Сарказм Лорен озадачил Теда.

— Верно, — пробормотал он. — Ты права. Давняя тоска давит на грудь, подкатывает к горлу. Он готов признаться, что никогда у него не было девушки, не было секса, только целовался два раза и потому чувствует себя придурком и уродом, но такие мысли лучше все-таки держать при себе.

— Симпатичный у тебя свитерок, — говорит он вместо этого.

— Спасибо.

— И эта штука у тебя на шее мне тоже нравится. Это что?

— Жадеит. — И она провела пальцами по ожерелью.

— Тепленький, наверное. Нагрелся у тебя на шее.

— Это уголовное преступление! — орет в ванной Хизер. — Ты за это срок схлопочешь!

— Может, присядем? — предлагает Лорен.

— Давай, — соглашается он.

Они прошли по коридору в пустую комнату, скорее всего, предназначенную для гостей. Лорен плюхается на широкий белый диван.

— А Дэвидсоны пока что пьют пина-коладу [ Пина-колада — ликер из рома, ананасового сока и кокосового молока ] в Арубе, в какой-нибудь лачуге на берегу.

— Ага, — подхватывает Тед, — и хвастаются своим сыночком Джеком, которого еще до окончания школы зачислили в университет.

— Вот именно.

— А моих предков с места не сдвинешь, — жалуется он. — Как насчет твоих?

— Бывает иногда. Они такие тупые. Из-за всяких глупостей переживают.

— Тяжко тебе.

— Ага, — повторяет она за ним. — Бывает. Тед пристраивается рядом с Лорен на краешке дивана.

— Ты вроде как старше, — говорит он.

— В каком смысле? — Она щурится, словно не может сфокусировать взгляд.

— Ну, словно ты все это уже знала. Говоришь мало, что-то думаешь про себя, а вслух не говоришь. Непривычно как-то. — Нельзя ли протянуть руку, подложить ей под затылок, потрогать вытянутые бусины из жадеита у нее на шее? Что откроется ему, что он узнает, если дотронется до Лорен?

— По накуру, — предупреждает он, откидываясь к спинке дивана. — Если что не так скажу, не обижайся, о’кей?

Она качает головой:

— Я и сама пьяная.

Тед прикрывает глаза. Он видит миссис Майнард — та мирно спит в своей комнате там, на горе. Ни родителям, ни брату он не рассказывал о визитах в пансионат, да они и не спрашивали, в какой благотворительной программе он участвует.

— Захожу я сегодня в магазин, — путано начал он. — С той старухой, которую навещаю в Плимуте, ну, социальная программа. Обычно она просит меня порисовать, но сегодня мы решили сделать вылазку. В магазине у нее типа крыша поехала. Содрала рекламный плакат, а потом… — Он снова видит перед собой лицо миссис Майнард, она замерла в испуге, неотрывно глядит на шоссе сквозь ветровое стекло. — В машине она сказала, что на заднем сиденье сидит еще та, другая, но чтобы я не оборачивался, а то другая рассердится. Сказала, что часто слышит голос этой женщины, но видит ее очень редко.

Тед широко раскрывает глаза и смотрит на Лорен.

— Странное дело, — говорит он. — Я вовсе не испугался. То есть мне было не по себе, но я ей верил.

— Тебе показалось, что в машине с вами едет кто-то еще, кого ты не видишь?!

— Я имею в виду, для нее это все реально.

Лорен промолчала в ответ. Они еще посидели на кушетке, прислушиваясь к доносившемуся снизу голосу Лу Рида. Он звенел отчаянием, столь неуместным здесь, среди журнальных столиков с книгами и засушенными цветами, клетчатых покрывал на постели и сборчатых занавесок, а рядом еще бежевый циферблат — все, что однажды якобы им тоже потребуется. Приятные вещи приятных домовладельцев. Такие же грустные, как и вечные вещи дома у Теда, гарнитур кленового дерева в гостиной, купленный в тот самый год, когда он появился на свет, обеденный стол, за которым он маленьким мальчиком сидел вместе с родителями, знаки, хранящие память об общих надеждах супругов. Они с Лорен — лишь цветистый нарост в такой вот комнате, мертвая река времени уносит их прочь, не останавливаясь ни на миг.

— Ты мне нравишься, — говорит Лорен. Сердце с размаху ударяется о ребра. «Лидокаин!» — кричит Джордж Клуни. Он распростерт на каталке, бегут врачи в белых халатах, нестерпимо яркий свет, капельницы. Он очень пьян, понимает Тед, очень пьян и совершенно счастлив.

— Это же здорово, — говорит он Лорен. — А я тебе помаду принес.

Но тут к ним врывается Хизер, яростная, точно требующий смертного приговора прокурор. Она отправляется на другую вечеринку, к Патнэмам, и если они не собираются идти пешком, пусть лучше пошевеливаются.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE