1 - Введение

  Уоллес  Бойер (продавец автомобилей):  Я, как многие другие, познакомился с Рэнтом  Кейси после его смерти. С известными людьми так часто: только помрут, приятелей  набежит! Знаменитый покойник шагу по улице не ступит, чтоб не наткнуться на  миллион лучших друзей, которых при жизни в глаза не видел.

Если бы Джефф Дамер или Джон Уэйн Гейси были еще живы,  о них бы столько не писали. А когда умер Гаэтан  Дюга, число людей, с которыми он якобы  трахался, просто зашкалило.
Как говорил Рэнт Кейси, чтобы выехать на твоей  репутации, тебя ругают при жизни и хвалят после смерти.
Так вот, сижу я себе в самолете, а рядом садится мужик,  явно из какой-то глухомани. Кожа у него — ну прям как автокатастрофа, не  пялиться невозможно. Все руки в укусах, дырках, сморщенные, смотреть противно.
Стюардесса, ну, она спрашивает этого, с гор  спустившегося, чего бы он хотел выпить. И потом просит его передать мне виски  со льдом. А я смотрю на эти страшные пальцы, костяшки как изжеванные, и думаю:  пить из стакана не буду.
Тут еще эта эпидемия, ну его! В аэропорту теперь после  металлоискателя температурный контроль, как во время атипичной пневмонии.  Правительство говорит, многие и понятия не имеют, что заражены. Можешь себя  прекрасно чувствовать, но если датчик пикнет, мол, температура повышена,  загремишь в карантин. А если пожизненно? Без суда, без всего.
Все равно опускаю столик и беру стакан. Смотрю, как  виски бледнеет, разжижается. Как тает и пропадает лед.
Кто живет продажей автомобилей, вам всегда скажет:  повторение — мать учения. У нас так: есть контакт — есть доход.
А тренировать свои навыки можно везде. Например, чтобы  запомнить имя человека, есть хороший приемчик: всмотреться ему в глаза, чтобы  увидеть цвет — зеленые, карие или голубые. Называется «разрыв паттерна». Паттерн,  шаблон — это типа привычка забывать. Разорвешь его — и уже не забудешь.
У этого ковбоя глаза были ярко-зеленые. Зеленые, как  антифриз.
Весь перелет мы с ним делили один подлокотник — я сидел  у окна, он ближе к проходу. Вы меня простите, но с его ковбойских сапог кусками  валилось подсохшее дерьмо. А эти длинные баки, может, в старших классах и  помогли ему затащить в постель телку-другую, но сейчас совсем седые, от виска  до самой челюсти. Про руки вообще молчу.
Чтобы установить раппорт, контакт, в смысле, спрашиваю,  сколько он заплатил за билет. Если не умеешь угадать, что нужно человеку, с  которым в самолете целый час трешься локтями, не можешь найти, где у него кнопки,  то никого не уговоришь на «мысленную покупку» «Ниссана», не говоря уж о  «Кадиллаке».
Еще один прием: в каждом авто программируешь первую  кнопку магнитолы на госпел. Вторую — на рок-н-ролл. Третью — на джаз. Если  клиент весь из себя начальник, распахни перед ним дверь и включай новости или  политобзоры. Если хиппи в сандалетах — ищи культурную передачу. Чтобы, повернув  ключ, они слышали то, что хотят услышать. А пятую кнопку в каждой машине я  программирую на дурацкий техно-рэйв, если вдруг появится автосалочник.
Зеленые глаза, дерьмо на сапогах — у продавцов это  называется «мысленные крючки». Вопросы с одним ответом — «закрытые вопросы».  Вопросы, которыми заставляют покупателя говорить, — «открытые».
Например, вопрос «Сколько вы выложили за билет?» —  закрытый.
Мужик отхлебывает виски, глотает. Потом, глядя в упор  перед собой, отвечает:
— Пятьдесят долларов.
Настоящий «открытый» вопрос — это вроде «Как вы живете  с такими страшными руками?». Я спрашиваю: в одну сторону?
— Туда и обратно, — говорит он и жуткой ручищей подносит  ко рту стакан. — Скидка по смерти близкого.
Я сижу вполоборота, смотрю на него и замедляю дыхание в  такт тому, как шевелится его ковбойская рубашка. Этот прием называется  «активное слушание». Он откашливается, я чуть подожду и тоже откашливаюсь.  Хорошие продавцы так «ведут» клиента.
Скрещиваю ноги у щиколоток, правую над левой, как он, и  говорю: мол, такого не бывает. Даже без мест билеты дороже. Как ему так  удалось?
Он отхлебывает еще виски, неразбавленного, и начинает:
— Сначала сбегаешь из охраняемой психушки...
Потом, говорит, хочешь поймать попутку, а сам стоишь в  пластмассовых шлепанцах и бумажной хламиде, которая сзади не застегивается.  Опаздываешь на пару секунд, и детонасильник-рецидивист насилует твою жену. И  мать. Потом от этого насилия рождается сын, ты его растишь, он собирает целый  фургон старых человеческих зубов. После школы этот чокнутый сынок сбегает в  город. Вступает в какую-то секту, которая живет по ночам. Попадает в аварию раз  эдак пятьдесят и связывается с какой-то почти, хоть и не совсем, проституткой.
А еще он рассадник эпидемии, из-за которой погибли тысячи,  ввели военное положение и вообще мир во всем мире теперь под угрозой. И наконец  твой сынуля погибает в пылающем аду на глазах у всех телезрителей.
Очень просто, мол.
Потом добавляет:
— И когда ты поедешь за его трупом, — опрокидывает  стакан себе в рот, — самолетная компания даст специальную скидку.
Пятьдесят баксов, туда и обратно. Он смотрит на скотч,  который еще стоит на моем столике. Теплый. Весь лед, что был, растаял. И  спрашивает:
— Будете?
Я говорю: пейте.
Вот так иногда за секунду меняется вся жизнь.
Твое завтрашнее будущее окажется не похоже на вчерашнее.
Передо мной дилемма: просить автограф или нет? Я еще  больше замедляю дыхание, отзеркаливаю его и уточняю, в родстве ли он с тем  парнем... Рэнтом Кейси? Кейси-Оборотнем — самым страшным «нулевым пациентом» в  истории? Суперносителем, который заразил половину Америки? Целующим Убийцей?  Рэнтом Бешеным Псом?
— Бастер. — Он тянется уродливой рукой за моим виски и  говорит: — Моего мальчика при рождении назвали Бастер Лэндрю Кейси. Не Рэнт. Не  Бадди. Бастер!
Я впитываю глазами каждый складчатый шрам на его  пальцах. Каждую морщину, каждый седой волос. Внимательно вдыхаю запах перегара  и коровьего навоза. Локтем запоминаю, как трется о меня рукав фланелевой  рубашки. Я уже понял, что буду рассказывать об этой встрече всю оставшуюся  жизнь. Вцепляюсь в каждую мелочь и прячу про запас, как белка, каждое его слово  и каждый жест. Говорю, а вы...
— Честер, — отвечает он. — Я Честер Кейси.
Вот он, сидит со мной рядом. Честер Кейси, отец Рэнта  Кейси: ходячего и говорящего биологического оружия массового уничтожения.
Энди Уорхол ошибался. В будущем у каждого не будет  пятнадцати минут славы. Нет, в будущем у каждого будет пятнадцать минут рядом с  тем, кто прославился. С Тифозной Мэри, Тедом Банди или Шэрон Тейт. В истории  есть лишь монстры и жертвы. И свидетели.
А я ему что? Я говорю: мне очень жаль.
— Сочувствую, что ваш малец того...
Головой качаю.
Чет Кейси тоже качает головой, и я уже не уверен, кто  кого «ведет». Кто первый сел в такую позу. Может, этот говноед сам меня  изучает. Зеркалит меня. Находит мои кнопки и устанавливает раппорт. Может, это  он мне что-то продает. Живая легенда Чет Кейси моргает. И дышит медленно, не  больше пятнадцати раз в минуту. Допивает мой скотч.
— Но как ни крути, — пихает меня локтем в ребра, —  скидка на билет что надо!