A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Другие цвета — ВЗГЛЯД ИЗ ОКНА скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Другие цвета

ВЗГЛЯД ИЗ ОКНА

1

Жизнь обычно скучна, когда не на что смотреть и нет рассказа, который можно послушать. Во времена моего детства, чтобы избавиться от скуки, либо слушали радио, либо смотрели из окна на улицу, на прохожих, в окна квартир дома напротив. В те времена, в 1958 году, в Турции еще не было телевидения. Правда, тогда не говорили «нет телевидения», а говорили с оптимизмом «еще не пришло», как, впрочем, говорили и о легендарных голливудских фильмах, которые в Стамбуле стали показывать только через четыре-пять лет.

Смотреть из окна было настолько серьезным времяпрепровождением, что, когда в Турцию наконец «пришло» телевидение, то телевизоры смотрели так, словно смотрели из окна на улицу. Глядя в телевизор, отец, дядя, бабушка точно так же разговаривали и ссорились, не глядя друг на друга, и точно так же сообщали друг другу то, что видят.

— На этот раз снега много выпадет, — говорила, например, моя тетя, глядя из окна на идущий с утра снег.

— Опять этот продавец халвы пришел на угол Нишанташи, — говорил я, глядя из другого окна на трамвайные пути.

По воскресеньям мои дяди, тети и все остальные поднимались к бабушке и всегда обедали вместе.

Глядя в окно, я ждал, когда подадут еду, и чувствовал себя необыкновенно счастливым: я вместе с родителями, среди моих многочисленных дядей и тетей, большая гостиная освещена неярким светом хрустальной люстры над длинным столом, который накрывали к обеду. Гостиная в квартире бабушки была полутемной, как и наша квартира, но мне она казалась гораздо более мрачной. Возможно, из-за тюлевых занавесок и штор, отбрасывающих жутковатые тени на никогда не открывавшиеся балконные двери. А может быть, мне так казалось из-за того, что душные комнаты были битком забиты инкрустированными перламутром ширмами, старинными сундуками, огромными грубыми столами, ломберными столиками и огромным пианино, верхняя крышка которого была уставлена фотографиями в рамках, и всегда пахло пылью.

После обеда мой дядя курил в одной из смежных темных комнат, выходивших в столовую.

— У меня есть билет на футбол, но я не пойду, — сообщил он. — Пусть ваш отец сводит вас.

— Папа, своди нас на футбол, — сказал прибежавший откуда-то из другой комнаты мой старший брат.

— Дети подышат воздухом, — сказала мама из гостиной.

— Сама выведи детей погулять, — сказал отец матери.

— Я еду к маме, — ответила мама.

— Мы не хотим к бабушке, — сказал мой старший брат.

— Я и машину вам дам, — сказал дядя.

— Папа, ну пожалуйста, — сказал старший брат.

наступила непривычная тишина. Казалось, все в гостиной размышляли над словами моей мамы, а отец чувствовал, что именно они думают.

— Ты даешь машину? — спросил затем отец дядю.

Вскоре мы спустились к себе, и пока мама надевала на нас толстые шерстяные носки в клетку и по два свитера, отец ходил взад-вперед по длинному коридору и курил. «Додж» 52 модели «нежно-кремового» цвета был припаркован у мечети Тешвикие. Отец разрешил нам обоим сесть вперед и завел мотор с первого раза.

На стадионе совсем не было очереди. «Этим двоим один билет, — сказал отец человеку у турникета. — Одному восемь, другому десять лет». Мы вошли, не поднимая глаз на человека. На трибунах было много свободных мест, мы сразу сели.

Команды вышли на мокрое поле, и я с удовольствием смотрел, как футболисты в белоснежных шортах бегают туда-сюда, чтобы согреться. «Смотри, это Маленький Мехмет, — указал на одного из них мой старший брат. — Он из молодежной команды».

— Знаем.

Начался матч, и мы надолго замолчали. Немного позже я уже не смотрел на игру, меня интересовали другие вещи. Почему у футболистов одинаковая одежда, а имена разные? Я представил, что по полю бегают не футболисты, а их имена. Их шорты становились все грязнее и грязнее. Потом я наблюдал за медленно двигавшейся любопытной трубой корабля, плывущего по Босфору, прямо за открытыми трибунами. В первом тайме счет так никто и не открыл, и отец купил нам по лепешке с брынзой и по кульке каленого гороха.

— Папа, мне целую лепешку не съесть, — сказал я, показывая ему остатки лепешки в руке.

— Брось сюда, — сказал он. — Никто не видит.

Мы встали и пошли по кругу, пытаясь согреться, как, впрочем, и прочие зрители. Я и брат, подражая отцу, засунули руки в карманы шерстяных брюк, повернулись спиной к полю и стали смотреть на других болельщиков, как вдруг кто-то из толпы позвал отца. Отец, демонстрируя, что он ничего не слышит из-за шума, приложил руку к уху.

— Я не могу, — ответил он, показывая на нас. — Я с детьми.

Человек в толпе был в лиловом шарфе. Он пошел к нам, пробираясь через ряды, наступая на спинки кресел и расталкивая зрителей.

— Это твои дети? — спросил он, обнявшись и расцеловавшись с отцом. — Какие большущие. Даже не верится!

Отец промолчал.

— Когда же они родились? — спросил человек, удивленно глядя на нас. — Ты что, женился сразу после учебы? — спросил он отца.

— Да, — ответил отец, не глядя ему в глаза. Они еще немного поговорили. Человек в лиловом шарфе положил нам в ладошки по одной неочищенной фисташке. Когда он ушел, отец сел на свое место и долгое время молчал.

Команды опять вышли на поле, в абсолютно чистых шортах, и вдруг отец сказал:

— Поехали домой. Вы мерзнете.

— Я не мерзну, — заявил мой брат.

— Нет, мерзнете, — сказал отец. — Али мерзнет. Ну-ка, вставайте.

Когда мы пробирались к выходу, задевая сидящих и наступая им на ноги, мы наступили на лепешку, которую я выбросил. Уже на лестнице мы услышали свисток судьи — начался второй тайм.

— Тебе холодно было? — спросил брат. — Почему ты не сказал, что не замерз?

Я молчал.

— Дурак, — сказал брат.

— Второй тайм послушаете дома по радио, — сказал отец.

— Этот матч по радио не передают, — сказал брат.

— Помолчите, — сказал отец. — На обратном пути прокачу вас по Таксиму.

Мы замолчали. Проехав площадь, отец, как мы и предполагали, припарковал машину, не доезжая до киоска, где принимались ставки на скачки.

— Дверь никому не открывайте, — предупредил он. — Я сейчас приду.

И он ушел. Прежде чем он запер дверь снаружи, мы заблокировали двери изнутри. Но отец не пошел к кассе, принимавшей ставки; он перебежал на другую сторону проспекта. Там он вошел в магазин, в витрине которого были выставлены фотографии кораблей, большие пластмассовые самолеты и прекрасные, солнечные пейзажи. По воскресеньям магазин всегда был открыт.

— Куда папа пошел?

— Когда приедем домой, поиграем! — сказал брат.

Когда отец вернулся, брат баловался с рычагом коробки передач. Мы вернулись в Нишанташи, опять оставив машину перед мечетью. Проходя мимо лавки Аладдина, отец сказал:

— Давайте я вам что-нибудь куплю! Только не просите опять серию «Знаменитые люди»!

— Папа, ну пожалуйста! — начали возмущаться мы.

В лавке Аладдина отец купил нам по десять жвачек из серии «Знаменитые люди». Мы дошли до нашего дома, и в лифте мне от волнения захотелось писать. Дома было жарко, а мама еще не вернулась. Торопливо разрывая обертки и кидая их на пол, мы стали разворачивать жвачки. В результате:

Мне достались два Февзи Чакмака-паши, один Шарло, Гюрешчи (Борец) Хамит Каплан, Ганди, Моцарт, де Голль, два Ататюрка и одна Грета Гарбо под номером 21, которой не было у моего брата. Так у меня оказалось ровно сто семьдесят три вкладыша из серии «Знаменитые люди», но мне не хватало еще двадцати семи, чтобы собрать всю серию. Братцу достались четыре маршала Февзи Чакмак-паши, пять Ататюрков и один Эдисон. Мы кинули в рот по жвачке и начали читать текст на оборотах вкладышей.

МАРШАЛ ФЕВЗИ ЧАКМАК
Генерал, участник Войны за независимость
(1876–1950)
Фабрика по производству конфет и жвачки «Мамбо» вручит кожаный футбольный мяч тому, кто соберет первые сто вкладышей серии «Знаменитые люди».

Мой брат уже собрал сто шестьдесят пять вкладышей.

— Поиграем в «вверх-вниз»? — спросил он.

— Нет.

— Дашь мне одну Грету Гарбо в обмен на двенадцать Февзи Чакмаков? — спросил он. — Тогда у тебя будет ровно сто восемьдесят четыре вкладыша.

— Нет.

— Но у тебя ведь две Греты Гарбо.

Я ничего не ответил.

— Когда завтра в школе будут делать прививки, тебе будет страшно, — сказал он. — Но ко мне не подходи, хорошо?

— Не подойду.

Мы молча поужинали. Когда мы прослушали передачу «Мир спорта» и узнали, что матч закончился со счетом два-два, мама пришла к нам в комнату, чтобы уложить нас спать. Брат собирал сумку; я побежал в гостиную. Отец смотрел из окна на улицу.

— Папа, я завтра не хочу идти в школу, — сказал я.

— Ну как же так!

— Завтра будут прививки делать, — пожаловался я. — У меня поднимется температура, а потом я начну задыхаться. Мама знает.

Отец молча смотрел на меня. Я сбегал и принес из ящика бумагу с ручкой.

— Мама знает? — спросил он, положив бумагу на том Кьеркегора, которого он постоянно читал, но никогда не мог дочитать до конца. — Ты пойдешь в школу, но прививку тебе делать не будут, — сказал он. — Я напишу записку.

И он поставил подпись. Я подул на чернила, сложил записку и сразу положил в карман. Вернувшись в комнату, я убрал записку в сумку и, забравшись в кровать, начал подпрыгивать.

— Хватит беситься! — сказала мама. — Спи уже.

2

Это произошло в школе, сразу после обеда. Весь класс, выстроившись по двое, спускался в вонючую столовую, чтобы сделать прививку. Кто-то плакал, кто-то застыл в немом оцепенении. Когда я почувствовал запах йода, сердце мое забилось сильнее. Я вышел из шеренги и подошел к учителю, стоявшему у лестницы. Класс шумно протопал мимо нас.

— Да, — сказал учитель. — Что случилось?

Я вытащил из кармана записку отца и протянул ее учителю. Он прочитал ее с недовольным видом.

— Но ведь твой отец не врач, — сказал он и, немного подумав, добавил: — Иди наверх. И жди в классе 2-А.

Наверху, в классе 2-А, сидели еще шесть-семь «освобожденных» мальчиков, как и я. Один из них со страхом смотрел на улицу. Из коридора доносился нескончаемый плач, какой-то толстяк в очках, щелкая семечки, читал Кинову. Дверь открылась, вошел помощник директора, тощий, изможденный Сейфи-бей.

— Может быть, некоторые из вас и в самом деле больны, тогда им не следует делать прививку, — сказал он. — Но я говорю о тех, кто добился освобождения от прививки обманным путем. Скоро вы станете взрослыми, будете служить стране, а может, отдадите за нее жизнь… Те, кто сегодня струсил и не стал делать прививку, завтра, вполне вероятно, станут предателями родины. Стыдитесь!

Наступило долгое молчание. Я посмотрел на портрет Ататюрка, и на глаза навернулись слезы.

Потом мы, стараясь не попадаться никому на глаза, вернулись в классы. Те, кому сделали прививку, возвращались в класс с хмурыми лицами, у некоторых были засучены рукава, некоторые плакали.

— Те, кто живет близко, могут идти домой, — сказал учитель. — Те, кого встречают, останутся до конца занятий. Завтра занятий не будет.

Класс радостно зашумел. Выходя из школы, ребята закатывали рукава и показывали намазанный йодом след от прививки охраннику Хлими-эфенди.

Выйдя из школы, я побежал домой. Перед мясной лавкой Карабета запряженная лошадью телега перегородила дорогу, и я перебежал на другую, на нашу сторону. Я пробежал мимо лавки торговца мануфактурой Хайри и цветочного магазина Салиха. Дверь открыл привратник Хазым-эфенди.

— Почему ты здесь, один, и в это время? — спросил он.

— Нам делали прививку, поэтому отпустили домой, — сказал я.

— А где твой брат? Ты сам вернулся?

— Я сам перешел через трамвайные пути. Завтра мы не учимся.

— Мамы дома нет, — сказал он. — Иди наверх, к бабушке.

— Я заболел, — сказал я. — Хочу домой. Открой дверь.

Он снял со стены ключ, и мы вошли в лифт. Пока мы поднимались наверх, лифт наполнился дымом его сигареты, который щипал мне глаза. Он открыл дверь в квартиру. «Не балуйся с выключателями и розетками!» — сказал он, закрыл дверь и ушел.

Дома никого не было, но я все равно закричал: «Дома есть кто-нибудь, эй? Нет никого?» Я бросил сумку, открыл ящик стола брата и начал рассматривать его коллекцию билетов в кино, которые он мне никогда не показывал. Потом я взял тетрадь, в которую он наклеивал вырезанные из газеты фотографии футбольных матчей, но вдруг услышал, как открывается входная дверь, и испугался. По звуку шагов я понял, что пришел отец. Я аккуратно сложил билеты и тетрадь брата в ящик, так чтобы он не заметил, что их кто-то брал.

Отец вошел в спальню и открыл шкаф.

— Ты дома? — спросил он.

— Нет, я в Париже! — ответил я, как говорили в школе.

— Ты не пошел сегодня в школу?

— Сегодня нам делали прививки.

— А брат где? — спросил он. — Хорошо, иди к себе в комнату и сиди тихо, договорились?

Я пошел к себе. Прижавшись лбом к стеклу, я стал смотреть на улицу. По звукам, доносившимся из комнаты, я понял, что отец взял из шкафа один из чемоданов, вернулся к себе в комнату и начал вытаскивать из шкафа пиджаки и брюки; я понял это по стуку вешалок. Потом он открыл ящики с бельем и через какое-то время закрыл. Я слышал, как он складывает вещи в чемодан. Затем он сходил в ванную. Затянул ремни чемоданов, закрыл замки. Вошел в комнату и подошел ко мне.

— Что ты делаешь?

— Смотрю в окно.

— Иди-ка сюда, — сказал он.

Он взял меня на руки, и мы долго смотрели вместе из окна. Верхушки высоких кипарисов, росших между нашим домом и соседним, медленно покачивались от ветра. Мне нравилось, как от отца пахнет.

— Я уезжаю, далеко, — сказал он и поцеловал меня. — Маме ничего не говори. Я потом сам скажу.

— На самолете?

— Да, — ответил он. — В Париж. Никому ничего не говори. — Он вытащил из кармана две с половиной лиры и дал мне. — И об этом тоже никому не говори, — сказал он и поцеловал меня. — И о том, что видел меня…

Я сразу положил деньги в карман. Когда отец поставил меня на пол и взял чемодан, я сказал: «Папа, не уезжай». Он еще раз поцеловал меня и ушел.

Я смотрел ему вслед из окна. Он шел прямо к лавке Аладдина, а потом остановил проезжавшее мимо такси. Прежде чем сесть, он посмотрел на дом и помахал мне. Я тоже помахал ему, и он уехал.

Я долго смотрел на пустую улицу. Проехали трамвай и телега водовоза. Я позвонил в звонок и позвал Хазыма-эфенди.

— Это ты? — спросил он. — Не балуйся со звонком.

— Возьми две с половиной лиры, иди в лавку Аладдина и купи мне десять жвачек из серии «Знаменитые люди». А пятьдесят курушей принеси обратно, — попросил я.

— Деньги тебе отец дал? Чтобы мама не сердилась?

Я ничего не ответил, и он ушел. Глядя в окно, я смотрел, как он вошел в магазин Аладдина. Через некоторое время он вышел и на обратном пути встретил привратника дома Мармара, что напротив, и остановился поговорить.

Вернувшись, он отдал мне сдачу. Я сразу открыл жвачки: еще три вкладыша с маршалом Февзи Чакмаком, один Ататюрк, по одному Линдбергу, Леонардо да Винчи, султан Сулейман Кануни, Черчилль, генерал Франко и еще одна Грета Гарбо под номером 21, которой не было у брата. Но, чтобы получилось ровно сто, мне не хватало двадцати шести вкладышей.

Я смотрел на вкладыш номер 91 с фотографией Линдберга перед самолетом, впервые перелетевшего через Атлантику, как вдруг дверь открылась. Мама! Я сразу бросил в мусорное ведро фантики из-под жвачек, которые разбросал по полу.

— Нам делали прививку, я рано вернулся, — сказал я. — Брюшной тиф, сыпной тиф, столбняк.

— А где твой брат?

— Их классу еще не сделали прививку, — ответил я. — Нас отправили домой. Улицу я сам перешел.

— У тебя болит что-нибудь?

Я ничего не сказал. Через некоторое время пришел брат. Ему было больно, он лег в кровать на правую руку с насупленным лицом и уснул. Когда он проснулся, уже сильно стемнело.

— Мама, мне очень больно, — сказал он.

— Ближе к вечеру у вас поднимется температура, — сказала мама, гладя в другой комнате. — Али, а у тебя прививка болит? Ложитесь, не бегайте, полежите спокойно.

Мы лежали спокойно. Поспав немножко, брат начал читать спортивную страничку и сказал, что из-за того, что мы ушли со вчерашнего матча, мы пропустили четыре гола.

— Может быть, если бы мы не ушли с матча, эти голы не забили бы, — сказал я.

— Что?

Поспав еще немного, брат предложил отдать за один вкладыш с Гретой Гарбо шесть Февзи Чакмаков, четыре Ататюрка и еще три вкладыша, которые у меня уже были, но я отказался.

— Поиграем? — потом спросил он.

— Поиграем.

Держишь пачку вкладышей из серии «Знаменитые люди». Спрашиваешь — сверху или снизу? Если говорят снизу, вытаскиваешь самый нижний рисунок и смотришь, например, это Рита Хейворт, номер 78. А наверху лежит поэт Данте под номером 18. Тогда выигрывает нижний вкладыш, и ты отдаешь один вкладыш, который ты не любишь больше всего, и которых у тебя много. До вечера фотографии маршала Февзи Чакмака несколько раз переходили от одного к другому. Когда пришло время ужинать, мама сказала:

— Кто-нибудь сходите наверх, может, отец уже пришел.

Мы оба пошли наверх. Бабушка с дядей курили, отца не было. Мы послушали новости по радио, прочитали спортивную страничку в газете. Когда у бабушки стали садиться ужинать, мы спустились вниз.

— Где вы были? — спросила мама. — Вы там ничего не ели? Я налью вам чечевичный суп, будете есть его медленно, как раз и отец придет.

— А нет жареного хлеба? — спросил брат.

Пока мы молча ели, мама смотрела на нас. По тому, как она держала голову, как отводила от нас взгляд, я понимал, что она прислушивается к звукам лифта. Когда мы доели, она спросила: «Еще хотите?» — и заглянула на дно кастрюли. — Поем-ка и я, пока не остыл, — сказала она, но потом встала, подошла к окну, обращенному на площадь Нишанташи, и некоторое время молча смотрела вниз, на улицу. Потом повернулась, подошла к нам и начала есть суп. Мы с братом разговаривали о вчерашнем матче, как вдруг мама сказала:

— Помолчите! Это лифт, да?

Мы замолчали и внимательно прислушались. Это был не лифт. В тишине проехал трамвай, от которого затряслись стол, стаканы, графин и вода в нем. Когда мы ели апельсины, мы уже все вместе услышали звук лифта. Он поднимался, поднимался, но, не останавливаясь, доехал до верхнего этажа, к бабушке. «Он поднялся наверх», — сказала мама.

После еды мама сказала: «Отнесите тарелки в кухню. А тарелка отца пусть останется». Мы убрали со стола. Папина тарелка долгое время простояла на пустом столе.

Мама подошла к окну, выходившему к полицейскому участку, и долго смотрела на улицу. А потом, словно о чем-то внезапно вспомнив, она решительным движением собрала пустую тарелку отца, вилку и нож и унесла на кухню. Грязную посуду мыть не стала.

— Я иду наверх, к вашей бабушке, — сказала она. — Не деритесь.

Мы начали играть с братом в «вверх-вниз».

— Сверху, — сказал я в первый раз.

Открыв верхний вкладыш в пачке, он показал его: «Борец Коджа Юсуф, известный во всем мире, номер 34». Потом посмотрел вниз и сказал: «Ататюрк, номер 50. Ты проиграл. Давай один».

Мы долго играли, и он продолжал выигрывать. Он быстро заполучил у меня девятнадцать маршалов Февзи Чакмаков из двадцати одного и двух Ататюрков.

— Я больше не играю, — сказал я, разозлившись. — Я иду наверх. К маме.

— Мама рассердится.

— Ты что, боишься остаться один дома, трус?!

Дверь в квартиру бабушки, как всегда, была открыта. Ужин закончился, повар Бекир мыл посуду, а бабушка с дядей сидели друг напротив друга. Мама стояла у окна, выходившего на площадь Нишанташи.

— Иди сюда, — сказала она, не поворачивая головы от окна. Я сразу же вошел в промежуток между окном и телом мамы, как будто это место было оставлено специально для меня. Когда я прижался к ней, я тоже, как она, стал смотреть на площадь Нишанташи. Мама положила руку мне на голову и долго гладила по волосам.

— Папа приходил домой, после полудня, ты видел, — прошептала она.

— Да.

— Взял чемодан и ушел. Хазым-эфенди видел.

— Да.

— Он сказал тебе, куда он пошел?

— Нет, — сказал я. — Он дал мне две с половиной лиры.

Внизу, на проспекте, всё — темные лавки, огни машин, пустующее место постового среди дороги, мокрая плитка мостовой, буквы рекламных табличек, развешенных по деревьям, — всё казалось очень одиноким. Когда пошел дождь, мама все еще гладила меня по голове.

Тогда я заметил, что радио, которое всегда играет у бабушки и дяди, молчит, и испугался.

— Доченька, не стой там, — сказала потом бабушка. — Идите сюда, сядьте, пожалуйста.

Брат тоже пришел наверх.

— Идите на кухню, — сказал дядя. — Бекир, — позвал он. — Сделай им мяч, пусть поиграют в коридоре.

Бекир на кухне домыл посуду:

— Садитесь сюда, — сказал он. Он сходил на балкон в бабушкину комнату, который был закрыт стеклом и превращен в зимний сад, принес оттуда газеты и, сминая их, стал делать из них мяч. Когда мяч стал размером с кулак, он спросил: — Так достаточно?

— Еще немного, — сказал брат.

Пока Бекир мял газеты, через приоткрытую дверь я увидел, что мама сидит напротив дяди и бабушки. Веревкой, которую вытащил из ящика, Бекир связал бумажный мяч, сжимая его по сторонам. Чтобы смягчить острые углы, он слегка намочил тряпочку и еще раз слегка сжал бумажный мяч. Брат, не выдержав, схватил его.

— Ух, как камень стал.

— Нажми пальцем сюда, — сказал Бекир.

Когда брат осторожно прижал пальцем то место, где он завязывал веревку в узел, Бекир сделал еще один узел и доделал мяч. Мы начали отфутболивать мяч, который он подбросил.

— Играйте в коридоре, — сказал Бекир. — Здесь вы все разобьете.

Мы долгое время играли не на жизнь, а на смерть. Я воображал себя Лефтером из «Фенербахче» и так же закручивал мяч, как он. Делая пас в стену, я несколько раз ударил брата по руке с прививкой. Он тоже ударил меня, но мы не подрались. Мы были мокрыми, мяч разваливался, но я выигрывал со счетом пять-три, как вдруг очень сильно ударил брата по руке с прививкой. Он упал на пол и заплакал.

— Когда рука пройдет, я тебя убью, — сказал он лежа.

Он злился, потому что проиграл. Я вошел из коридора в гостиную, бабушка, мама и дядя перешли в кабинет. Бабушка звонила по телефону.

— Алло, доченька, — сказала она тем же тоном, каким обращалась к маме. — Это аэропорт Йешилькёй? Доченька, мы хотим спросить об одном самолете. улетевшем сегодня в Европу. — Бабушка назвала имя отца и ждала некоторое время, наматывая на палец телефонный провод. — Принеси мне сигареты, — сказала она потом дяде.

Когда дядя вышел, бабушка слегка отодвинула трубку от уха и сказала маме:

— Доченька, скажите, пожалуйста, вы, может, знаете, может, у него другая женщина?

Я не слышал, что сказала мама. Бабушка смотрела маме в лицо так, будто ничего не говорила. Затем по телефону что-то сказали, и она рассердилась. «Не отвечают», — сказала она дяде, подошедшему с сигаретами и пепельницей.

Мама по дядиным взглядам поняла, что я здесь. Взяв меня за руку, она увела меня в коридор. Опустив руку с моего затылка на спину, она увидела, как я вспотел, но не рассердилась.

— Мама, у меня рука болит, — сказал брат.

— Сейчас мы пойдем вниз, я уложу вас спать.

Внизу, на нашем этаже, мы все трое долгое время молчали. Перед тем, как лечь, я в пижаме принес с кухни воды и вошел в гостиную. Мама курила перед окном, сначала она не услышала, что я вошел.

— Ты замерзнешь босиком, — сказал она, услышав мои шаги. — Брат лег?

— Уснул. Мама, я тебе кое-что скажу. — Я пробрался в нишу между мамой и окном. Когда мама пододвинулась, я сказал: — Папа уехал в Париж. Ты знаешь, какой он взял чемодан?

Она ничего не ответила. Мы долго смотрели на дождливую улицу в ночной тишине.

3

Дом моей бабушки по маме находился как раз напротив мечети Шишли, на предпоследней остановке перед трамвайным парком. Площадь, которая сейчас запружена остановками маршрутных такси и автобусов, покрыта плакатами, окружена многоэтажными большими магазинами и уродливыми высокими зданиями с офисами, где работают толпы людей, наполняющих мостовые, как стаи муравьев, с сандвичами в руках во время обеденных перерывов, в те времена находилась на окраине европейской части Стамбула. Когда мы через пятнадцать минут приходили на широкую и спокойную площадь под тутовыми и липовыми деревьями, покрытую каменной плиткой, мы чувствовали, что дошли до конца города.

Один из фасадов четырехэтажного каменного бабушкиного дома был обращен на запад, на Стамбул, а другой — на восток, на холмы, покрытые шелковицами. После того, как муж ее умер, а трех своих дочерей она выдала замуж, бабушка жила в одной комнате этого дома, заполненного шкафами, столами, журнальными столиками, пианино. Еду заказывала моя старшая тетя, и либо сама привозила, либо присылала с водителем в судках. Бабушка из своей комнаты не то что на кухню двумя этажами ниже не спускалась, чтобы приготовить еду, но даже не заходила в другие комнаты дома, покрытые невероятно толстым слоем пыли и широкими шелковистыми сетями паутины. Совсем как ее мать, много лет жившая в одиночестве и умершая в большом деревянном особняке, бабушка, заразившись загадочной болезнью одиночества, также никогда не позволяла заходить в дом ни одной служанке или уборщице.

Когда мы приезжали ее навестить, мама долго звонила в звонок, стучала в железную дверь; наконец, бабушка открывала ржавые железные ставни окна второго этажа, выходившего на мечеть Шишли, и смотрела на нас, не доверяя своим глазам, звала нас и просила, чтобы мы ей помахали.

— Отойдите от порога, чтобы бабушка вас увидела, дети, — говорила мама. Выйдя вместе с нами на середину улицы, она, маша рукой, кричала матери: — Мамочка, это я с детьми, мы, вы слышите нас?

По неясной улыбке, на мгновение появлявшейся на бабушкином лице, мы понимали, что бабушка нас видит и узнает. Она сразу же отходила от окна, шла в свою комнату, вытаскивала из-под подушки большой ключ и, завернув в газету, кидала нам вниз. Мы с братом толкали друг друга, соревнуясь, кто поймает ключ в воздухе.

Я подбежал и поднял ключ с мостовой, так как мой брат, у которого все еще болела рука, не побежал за ним. Я отдал ключ маме. Мама с трудом открыла замок. Большая железная дверь тяжело открылась под нажимом трех человек, и из тьмы донесся запах старости, заплесневелой пыли, бедности и духоты, который я больше нигде никогда не чувствовал. На вешалке рядом с дверью висело пальто дедушки с меховым воротником и фетровая шляпа, которые бабушка повесила, чтобы воры, часто приходившие в дом, думали, что в доме есть мужчина, а в стороне стояли его сапоги, всегда пугавшие меня.

Через некоторое время, в конце темной деревянной лестницы, ровно поднимавшейся на два этажа, очень далеко, в белом свете, мы увидели бабушку. Она стояла в темноте не двигаясь, как призрак, с палкой в руках, в свете, струившемся из замерзших окон.

Поднимаясь по скрипящей лестнице, мама не говорила с бабушкой. (В другие разы она спрашивала: «Как вы, мама? Я по вам соскучилась, мамочка, погода такая холодная, мамочка!») Наверху лестницы я поцеловал бабушке руку, пытаясь не смотреть ей в лицо, на огромные бородавки на запястьях. Мы все-таки боялись ее рта с одним зубом, очень длинного подбородка и волос на лице и, войдя в комнату, сели по обеим сторонам от мамы, подвинувшись к ней. Бабушка в длинной ночной сорочке и длинном шерстяном жилете легла в огромную кровать, где она проводила большую часть дня и, улыбаясь, посмотрела на нас взглядом, говорившим — давайте, развлеките меня.

— У вас печь плохо топит, мамочка, — сказала мама. Взяв щипцы, она перемешала дрова в печке.

Бабушка сказала:

— Оставь ты сейчас эту плиту. Расскажи мне что-нибудь. Что нового в мире?

— Ничего! — сказала мама, сев рядом с нами.

— Тебе Совсем нечего рассказать?

— Нечего, мамочка.

Помолчав немного, бабушка спросила:

— Ты никого не видела?

— Вы же знаете, мама, — сказала мама.

— Ради Аллаха, что, совсем новостей нет, ничего не происходит?

Наступила тишина.

— Бабушка, а нам делали прививку, — сказал я.

— Серьезно? — спросила бабушка, широко открыв синие глаза, будто сильно удивилась. — Вам было больно?

— У меня рука болит, — сказал брат.

— Надо же! — сказала бабушка с улыбкой.

Опять наступила долгая тишина. Мы с братом встали и посмотрели из окна на улицу, на холмы вдалеке, на тутовые деревья, на пустой старый курятник в саду за домом.

— У тебя, что, совсем нет никакой истории? — спросила бабушка маму, словно умоляя. — Вы же ходите наверх, к свекрови. Туда никто не приходит?

— Вчера после обеда пришла Дильруба-ханым. — сказала мама. — Они поиграли с бабушкой детей в безик.

Бабушка тут же с удовольствием сказала то, чего мы не ожидали:

— Она ведь из дворца!

По этим словами мы, конечно, поняли, что она имеет в виду не яркие западные дворцы, похожие на пирожные с кремом, о которых я в те годы читал в сказках и газетах, а Дворец Долмабахче, но много лет спустя я понял, что бабушка насмешливым тоном намекала, что Дильрубаханым — из гарема последнего падишаха, то есть является наложницей, и она, бабушка, презирает не только женщину, которая провела свою молодость в гареме, а потом вышла замуж за какого-то торговца, а и мою вторую бабушку, которая дружит с ней. Потом они говорили о другом: бабушка раз в неделю ходила в Бейоглу и обедала в одиночестве в дорогой и известной закусочной Абдуллаха-бея, а потом долго жаловалась, что много съела. Третья заранее известная тема началась с того, что нам внезапно задали вот такой вопрос: «Дети, бабушка кормит вас петрушкой?»

Как предупреждала мама, мы одновременно сказали: «Не кормит, бабушка».

Бабушка, как всегда, рассказала, как она видела, что в каком-то саду на петрушку писала кошка, и неизвестно, кому из неразумных эта петрушка будет нарезана в еду, — с большой вероятностью, плохо вымытая, и как она спорит с зеленщиками в Шишли и Нишанташи, которые все еще продают петрушку.

— Мамочка, — сказала мама. — Детям скучно, они хотят заглянуть в другие комнаты, открою-ка им дверь комнаты напротив.

Бабушка запирала двери всех комнат снаружи, на случай, если влезет вор, — чтобы он не попал в другие комнаты дома. Мама открыла дверь большой и холодной комнаты, выходившей на трамвайные пути, и вместе с нами мгновение смотрела на кресла и диваны, покрытые белыми покрывалами, на ржавую и пыльную лампу, журнальные столики и сундуки, на кучи пожелтевших газет, на старый девчоночий велосипед с согнутым рулем, прислоненный к стене, на его печальное седло. На этот раз она ничего не стала вытаскивать из пыльных сундуков, что делала всегда, когда была веселой, чтобы показать нам. («Дети, ваша мама в детстве носила эти сандалии, смотрите, дети, вот школьный передник вашей тети, хотите посмотреть детскую копилку вашей мамы?»)

— Если замерзнете, приходите, — сказала она и вышла.

Мы с братом побежали к окну и посмотрели на мечеть и трамвайную остановку перед домом. Потом почитали в газетах о старых футбольных матчах.

— Мне скучно, — сказал я потом. — Давай поиграем в «вверх-вниз».

— Побежденный боец рвется в бой — сказал брат, не поднимая голову от газеты. — Сейчас я читаю газету.

После вчерашнего вечера мы играли еще и утром, и брат опять все время выигрывал.

— Пожалуйста.

— У меня одно условие: если я выиграю, то я возьму два вкладыша, а если ты — то один.

— Нет.

— Тогда я не играю, — сказал брат. — Как видишь, я читаю газету.

Он держал газету как английский детектив в черно-белом фильме, который мы недавно видели в кинотеатре «Ангел». Посмотрев некоторое время из окна, я согласился на условие брата. Мы вытащили из карманов серию «Знаменитые люди» и стали играть. Сначала я выиграл, а потом проиграл еще семнадцать штук.

— Я так всегда проигрывал, — сказал я. — Если мы не будем играть по старому, я выхожу из игры.

— Хорошо, — сказал брат, подражая тому детективу. — Вообще-то я собирался почитать эти газеты.

Я немного посмотрел из окна. Внимательно пересчитал свои вкладыши: осталась 121 штука. Вчера, после того, как папа уехал, их было 183! Мне не хотелось еще больше расстраиваться и я принял условия брата.

Сначала я немного выиграл, но потом он опять начал выигрывать. С удовольствием складывая вкладыши, которые он заполучил у меня, в свою пачку, он совершенно не улыбался, чтобы не сердить меня.

— Если хочешь, давай играть по другим правилам, — сказал он через некоторое время. — Кто выиграет, пусть берет один вкладыш. Если я выиграю, то выберу у тебя одну штуку. Потому что у меня нет некоторых вкладышей, а ты мне их никогда не даешь.

Я согласился, решив, что выиграю. Как так вышло — не знаю. Я проиграл три раза подряд и, прежде чем успел понять, что происходит, потерял обеих Грет Гарбо под номером 21 и Короля Фарука под номером 78, который был и у брата. Я захотел вернуть все за один раз, и ставка увеличилась: так, за два кона ушли Энштейн 63, Мевляна 3, основатель шоколадно-конфетной фабрики «Мамбо», Саркис Назарян под номером 100 и 51 и Клеопатра, которые у меня были по одной штуке и которых не было у него.

У меня перехватило дыхание. Так как я боялся расплакаться, я побежал к окну и посмотрел на улицу: каким всё было красивым пять минут назад, всё — трамвай, приближающийся к остановке, дома вдалеке, видневшиеся между веток деревьев с опавшими листьями, собаки, лениво почесывающиеся, на каменных плитках мостовой, — каким всё было красивым! Если бы время остановилось, если бы мы вернулись на пять клеток назад…

— Поиграем еще раз? — спросил я, прижимаясь к окну.

— Я не буду играть, — ответил он. — Ты будешь плакать.

— Клянусь, Джеват, я не буду плакать, — сказал я, стремительно подходя к нему. — Только давай, как в первый раз, на старых условиях.

— Я буду читать газету.

— Хорошо, — сказал я и перетасовал свою постепенно редевшую пачку вкладышей. — На тех же условиях, что в последний раз, говори, снизу или сверху?

— Только не плакать, — сказал он. — Хорошо, сверху.

Я выиграл, и он протянул мне одного из маршалов Февзи Чакмаков. Я не взял.

— Отдай мне, пожалуйста, короля Фарука!

— Нет, — сказал он. — Мы так не договаривались.

Мы сыграли еще два раза, я проиграл. Лучше бы я не играл в третий раз: дрожащими руками я отдал и Наполеона 49.

— Больше я не буду играть, — сказал брат.

Я стал умолять его. Мы сыграли еще два раза, и, проиграв, я вместо того, чтобы отдать ему вкладыш, который он попросил, бросил всю пачку в воздух, прямо над его головой. Все мои Мэй Уэст, Жюль Верн, Фатих Султан Мехмет и королева Елизавета, журналист Джеляль Салик и Вольтер, которых я, трясясь над каждым из них и аккуратно пряча, собирал два с половиной месяца, все они разлетелись по воздуху.

Если бы я жил в другое время другой жизнью! Не входя в бабушкину комнату, я тихонько спустился по скрипящей лестнице вниз, думая об одном дальнем родственнике-страховом агенте, покончившем с собой. Бабушка сказала, что те, кто покончил с собой, остаются под землей в темноте и не могут попасть в рай. Спустившись по лестнице, я остановился в темноте. Повернувшись, поднялся наверх и встал на последнюю ступеньку перед комнатой бабушки.

— Здесь твоя свекровь тебе ни чем не может помочь, — сказала бабушка. — Будешь смотреть за детьми и ждать.

— Но я все равно прошу вас, мама, я хочу вернуться сюда с детьми, — сказала мама.

— Ты не сможешь жить в этом пыльном доме, полном привидений и воров, с двумя детьми, — сказала бабушка.

— Мамочка, — сказала мама. — Как мы хорошо жили здесь втроем в последние годы жизни отца, после того, как мои сестры вышли замуж и уехали!

— А ты весь день смотрела старые папины журналы, Мебруре, красавица моя!

— Я растоплю внизу большую печь, этот дом за два дня прогреется.

— Я тебе говорила — не выходи за него замуж, — сказала бабушка.

— Я найду кого-нибудь и мы всю пыль и грязь в доме за два дня уберем, — сказала мама.

— Я в дом этих служанок-воровок не впущу, — сказала бабушка. — Да и к тому же, чтобы подмести пыль в этом доме и смести паутину, тебе понадобится полгода. А к этому времени твой витающий в облаках муж вернется домой.

— Это ваше последнее слово, мама? — спросила мама.

— Мебруре, милая моя, красивая моя девочка, если ты заберешь детей и придешь сюда, на что мы будем обе жить?

— Мамочка, я сколько раз просила, умоляла продать тот участок в Бебеке, прежде чем его конфискуют!

— Я не собираюсь ходить по кадастровым управлениям и раздавать бесчестным людишкам свою фотографию и подпись.

— Мамочка, чтобы вы так не говорили, мы со старшей сестрой привели нотариуса прямо домой, — сказала мама, повысив голос.

— Я никогда не доверяла нотариусам, никогда, — сказала бабушка. — У него по лицу видно, что он — мошенник. Может, он и нотариусом-то не был. Не кричи так на меня!

— Хорошо мама, не буду! — ответила мама. И крикнула нам из комнаты: — Дети, дети, собирайтесь, мы уходим.

— Постой, куда ты? — спросила бабушка. — Мы же даже толком не поболтали.

— Мы вам не нужны, мама, — прошептала мама.

— Возьми лукум для детей.

— Им не надо есть сладкое до обеда, — сказала мама и, выйдя из комнаты, вошла в комнату напротив. — Кто раскидал эти картинки? Немедленно соберите. А ты ему помоги, — велела она брату.

Пока я молча собирал вкладыши, мама, открыв старые сундуки, смотрела на детские платья, тюлевые занавески, коробки. От пыли на черном корпусе швейной машины с педалью у меня жгло в носу, слезились глаза, пыль забивалась мне в горло.

Когда мы мыли руки в маленькой уборной, бабушка стала мягко упрашивать:

— Мебруре, милая моя, возьми этот чайник, ты его очень любишь, так что бери, — сказала она. — Это моей маме привез дедушка, когда был губернатором в Дамаске. Из самого Китая. Возьми, пожалуйста.

— Мамочка, я у вас больше ничего не хочу брать, — сказала мама. — Поставьте его в шкаф, а то разобьете. Ну что, дети, поцелуйте бабушке руку.

— Мебруре, милая моя, красавица моя, смотри, не сердись на свою несчастную мать, — сказала бабушка, протягивая нам руку для поцелуя. — Хотя бы не забывай меня навещать, не оставляй меня здесь одну.

Быстро спустившись по лестнице, мы втроем открыли большую железную дверь и на улице увидели замечательное солнце, мы вдохнули совершенно чистый воздух.

— Хорошо закрывайте дверь! — прокричала бабушка сверху. — Мебруре, приходи еще раз на этой неделе, ладно?

Мы шли молча, держа маму за руку. До тех пор, пока стоявший на кольце трамвай не тронулся с места, мы молчали, слушая разговоры и покашливание других пассажиров. Когда трамвай поехал, мы с братом пробрались к переднему сиденью, откуда видно вагоновожатого, и начали играть в «снизу-сверху». Я смог отыграть обратно кое-что из проигранного. Я обрадовался, игра стала интереснее, ставки повысились, и я начал быстро проигрывать. На остановке брат сказал:

— За все твои оставшиеся вкладыши я ставлю пятнадцать.

Я сыграл и проиграл все. Украдкой вынув два вкладыша, я отдал всю пачку брату и пошел к маме на задний ряд. Я не плакал. Я печально смотрел в окно, как трамвай медленно проезжает мимо галантерейных лавок, пекарен, шатров торговцев молочным киселем, которых теперь уже нет и в помине, мимо кинотеатра «Тан», где мы смотрели итальянские фильмы с Масисом и Геркулесом, мимо мальчишек, торгующих у стен старыми комиксами, парикмахера с острыми ножницами, которых я боялся, и уличного сумасшедшего, всегда стоявшего у дверей парикмахерской.

Мы вышли из трамвая на остановки Харбие. Пока мы шли домой, молчание брата, очень довольного своей жизнью, сводило меня с ума. Я вытащил из кармана вкладыш с Линдбергом. Он впервые видел этот вкладыш.

— 91 Линдберг! — прочитал он взволнованно. — Со своим самолетом, перелетевшем через Атлантику! Где ты его достал?

— Мне вчера не делали прививку, — сказал я. — Я пришел рано домой и видел папу, до того как он уехал. Папа мне купил.

— Тогда половина моя, — сказал он. И мы договорились о последней игре на все оставшиеся вкладыши. Брат подпрыгнул, чтобы выхватил у меня вкладыш из рук, но не сумел. Он поймал меня за запястье и начал выкручивать его, но тут я два раза пнул его по ноге. Мы начали драться.

— Хватит! — закричала мама. — Перестаньте! Мы на улице!

Мы остановились. Мимо нас прошел человек в галстуке и дама в шляпе. Мне стало очень стыдно, что мы подрались на улице. Брат сделал два шага и опустился на землю:

— Очень болит, — сказал он, держась за ногу.

— Вставай, — прошептала мама. — Давай, вставай. Все смотрят на нас.

Брат встал и пошел, хромая, как раненные солдаты в кино. Я боялся, что ему действительно больно, но смотреть на него мне было приятно. Он прошел немного, не говоря ни слова, а потом сказал мне:

— Дома я тебе покажу. — И повернулся к маме: — Мама, а Али прививку не делали.

— Делали, мама.

— Замолчите! — закричала мама.

Мы дошли до дома. Чтобы перейти на нашу сторону, подождали, пока проедет трамвай, следовавший в Мачку. За ним проехали грузовик, шумный автобус из Бешикташа, окутанный клубами выхлопного газа, а с противоположного конца улицы проехал «дезото» гиацинтового цвета. И тут я увидел, что дядя смотрит из окна на улицу. Нас он не заметил; он смотрел на проезжающие машины. А я долго смотрел на него.

Машины давно проехали. Я повернулся к маме, чтобы спросить, почему она все еще держит нас за руки и не переходит улицу, — я вдруг увидел, что она тихонько плачет.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE