A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Утка, утка, Уолли — ТЕМА 1 скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Утка, утка, Уолли

ТЕМА 1

Я немного волнуюсь. А вдруг я вам не понравлюсь?!
Нет, правда, волнуюсь. Мне даже вроде как боязно. Боязно и волнительно. Я совершенно неинтересный. Такой, знаете, скучный маленький человечек, нескладный и толстый. С чего бы вам вдруг проявлять интерес к моему рассказу? Сразу предупреждаю: ничего интересного и захватывающего в нем нет. И с эстетической точки зрения моя история на шедевр не потянет. Я не умею писать изысканно и красиво. Опра* не пригласит меня на свое шоу. В смысле, я же не гейша и не потомственный колдун. Не знаменитый символогист и не путешественник, переплывший какой-нибудь океан на деревянном плоту в компании с диким голодным тигром. И уж точно не тридцатилетняя незамужняя цыпа, которая живет в большом городе, занимается сексом, покупает себе дорогие туфли и вообще замечательно проводит время, будучи круче нас всех, вместе взятых.

* Имеется в виду Опра Уинфри, популярная американская телеведущая, чьи ток-шоу каждую неделю смотрят 30 миллионов американцев. — Здесь и далее примеч. пер.

Я всего-навсего толстый, нескладный придурок, которому вздумалось рассказать о своих приключениях.
Даже не знаю, с чего начать. В смысле, история должна начинаться с чего-то такого, что сразу зацепит. С чего-то похожего на Большой Взрыв, пусть и не в столь монументальных масштабах. Например, можно было бы начать с того, что в тот день, когда моя жизнь принялась распадаться на части, я с утра был на море. Сидел на пляже в Санта-Монике и жутко мерз.
Да, я согласен, такое начало совсем не похоже на эпохальное «БУМС!», но именно так все и было. Я сидел на промозглом пляже, и вдруг ОН ВЗОРВАЛСЯ! Весь пляж! БА-БАХ! Просто так. Безо всякой причины. Все взлетело на воздух и рассыпалось серией ярких фрагментов, наподобие нарезки из кадров в замедленной съемке. Вот вам обещанный взрыв. Надеюсь, что он оправдал ожидания.
А потом, после этого ВЗРЫВА, совершенно безумного, необъяснимого и дикого, когда возбуждение улеглось, все снова стало, как прежде. Я сидел на пляже и мерз. Потому что действительно было холодно. Ну, как всегда в декабре. То есть, конечно, Лос-Анджелес это не Антарктида и не Нью-Джерси, но все равно... в декабре наша погода как-то не располагает к прогулкам по пляжу. И тут вполне закономерно встает вопрос: тогда с какой радости я вдруг поперся на пляж? Честно сказать, я не знаю. Делать было особенно нечего (вот такая паршивая у меня жизнь), и я решил съездить к морю. Я люблю море и пляжи. На пляже мне хорошо думается. Мозги сразу включаются в рабочий режим. Пусть даже все остальные органы и части тушки при этом рискуют метафорически отморозить себе задницу.
В общем, в то утро я сидел на пляже, одинокий, задумчивый и замерзший. Я был в джинсах, толстом вязаном свитере и драповой куртке. Чайки исправно кричали над морем, не обращая внимания на зимнюю стужу. Равнодушные волны бились о берег, исполняя свой вечный спектакль, несмотря на дубак и отсутствие значимой публики. В воздухе пахло просоленной свежестью. Время от времени ветер кидал мне в лицо обжигающие мелкие брызги. Я смотрел на спокойную зеленоватую воду, и в голове, словно волны, качались мысли. «Тихий океан. Огромное, безжалостное, чарующее чудовище, исполненное странной жизни: акулы, морские ежи и другие создания, прекрасные и отвратительные одновременно». Я оглянулся на город и завершил мысль таким образом: «В точности, как Лос-Анджелес».
Мне самому это понравилось, и я сказал себе, в лучших традициях правильного рэперского жаргона: «Йоу, бро, а ты крут. Получилось в натуре ништяк. Охренительная аналогия!» После чего я пошел домой, потому что задница уже онемела сидеть на холодном песке, и щеки горели от холода, и я себя чувствовал победителем, поскольку мне удалось не попасть под казавшуюся неизбежной массированную бомбардировку из птичьего помета.
Свое мастерство аналогий я взял с собой. Не оставил на стылом пляже, где холодные волны смыли бы его и унесли в океан, точно яркое пластмассовое ведерко, вырванное из рук старательного малыша в пароксизмах восторженного строительства песчаных замков. (Круто завернуто, да?!) Нет, я не бросил свое мастерство на волю студеных волн. Я принес его в теплый дом и принялся строить свой собственный маленький замок из песка — нет — из аналогий. (Ну, ведь классно же, да?!) После той удивительной и глубоко поэтичной корреляции моря и города, проделанной мною на пляже, меня захватил неудержимый порыв найти столь же удачную аналогию и для моей жизни. Мне нужно было нарисовать себе мысленную картинку, незамутненную и очень четкую — с тем, чтобы лучше понять ту безумную игру, в которой я так безнадежно запутался. Кстати, игра. Жизнь. Игра. Жизнь — игра...
И тут меня осенило:
Вся моя жизнь — бесконечная игра в «Утку, утку, гуся»*.

* «Утка, утка, гусь» (Duck Duck Goose) — детская фольклорная игра. Дети сидят в кругу, лицом к центру круга. Водящий ходит снаружи, дотрагиваясь до головы каждого из игроков, и произносит: «Утка, утка, утка...» Потом, дотронувшись до головы одного из играющих, водящий кричит: «Гусь!» — и бежит вдоль круга. Ребенок, которого выбрали, старается догнать и осалить водящего до того, как тот сядет на освободившееся место. Если «гусь» не успевает осалить водящего, он становится новым водящим. Если успевает, прежний водящий продолжает игру и выбирает нового «гуся».

Я с замиранием сердца жду метафорического прикосновения к макушке, и когда это прикосновение случается, я моментально срываюсь с места и бегу за водящим, бегу со всей мочи, но мне еще ни разу не удавалось осалить этого проворного юркого кекса по имени Успех. И каждый раз мне остается только уныло бродить по кругу горького разочарования и мучительно думать, что делать дальше. Это тот самый порочный круг, который не разорвешь, как ни старайся. Игра, в которой мне никогда не выиграть.
Нет. Не так.
Может, вот так: Вся моя жизнь — бесконечная игра в «Утку, утку, гуся». Я с замиранием сердца жду метафорического прикосновения к макушке, но меня никогда не выбирают. Всех остальных выбирают, и они моментально срываются с места и устремляются за водящим. А я сижу и смотрю, как они убегают. Все время сижу и смотрю. Я — вечная утка. Меня не выберут. Никогда. Я не стану гусем.
Ну, хорошо, хорошо. Я не такой уж и мастер аналогий. Та гениальная мысль про океан и город родилась чисто случайно.
Давайте начнем все сначала. Не стоило начинать с пляжа. Как-то оно получилось бессмысленно и бездарно. Вы ведь даже не знаете, кто я. И с чего бы вам вдруг проявлять интерес к незнакомому парню, который холодным декабрьским утром сидел на морском берегу и проводил сомнительные аналогии? Ладно. Пункт первый: меня зовут Уолли. Уолли Москович. Возраст: тридцать один год. Рост: пять футов шесть дюймов, если в ботинках на каблуках. Недавно мои и без того жидковатые волосы приняли решение, что пора начинать выпадать, и, как я понимаю, мои волосья, в отличие от меня, всегда исполняют свои решения. Я уже говорил, что я толстый и неуклюжий. Ну, то есть не то чтобы совсем-совсем толстый, но все же. И так было всегда. Я люблю чизбургеры с беконом, причем исступленно и страстно, с тем же томлением и пылом, которое многие приберегают для своей первой любви. Иными словами, я думаю о них постоянно, и если их долго нет рядом, я впадаю в отчаяние и уныние. Да, это очень печально, когда, рассказывая о себе, человек прежде всего вспоминает о своей страстной любви к чизбургерам. Но я действительно их очень люблю. И бекон тоже. Мой старый добрый друг бекон; мы с ним вместе уже столько лет. Я его обожаю. Если бы у меня были друзья — настоящие, живые друзья, — я бы сказал им, что если я вдруг хлопнусь в обморок, то не надо мне делать искусственное дыхание «рот в рот». Надо просто пожарить кусочек бекона в непосредственной близости от моей бессознательной тушки, чтобы его соблазнительный запах проник ко мне в ноздри и вернул меня к жизни. Блин, меня самого угнетает, что я столько времени потратил на рассуждения о беконе. Хотя тут я слукавил. Время, потраченное на бекон, — это время, потраченное не зря. Но пойдем дальше.
Я ношу мешковатую одежду, но это стильные и концептуальные шмотки. Футболки я покупаю в секондах. Потому что мне нравятся старые, поношенные футболки (в идеале где-то в районе 1986 года) с прикольными надписями типа «Учителя тоже люди!» или «Бег трусцой Христа ради!». Я ношу очки. (Очень даже козырные, правда. В модной оправе, и все дела.) Я выгляжу умным и интеллигентным, и я действительно интеллигентный и умный. Нет, я сейчас как-то не так высказал свою мысль. Я вовсе не самоуверенный хвастун. Наоборот, я ужасно стеснительный. И неуверенный в себе. И у меня куча комплексов.
Я просто пытаюсь изложить факты: у меня короткие толстые пальцы. Я не умею грести на лодке. Я вообще не приспособлен для скорости и проворства. Я редко пользуюсь зубной нитью. Ну, хорошо. Я вообще ею не пользуюсь. Но если бы я ею пользовался, я бы покупал не обычную заурядную нитку, а навороченные зубочистки со специальным держателем для зубной нити на кончике. Да, я такой. Человек-гаджет. Люблю всякие новомодные приспособления.
Я живу в Лос-Анджелесе, но по мне этого не скажешь. Я почти безвылазно сижу дома. Вид у меня безрадостный и нездоровый. Я не могу похвалиться красивым загаром и хорошей физической формой. У меня серая кожа с бледным зеленоватым оттенком плохо очищенного огурца. Цвет, вполне симпатичный для обоев в гостиной или обивки диванчика из «Икеи», но не совсем подходящий для кожи лица.
Я люблю слова. Люблю находить всякие заковыристые словечки и употреблять их в повседневной речи, хотя, надо признаться, я не всегда употребляю их к месту (...или это я просто скромничаю?). У меня на тумбочке у кровати лежит словарь, и я каждый день учу новое слово. Эту привычку в меня заложил отец. Когда мне было одиннадцать, он продемонстрировал мне значение слова «ирония», УМЕРЕВ в ЖИЛОЙ комнате. Он был очень хорошим учителем.
Может быть, у кого-то из вас есть знакомые, похожие на меня. У меня в голове — настоящий словарь цитат из кинофильмов. Я люблю слушать музыку. Иногда читаю книги. Обычно как раз перед тем, как на экраны выходит фильм, снятый по этой книге. Исключительно для того, чтобы при случае ввернуть в разговоре (этак претенциозно): «А книга все-таки ЗНАЧИТЕЛЬНО лучше». Втайне я предпочитаю журналы типа «US Weekly» и «Рeople» изданиям типа «Sports Illustrated». Умею пользоваться палочками для еды. Я скорее умру, чем сяду срать в общественном туалете. У меня есть девушка, ее зовут Сью. Я люблю ее больше, чем она любит меня. Я неплохо играю в «Счастливый случай», но скорее всего потому, что у меня хорошая память, и я помню почти все ответы. Я отношусь к тому типу людей, которым звонят за подсказкой из студии телеигры «Кто хочет стать миллионером?», когда у соискателя миллиона случается затык, и у него есть возможность использовать «звонок другу». Да, я как раз этот «друг». Но сам никогда не участвовал ни в одной телеигре. Потому что, несмотря на стильный прикид и модные очки, я законченный неудачник, и даже если бы я и попал на «Кто хочет стать миллионером?», я бы наверняка облажался. Например, самым первым мне бы достался такой вопрос: «Каково официальное прозвище города Нью-Йорка: А) Город на острове, В) Самый большой маленький городок, С) Большое яблоко или D) Город бубликов?». Я бы тут же впал в панику. Официальное прозвище? Наверняка это вопрос с подвохом! Да, все называют Нью-Йорк «Большим яблоком», но это еще не значит, что таково его официальное прозвище. Это было бы слишком просто. «Самый большой маленький городок». Да, вполне может быть. Э... Хотя... Ньюйоркцы же любят бублики... БЛИН! «Вариант „А“. Город на острове. Да. Нет... Нет, наверное, все-таки „А“. Черт! Блин!» После чего они дали бы крупный план студии и ушли на рекламу. Потому что я законченный неудачник — косая черточка — идиот.
Я извиняюсь, если какие-то мои словечки оскорбляют ваш нежный слух. Я человек совершенно не претенциозный и не умею говорить красиво. В смысле, я не дебил, и я знаю, как складывать слова в предложения, но давайте смотреть правде в глаза, я все же не Эрнест Хемингуэй, не Джером Дэвид Селинджер и не Даниэлла Стил. Собственно, я и не претендую. Пусть даже я иногда употребляю слова типа «претенциозный» или «претит». Вот, кстати. Если вам претит мой просторечный стиль, тогда лучше сразу закройте книгу, уберите ее подальше и больше о ней не вспоминайте. Но, с другой стороны, если вы не знакомы с понятием «просторечный», тогда, может быть, вы нашли то, что надо.
Вам, наверное, интересно, чем я занимаюсь. В смысле, чем зарабатываю на жизнь. Одним словом, моя «карьера». Я расскажу, обязательно расскажу. Но сначала мне хочется рассказать, что стало началом конца пресловутой карьеры. Началом конца стал мой собственный конец. А точнее, мочевой пузырь. Да, именно так. Мое падение началось с общественного сортира. Или, что более правильно грамматически, в общественном сортире. Давайте сразу проясним ситуацию. Я не хочу, чтобы у кого-то сложилось ошибочное представление, что я какой-то козырный чувак и вообще важная шишка, лишь потому, что я употребил высокопарное слово «падение». Падать было невысоко. И все равно это было падение. Сверху вниз. Так что, хотя это слово действительно несколько претенциозно, тем не менее оно здесь уместно. (Наверное, тут стоит упомянуть, что слово «претенциозный» я вычитал в словаре только вчера.)
Может быть, эта история кому-то покажется невероятной. Но так все и было на самом деле. На несколько дней моя жизнь превратилась в убийственный вихрь совершенно безумных событий. Предупреждаю в последний раз: моя история — отнюдь не образчик изящной словесности. В ней нет ничего увлекательного и волнующего. Никаких неожиданных поворотов сюжета, никаких заманчивых развязок. Это не сладкие грезы. Это не Голливуд. То есть формально все это произошло в Голливуде. Я имею в виду место действия. Просто я говорю о том, что это не тот слезливо-сентиментальный Голливуд в сверкающих стразами розовых соплях, предназначенный исключительно для того, чтобы выбить из вашей подружки растроганную слезу и подвигнуть ее на покупку такого же платьица, какое было у главной героини. Нет, это жизнь. Моя жизнь. Пусть безумная, пусть совершенно неправдоподобная, но зато настоящая. Без прикрас. Без сладкой вишенки сверху — в качестве завершающего штриха. Но опять же всему свое время. До конца нам еще далеко. А начинать надо с самого начала.
Я испытал настоящий культурный шок, когда вошел в тот сортир. Такого количества писсуаров я не видел ни в одном общественном туалете. Ну, хорошо. Может быть, «культурный шок» это сказано слишком сильно. Но, как бы там ни было, я немедленно позвонил в Книгу рекордов Гиннесса и сказал, чтобы они присылали сюда своих людей. В срочном порядке! Там было, наверное, восемьдесят писсуаров: стойкие фарфоровые солдатики, они выстроились в ровный ряд вдоль стены, готовые к битве с бесконечным потоком мочи из бесконечно сменяющих друг друга членов, вездесущих и вездессущих. Неравная битва. Неблагодарная война. Война, в которой им не победить.
Сам сортир располагался на огромном, недавно отстроенном стадионе. Это был очень пафосный стадион. Лучший в линейке аналогичных продуктов, говоря языком рекламы. Но в сортире все равно пахло мочой. Используем риторические фигуры, как- то: метафоры, наглядные образы и сравнения. Здесь пахло, как пахнет в школьном сортире для мальчиков: едкий запах дешевого дезинфицирующего порошка отчаянно сражался в заведомо проигрышной схватке против мощного, неутомимого войска всесильной мочи — под резким светом флуоресцентных ламп.
К счастью, я был совершенно один в этой огромной вонючей пещере. Я прошел к самому дальнему писсуару. На тот случай, если кому-то еще вдруг приспичит поссать. Меня ну ни как не прельщают какие бы то ни было коммуникативные взаимодействия в общественных туалетах. Лично я захожу в сортир исключительно по делу. Причем по сугубо приватному делу. Я не знаю, что может быть хуже, чем общительный незнакомец, которому хочется поболтать со случайным соседом по писсуару в процессе справления малой нужды. Я бы вообще не ходил в общественные сортиры, если бы у меня был нормальный мочевой пузырь. Но мне постоянно хочется в туалет, Постоянно.
Да, я не спорю: я слегка ненормальный, что называется, не без придури, но мне действительно неприятно ссать, когда на меня кто-то смотрит. Или пусть даже не смотрит, а просто находится рядом. У меня паранойя: почему-то мне кажется, что этот «кто-то» обязательно станет прислушиваться к звуку моей струи, ударяющей в писсуар — чтобы по силе напора определить размер моего члена. Ну, типа чем больше писун, тем более тугой и обильной выходит струя, и звук получается громче и резче, в то время как маленький член (я говорю это чисто гипотетически) производит приглушенный и деликатный журчащий звук. То есть не то чтобы меня это парит. У меня член обычный: не маленький и не большой. Средний. Нормальный. Мне просто не хочется, чтобы кто-то подумал, что он у меня маленький. И поэтому, если я не один в сортире, я уже безотчетно стараюсь ссать поэнергичнее, что создает дополнительное напряжение, в результате чего звук получается громким и резким. Как у большого болта.
Мне пришлось пройти семьдесят девять писсуаров, и я, понятно дело, слегка огорчился, когда обнаружил, что последний писсуар — на который я, собственно, и нацеливался — был переполнен ярко-желтой мочой. Чуть ли не до самого края. Я не люблю ссать в чужую мочу. При одной только мысли, что мелкие брызги мочи неизвестно кого (или даже известно кого) попадут мне на кожу (или хотя бы даже на джинсы), мне становится плохо. Жители Лос-Анджелеса повернуты на экологии и придумали себе какое-то идиотское экологическое оправдание, почему они не спускают за собой воду после того, как сходят по-маленькому. В восьмидесятых годах в Калифорнии были проблемы с водой, ее катастрофически не хватало, и по радио и телевидению шла реклама«, призывавшая граждан экономить воду: «Пока желтая, пусть будет. Побуреет — можно смыть». Я не шучу. Честное слово. Но ребята. Восьмидесятые давно прошли. Пора бы уже научиться спускать за собой после того, как поссали. И не надо выдумывать никаких оправданий своему свинству.
Приняв во внимание, что в намеченном писсуаре плескалась моча, то есть скорее всего в сливе что-то забилось, было бы логично предположить, что человек сделает свое дело в соседний писсуар. К несчастью, я не руководствуюсь логикой в своих поступках. Вместо того чтобы просто отлить в соседний писсуар, я закатал рукав и нажал на кнопку слива у номера 80 (как будто, с точки зрения укрытия от вероятных посторонних глаз, номер 79 был хоть сколько-то хуже восьмидесятого). Разумеется, солдат под порядковым номером 80 изобразил звук отрыжки и изверг свое желтое содержимое прямо на пол, и что самое ужасное — мне на ботинки. Я принялся дрыгать ногами в заведомо бесполезных попытках стряхнуть смесь мочи и воды с моих черных «Конверсов», а потом все-таки перешел к писсуару номер 79. И как только я расстегнул ширинку и достал свой прибор, дверь распахнулась, впустив звуки громкого рэпа, и в сортир вошел здоровенный черный чувак. Я пытался полностью сосредоточиться на своем члене, чтобы заставить его выдать тугую и мощную струю. А черный амбал направился вдоль ряда писсуаров — прямо ко мне.
— Йоу! Толстячок Уолли Моско! Какие люди! Как оно, бро? Все ништяк? — спросил он.
Я поднял глаза. Совершенно безумные дреды, типа иголок взбесившегося дикобраза. Расческа, как будто застрявшая в волосах. Неубедительная, явно фальшивая хромота.
— А, Дизи! Привет, братан!
Фанк Дизи. Так его все называют. Я не знаю его настоящего имени, да мне оно, собственно, и без надобности. Мыс ним особенно не приятельствовали. Я даже не знаю, с чего он решил, что мы с ним такие большие друзья, что он может так вот запросто предварять мое имя «толстячком». И, похоже, он вознамерился подойти ко мне как можно ближе, хотя в его распоряжении была уйма свободных, пригодных к употреблению писсуаров. У меня в голове зазвонил первый тревожный звоночек.
— Просто чума, а не шоу, скажи, да?
Теперь нас разделяло всего двадцать писсуаров, и Дизи целенаправленно шел ко мне.
— Э... Да. Отличное шоу. Э... чумовое. Десять писсуаров. И Дизи даже не сбавил шаг.
— Точняк. Ага. Ништяковый музон. И текста тоже реальные. Текста ты ему накатал? Круто вышло. Прими респект.
— Э... да. То есть нет. Так, по мелочи.
Вот. Теперь вы все знаете. Именно этим я и занимаюсь. В смысле, чем зарабатываю на жизнь. Я пишу тексты для рэпа. Но Дизи не должен был этого знать. Это великая тайна. Я поясню, но чуть позже. Нас разделяло всего-навсего пять писсуаров, а Дизи и не думал останавливаться. Я на миг задержал дыхание. У меня начинался мандраж. Как у актера перед выходом на сцену. Я вдруг с ужасом понял, что не могу выдавить из себя ни капли.
— Нет, Моско, правда. Ты крут и неслаб. Наш человек! — заявил Дизи, пристраиваясь к писсуару, соседнему с моим. Я слегка отодвинулся в сторону. — Может, когда-нить напишешь чего-нибудь и для меня, а, братан?
Я не на шутку запаниковал. И тому было несколько причин. Во-первых, он самым что ни на есть вопиющим образом нарушал самое главное, фундаментальное правило сортирного этикета (это правило гласит: по возможности старайся встать так, чтобы между тобой и соседом оставался хотя бы один свободный писсуар), а во-вторых, я из-за этого испытывал очень серьезные проблемы с мочеиспусканием. Иными словами, мне категорически не ссалось. Что подумает Дизи?! Реальные пацаны не стоят столько времени над писсуаром, не в силах выдавить из себя ни капли. А если он еще увидит мой член?! Да, у меня он не маленький. Но по сравнению с Дизиным хозяйством он может казаться вообще МИКРОСКОПИЧЕСКИМ!
На самом деле, мне надо было тревожиться совсем о другом. А именно: откуда Дизи узнал, что я пишу тексты для Орал-Би, безусловного рэпера номер один, того самого Орал-Би, который в данный момент делал свой чумовой рэп на сцене, устроенной на стадионе.
Господь Бог все же явил свою безграничную милость, и я выдал тугую и жаркую струю (с полным напором, в манере большого члена). Вновь обретя уверенность в себе, я выпалил на одном дыхании:
— Слушай, Дизи, а тебе действительно необходимо писа... э... ссать прямо рядом со мной? Тут же полно писсуаров.
Дизи косо взглянул на меня, и моя вновь обретенная уверенность тихо зачахла.
— Что говоришь, бро?
— Э... я сказал... я спросил... ну, то есть... не мог бы ты отодвинуться на пару-тройку писсуаров. Здесь полно места. И нет никакой настоятельной необходимости... ссать... э... стоять так близко друг к другу. А то это как-то... ну, ты понимаешь...
Блин. Я себя чувствовал полным поцем. Дизи вытаращился на меня:
— Ты че, больной? Я что, по-твоему, пидор или чего?
— Нет, Дизи, какой же ты пидор?! Ты ни разу не пидор! Тут ваще без вопросов.
Даже не знаю, почему при общении с черными рэперами я всегда начинаю разговаривать таким вот корявым тупым языком. По какой-то неведомой мне самому причине я вдруг теряю дар нормальной человеческой речи. Ну, типа как будто они меня будут считать крутым, если я стану коверкать слова и игнорировать правила грамматики.
Я услышал, как мощная струя Дизи ударила в писсуар. Черные парни, наверное, вообще никогда не парятся насчет звука их струй. Дизи улыбнулся, язвительно и недобро.
— Все, братишка. Поздняк метаться. Оно уже потекло. — Он запрокинул голову, наслаждаясь процессом, и вдруг рассмеялся. Он смеялся надо мной.
— Ты чего? — спросил я.
— Ха-ха-ха!
— Что смешного? — Я снова вдарился в панику.
— Ха-ха-ха! Я врубился, чувак! Ты боишься, что я увижу твою маленькую пыпыску! Ха-ха-ха! — Он умудрялся ссать и смеяться одновременно.
— Нет! — выдавил я.
— ХА-ХА-ХА! У малыша Уолли пыпыска с мизинчик! ХА-ХА-ХА!
— Нет! Совсем не поэтому, нет! — Я сорвался на крик.
— ХА-ХА-ХА! Я все видел!
— Дизи!
— У Уолли Моско хуек с ноготок!
— НЕТ! — завопил я.
— ХА-ХА-ХА! Не ссы, Моско! Я никому не скажу, что у нашего Уолли невидимый членик! ХА-ХА-ХА!
— У меня он нормальный!
— Да ладно, бро. У каждого свои недостатки. ХА-ХА-ХА!
— НЕТ!
Дальше события развивались стремительно и в то же время как будто в замедленной съемке.
Во мне включился какой-то странный, бесконтрольный защитный механизм. Я сам не понял, как это произошло. Меня развернуло в сторону Дизи, и, точно пожарный, борющийся со взбесившимся шлангом, я облил мочой штанину Дизиных ярко-оранжевых спортивных штанов. И как фехтовальщик, отражающий нацеленный на него удар в силу чистого инстинкта, Дизи повернулся ко мне и тоже облил меня мочой.
Время вернулось к нормальной скорости.
— ЧЕ ЗА ХУЙНЯ?! — закричал он.
— Ой, Дизи. Прости! Госпо... блин. Прости! Я не хотел...
— НЕТ, ЧЕ ЗА ХУЙНЯ?! Я НЕ ПОНЯЛ!
Мы стояли друг против друга с приспущенными штанами и болтавшимися членами. Наверное, это была самая неловкая и неудачная пантомима за всю нашу жизнь. (Так неловко мне не было даже тогда, когда я пытался изобразить «бегущего человечка» на гулянке по случаю бармицва Джошуа Финкеля и приземлился на задницу прямо перед Эшли Вайнтраубом.)
— Дизи, ПРОСТИ... — но я не успел даже закончить фразу. Последнее, что я помню: огромный черный кулак, утяжеленный массивными золотыми перстями, летящий мне прямо в лицо. Я думаю, Дизи ударил меня два раза. Но я почувствовал только первый удар.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE