READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Парадоксия: дневник хищницы

Глава 23

Спасаясь от психического загрязнения в атмосфере Нью-Йорка, которое, похоже, достигло критической точки, я сбежала в Новый Орлеан, где культура психических крайностей культивировалась не одну сотню лет — под маской вуду, худу, сантерии, черной магии, креольского фольклора и врожденного вампиризма. Атмосферические токсины только усугубляли географические недуги города, расположенного на три фута ниже уровня моря — города, чья ненасытная глотка всасывала в себя весь ил с берегов грязной Миссисипи.

Меня привлекала его перезрелая загнивающая красота в густой сочной зелени, которая и цвела, и гнила на одном дыхании. Я впадала в экстаз от упоительной и изысканной хрупкости пышных гардений, ночного жасмина и сладких олив, чей целительный аромат заглушал даже всепоглощающий запах гнили. А потом — как-то разом и вдруг, — в ноздри бьют ядовитые испарения, клубящиеся над крышками люков подземных мусоросборников. Кошмарное варево из тухлой рыбы, испорченных перцев, грязных подгузников преет в знойной послеполуденной духоте. Спертый и влажный воздух, душные тепловые волны — причина обмороков, нарколепсии, одышки.
Меня завораживала декадентская архитектура, сложное плетение железных балконных решеток. Крутые ступеньки, высокие окна — от пола до потолка, — деревянные ставни, худо-бедно спасавшие от полуденного солнца. Задние дворы, плакучие ивы, чьи поникшие ветки были как трепетные шатры вокруг тонких стволов.
В Новом Орлеане я знала только Беттину, сексуальную немку экс-патриотку, бывшую певицу из постиндустриального кабаре, специализировавшуюся в свое время на известных эстрадных мелодиях, слямзенных у Марлен Дитрих. Когда Беттине приелись сложные махинации в музыкальном бизнесе, она подалась в банкиры. Что-то связанное с инвестициями. Она владела полуразрушенным особняком на окраине Французского Квартала, который купила на городском аукционе. Пыталась добиться, чтобы ему присвоили статус исторического памятника архитектуры. Собиралась его отреставрировать и продать обратно городу. С прибылью двести процентов. Но пока что особняк стоял заброшенным — уже почти десять лет. Правда, весь мусор оттуда убрали. Беттина мне разрешила пожить там — вроде как сторожем, — пока я не найду себе квартиру.
Через пару дней после того, как я там поселилась, в шести кварталах от особняка случилось одно происшествие со смертельным исходом. Мы с Беттиной возвращались из кафе. Проехали на красный на углу Эспланады. Пожилой негр, переходивший дорогу, застыл на месте с открытым ртом, пораженный моими пламенно-рыжими волосами и тесной белой футболкой. Он не заметил грузовичок доставки горячих пончиков, приближавшийся к нему с другой стороны. Его подбросило в воздух на тридцать футов. Он упал на асфальт и раскроил себе череп. Добро пожаловать к Большому Повесе. ((прим.переводчика: Большой Повеса — Big Easy — прозвище Нового Орлеана, имеющего славу беспечного, развлекающегося в свое удовольствие города.))

Я сняла маленький домик, задний дворик которого примыкал к монастырской стене. По утрам я пила кофе на огромной тенистой веранде на задах дома и наблюдала за развлечениями монашек, которые, как я понимаю, предпочитали подвижные игры на воздухе типа бадминтона или волейбола. Моим соседом был юный женоподобный педик с пограничным раздвоением личности и музыкальными пристрастиями студента Джульярдской музыкальной школы. Каждое воскресенье он распевал гимны в местной баптистской церкви. Я уехала из Нью-Йорка, потому что меня достало, что все меня достают, докучают, надоедают, запаривают, заебывают и так далее — и в результате я поселилась в доме рядом с распаленным озабоченным подростком, страдавшим безудержным вуайеризмом — в частности, у окна моей спальни. Застывший взгляд, замороженная улыбка, дерзкая поза. Я не знала, как от него избавиться. Однажды он мне позвонил и предложил пообедать вместе. Я сказала, что не сегодня — я сейчас занята, у меня в самом разгаре ритуал вызова дьявола для последующих половых сношений, так что я уже голая и готовая. Он даже не дал мне договорить. Сказал, что я нагло вру. Что он меня видит. Я сижу в сарафане, при полном параде — сижу нога на ногу и покачиваю левой ногой. Он наблюдает за мной через щель в ставнях, с радиотелефоном в руке. Я заорала, чтобы он убирался. Сказала, что хватит за мной шпионить. Разумеется, он не послушался.
Мне это виделось так: я приезжаю в Новый Орлеан, и у меня начинается новая жизнь. Я сбежала от всех, кого знала; мне ничего не хотелось — только покоя. Погрузиться в блаженное оцепенение и прийти в себя. Восстановиться после всего, пережитого за тридцать лет. Продлилось все это ровно месяц. А потом позвонил мой испанский нацист. Сказал, что скоро приедет в гости; что ему стало скучно в Лос-Анджелесе — но, скорее всего, я так думаю, он просто нарвался не на того человека и оказался по уши в говне со своей вечной ложью, в которой, в конце концов, сам запутался. Я — дура такая — сказала ему, приезжай. Через пару дней он заявился. И остался на три недели. К концу этого срока я уже была готова его убить. Кажется, у меня началась паранойя. Я почему-то решила, что он приехал убить меня.
Все эти безумные, замороченные фантазии: что он приехал за мной по приказу главы своей сатанинской церкви, который избрал меня в качестве ритуальной жертвы — приношения, достойного Князя Тьмы. Что может быть лучше, чем Царство Смерти, где электричество магии всегда освещает проходы в соседнее измерение.
Сперва меня очень влекло к этой испанской скотине. Из-за ошибочного впечатления, что после курса интенсивной терапии и последующей реабилитации, из забитого ребенка, обиженного на весь мир и готового мстить всем и вся, он превратился — каким-то чудом — в озорного чертенка, способного простить, забыть и забить. Хитрая бестия. Сумел даже меня одурачить.
Его веселость, его зажигательное возбуждение — игристое, блескучее, — все равно омрачалось приступами депрессии, вспышками гнева, затяжными периодами сумрачного настроения. Спасения от этого не было. Как не бывает спасения от весеннего ливня — можно только надеяться, что он скоро пройдет.
Дни проходили в горячечном сексуальном бреду. Его дешевые трюки вполне удавались; я и вправду поверила, что он — Князь Тьмы, которому он так хотел подражать. Хотя я должна была сообразить, что к чему. Мастер в искусстве обмана и махинаций. Неотразимый насильник. Внешне — красивый, как сто чертей. Но внутри — весь гнилой.
Вполне вероятно, что он все выдумывал. Все. Я даже не знала, сколько ему лет. Когда он рассказывал о себе, каждый раз это была совершенно другая история. У меня у самой была склонность сочинять всякие сказки — вешать лапшу на уши, — но мне всегда удавалось выдерживать свои байки в реалистичном ключе, подводя кульминацию ближе к факту, нежели к выдумке. А он уже не различал правду и вымысел. В конце концов, запутавшись в паутине своей собственной лжи, он принял оборонительную позицию, стал раздражительным, агрессивным. Очень скоро мне это надоело, и я его выгнала на хрен.
Но он продолжал меня доставать. Постоянно звонил — извинялся, просил прощения. А когда я отказалась снова впустить его в мою жизнь, у меня дома стали твориться странные вещи — электрические разряды носились по комнатам, отчего двери шкафов и буфетов сами собой открывались и закрывались, как припадочные. Весь дом наполнялся отрицательно заряженными частицами, создавая силовые поля, через которые не пройдешь. Надо было немедленно что-то делать.
Святая вода, соль, шалфей. Изображение мерзавца, который, как я себе это воображала, преследовал меня через многие жизни. Попытка снять с себя груз его проклятия, которое, по его представлениям, я должна была у него забрать.

Я закрутила роман с одним юным красавцем, буквально мальчишкой, что помогло мне прийти в себя. Как-то раз я взяла велик и поехала в парк — очередная попытка вырваться из длинных щупалец моего испанского нациста. Он по-прежнему мне звонил. По-прежнему доставал меня. Как одержимый. Это было ужасно. И вдруг мне навстречу — пленительное долговязое видение во всем черном. Просвистел мимо. Склонившись над рамой ржавого дребезжащего велосипеда. Руки и ноги торчат во все стороны. Соски затвердели мгновенно. Я рассеянно ущипнула себя за сосок. Хотелось позвать его, развернуться, броситься следом. Потом я долго себя ругала, что не послушалась своего инстинкта. Приехав домой, я сразу же побежала к соседу-гомику. Вся в расстроенных чувствах: вернулась с пустыми руками, упустила такую добычу… лакомый кусочек. Сосед выспросил все подробности. Где именно я его видела. Что у него за велик. Какие глаза: голубые или карие. Блондин, брюнет или шатен. Ботинки, туфли или кроссовки. Потом напустил на себя заговорщицкий вид и сообщил, что он может устроить свидание уже завтра вечером. Эдди живет всего в паре кварталов от нас. Сосед-гомик уже несколько месяцев безуспешно пытается у него отсосать. А теперь у него будет хотя бы возможность увидеть из первого ряда — то есть, как я понимаю, у окна моей спальни, — как я буду лишать Эдди девственности.
На следующее утро весь мой задний двор был заставлен изящными железными столиками и стульями, спертыми у богатых соседей и в окрестных кафе. К подарку прилагалась коротенькая записка: «украдено для твоего удовольствия… всегда в твоем распоряжении… Эдвард Рекс…». В жопу цветы. Эдди ухаживал оригинально — преподнес мне садовую мебель. И тем более ценно, что он все это украл.
Он пришел ровно в девять. Военные сапоги до колен, черная рубашка, красная повязка на рукаве, неистовая эрекция. Влажная мечта фетишистки. Культурный, воспитанный, развитой не по годам, самозваный Гитлер-Юрген. Семнадцать лет. Он прожил у меня полтора года, только изредка отлучаясь домой, чтобы забрать свои книги, одежду и пообщаться с двенадцатилетним братом.
Оказалось, что его тоже интересует тайная жизнь неодушевленных вещей. Постоянно таскал домой всякий ржавый хлам, завороженный процессами возрождения, разложения, регенерации. Мы шили маленькие мешочки для талисманов «на удачу» и наполняли их сильными травами, березовой корой, крылышками цикад, зубами, мелкими косточками. Белое ведьмовство, скомпонованное вокруг чистой юношеской интуиции. Во мне вновь пробудились вампирические наклонности — я опять стала пить кровь солнца (сына). ((прим.переводчика: в английском слова sun — солнце и son — сын произносятся одинаково.))
Это было божественно — когда рядом был человек, который в силу своей неопытности пока еще не замкнулся в порочном круге из любви, ярости, энтропии, выздоровления, любви, ярости, энтропии и т.д… в том самом круге, в котором вертелась и я сама и все, кого я знала.
Я ни в коем случае не развращала его цветущую юность. Мне просто хотелось, чтобы он научился, что не надо ни в чем себя сдерживать — что человек должен следовать своим природным склонностям. Я предоставила ему свободу — абсолютную свободу. Я поощряла его не стесняться своих желаний. Воплощать все фантазии и мечты. Я привязывала его к кровати, приковывала наручниками к решетке на окне спальни. Сажала на табурет, привязывала его ноги к ножкам. Руки стягивала за спиной, завязывала глаза. Уходила из дома на час, на два. Чтобы он окунулся в свои фантазии. Когда приходила, в комнате стоял мускусный запах его оргазма — еще теплый и влажный. Горячечное подростковое вожделение расходилось в пространстве, как рябь по воде. Я освобождала его от веревок. И тут же набрасывалась на него. Жадно, грубо. Заливала его всего. Снова и снова. Пока мы оба не падали в изнеможении. Падали и засыпали, как дети.
Но счастье — оно всегда недолговечно, когда тебя тянет на мелодраму. В течение нескольких месяцев я пребывала в блаженном оцепенении. А потом начался неизбежный зуд. Мы с Эдди были готовы расстаться. Я чувствовала, и он тоже чувствовал, что наши с ним отношения достигли своей высшей точки — дальше будет уже застой.

Мне предложили провести семинар в Институте Искусства Сан-Франциско. Краткий курс на один семестр. По предмету «Перформанс и видео». Так, как я это вижу. Вроде как оплаченный отпуск и возможность поэкспериментировать в контроле мозгов и массовом гипнозе. Разумеется, я согласилась. Хотя бы ради забавы. Снова, стало быть, еду на запад. Что может быть проще, чем взять двадцать студентов, отобрать у них все идеалистические леденцы на палочках, опровергнуть их представления о субсидиях на искусство и впрыснуть им дозу жестокой реальности. Тема моего семинара: смелость; как творить без бюджета; и важность автобиографических кровопусканий как новой формы искусства.
Очень скоро по институту поползли странные слухи. Разумеется, я это поощряла. Я даже просила своих студентов распространять обо мне всякие небылицы. Типа что мы затеяли колдовской ковен и вовсю занимаемся черной магией, поклоняемся Дьяволу и приносим ритуальные жертвы. И устраиваем жуткие оргии, разумеется. Смехотворные выдумки или глубокое проникновение во внутреннюю работу извращенной Владычицы Умов, которая совершенно сознательно культивировала злоупотребление властью? Граница была очень тонкой, на самом деле.
Я закрутила роман с одним из моих студентов. Итальянец с вечно измученным лицом, художник-граффитист с тэгом ПСИХ. Он ходил на занятия в плаще и спортивной вязаной шапочке. С отверткой в правом кармане. Как-то спросил меня, я это или не я учиняю ночные психические набеги к нему на чердак к Окленде, побуждая его к умопомрачительной мастурбации. Моя тонкая аура висит над его постелью. И толкает его ко мне.
Я призналась, что приехала в Сан-Франциско не просто так. Меня кто-то позвал. Я знала, что кто-то здесь ждет меня. Еще до того, как сюда приехать, я в течение многих недель бродила мыслью по астральным пространствам — по железнодорожным путям, глухим переулкам, аллеям, спальням. В слепых поисках человека, который меня зовет. Теперь я знаю, что это был он.
Меня поселили в квартире за счет института. Самое странное — всего в паре кварталов от того места, где мы впервые занимались любовью с испанским нацистом. Который по-прежнему мне досаждал. Я пригласила Барта к себе — под предлогом «прогнать» постановку, которую он приготовил для семинара. Монолог о том, как человек изо всех сил пытается распрограммировать свое сознание после четырехлетней «промывки мозгов» со стороны официальной церкви.
Мне показалась занятной его концепция изложения догматов культа Божественной Любви в мирских терминах. Когда любовь к Богу превращается в любовь к Богине. Со мной в главной роли. Меня сводила с ума его бескорыстная самоотверженность — готовность пожертвовать всем, даже собственной жизнью. Притягательное видение: как он ходит по домам, проповедуя евангелие. Он действительно был проповедником-миссионером. Целых два года. И до сих пор до конца не избавился от «мертвой хватки» религии — хотя и старался, очень старался.
Я сказала, что могу его исцелить. Алхимический ритуал с использованием положительной энергии, которая очистит отрицательные ионы его силового поля. Десятифутовый щит, изрешеченный суевериями, паранойей, сомнениями, которые никак не дают ему вырваться на свободу.
«Медиум» просит «реципиента» расслабиться. Дышите глубже, старайтесь не думать ни о чем конкретном — пусть мысли свободно текут. Утекают вовне. Мыслей нет. В голове пусто. Серия определенных пассов — с целью освободить заблокированную энергию, очистить каналы и открыть чакры. Если все сделать правильно, начинается полная эйфория. Но результат всегда непредсказуем. В лучшем случае. В последний раз, когда я сама подвергалась такому воздействию, меня отбросило в предыдущую инкарнацию — изуверский кошмар. Мне пришлось наблюдать за своей собственной вивисекцией. Которую проводил совершенно безумный маньяк, в чем-то похожий на моего испанского нациста. Цветное кино про кровавую баню — ничуть не менее реальное, чем тогда, сотни лет назад.
Барт сидел на краю постели. Я начала манипуляции с атмосферой. Распределяя энергию по четырем углам. Стимулируя воздушные токи. Комната начала расширяться, увеличиваться в размерах. Вдвое, втрое. В четыре раза. Мы пробили дыру сквозь дверной проем — в соседнее измерение. Стены превратились в болезненно серые облака, населенные некими неуловимыми сущностями; их темные образы лишь на мгновение проступали в клубящейся мгле, рябили, дразнили. В меня как будто вселились измученные духи бесплотных тварей, одновременно живых и мертвых — им был нужен посредник, чтобы выразить через него свою бесконечную, безбожную боль.
Изо рта Барта потекла эктоплазма. Она выходила кусками, похожими на толстых личинок, которые разбегались по всем четырем углам. Увеличиваясь числом и размером. Зрелище отвратительное — но при этом оно завораживало. Испорченная смесь вуду, черной магии и экзорцизма. Комнату погрузилась в клубящийся сумрак. Молочный туман. Мы повалились на пол, ошеломленные, в полном оцепенении. Прижимаясь друг к другу. В отчаянии. В страхе, что нас засосет в этот вихрь, в эту сточную трубу для потерянных, неприкаянных душ, которые сами, наверное, уже не помнят, кем они были раньше. Перед нами раскинулся бесконечный лимб.
Бегу к окну. Распахиваю его настежь. Впустить свежий воздух — разогнать атмосферную тину. Размагнитить электрические поля. Прохладное дуновение соленого ветра прошивает воздух, вязкий, как гной. Сгущенная энергия вытекает наружу. На улице пусто и тихо. Слышится только единственный выстрел — отражается эхом от мокрой дороге. Мы пригибаемся. На всякий случай. Через пару секунд раздается сирена. Снаружи все черно-белое. И лишь карусель света — красная. Наша болезнь заразна.
Выходные прошли в сексуальной нирване. Вокруг не было ничего, только горячечное сладострастие, только порывы свободной плоти, не ограниченной никакими условностями. Потустороннее единение, открывавшее перед нами божественные порталы, проходя сквозь которые, мы исчезали из этого мира. Исчезали на несколько дней. Было никак не возможно вернуться к отсчету времени — из этого запредельного света, исцелявшего нас после приема слабительного для души.

Семестр закончился. Я возвращалась в Новый Орлеан. Мне не хотелось уезжать от Барта. Но я все еще жила с Эдди. Придется сказать ему, чтобы он уходил. Пора двигаться дальше.
Барт позвонил мне через неделю. Он ушел из института, бросил работу. Сосед по квартире не пускает его домой. Грузный скульптор-латинос, перманентно укуренный дурью. По его глубокому убеждению, если ты занимаешься магией, пусть даже и подсознательно, ты рискуешь свихнуться. Что и случилось с Бартом. То есть, это сосед так решил. Он даже не сомневался, что Барт кончит в дурке. В отделении для буйно помешанных. Он боялся его, за него. Боялся того колдовства, которое мы учиняли. Так что он вышвырнул Барта из дома. Сам же Барт убедил себя с маниакальным упорством, что состояние у него приближается к критическому: химический дисбаланс, гипогликемия, пограничная шизофрения. Нейрохимические передатчики зашкаливает от электричества в атмосфере. Сан-Франциско вибрирует от электрических возмущений. Еще один город, географическая специфика которого взвинчивает атмосферу. Нарушение равновесия плохо действует на чувствительную душу.
В общем, теперь Барт жил на улице. Самозваный мученик с комплексом Христа превратился в городского шамана. Там, где он раньше ходил, проповедуя людям, как отыскать путь к богам у себя внутри, сейчас он ходил просто так — среди безбожия и вездесущего зла, что таится на каждом углу. От которого не укрыться. Его единственная защита — отвертка в кармане плаща. Я послала ему билет до Нового Орлеана. Изнывая от предвкушения.
Едва он вошел ко мне в дом, порталы открылись вновь. Наша объединенная химия осветила всю комнату мягким светом, по углам заплясали янтарные радуги. Мы отметили наше воссоединение восхитительным сексом, продлившимся не один час. Его приговор на безбрачие, которое он соблюдал целых четыре года под бдительным оком церкви, отменился уже навсегда. Он был безумным любовником, необузданным, бешеным. Развращенный священник, благоговейный адепт, опытный завоеватель. Заключенный в юном и хрупком теле чокнутого художника, отравленного парами аэрозоли. Опьяняющее сочетание.
Время исчезло. Дни сливались в один долгий день. Алхимия бесконечного новоорлеанского лета, колдовской восторг. Броски вперед и назад во времени. Пейзажи духа — как поле битвы, где уже отгремевшие войны когда-нибудь грянут снова. Возвращение в прошлые жизни, к радостям и печалям, победам и поражениям, которые мы переживали вновь. Божественная пытка.
Наш психоз обострился. Неодушевленные вещи светились внутренним светом. История упорно стремилась себя повторить. Видения текли непрерывным потоком. Мы оба теряли себя. Теряли последнюю связь с реальностью. Барт обвинял меня в том, что я что-то подмешиваю в еду. Украдкой травлю его кислотой, мескалином, грибами, цианидом. Я призналась, что часто приправляю еду соками своего тела. Кровь, моча, слизь, секреции. Старый каджунский рецепт. Если кормить собаку собственным потом, то ее очень легко приручить. То же самое — и с людьми. Практикуется многими соблазнительницами. Но я сомневаюсь, что это вызывает галлюцинации.
Мы попали в ловушку своего собственного вуду. Трахались пять-шесть раз в день. Слишком взвинченные, чтобы спать. Слишком разгоряченные, чтобы есть. Иссушенные, обезвоженные. Наши тела — грязные марионетки, и кукловод остается в тени, не обнаруживает себя, и продолжает держать нас в мистическом парнике сладострастия, безумия, экстаза. Заставляет нас драться друг с другом, с самими собой и другими, которые тоже мы — с нашими многочисленными “я”, которые хотят завладеть нашей силой. Драться, чтобы сохранить рассудок.
Мы оба забыли, кто мы на самом деле — каждый день, каждый час мы превращались в кого-то другого. Как будто где-то сломался пульт дистанционного управления, и мы постоянно переключилась с канала на канал, периодически застревая в очередном отречении бывшего проповедника, отказавшегося от сана, который множество раз обернулся кругом и вернулся на кафедру, дабы прочесть еще одну проповедь в глухие уши. Барт пытался меня предостеречь, но я не слушала. Я была слишком упрямой. Мы оба сошли с ума.
День— деньской -непрестанная битва. Слепое буйство стихий. Окна дрожали. Книги загорались. Фотографии рвались. Шкафы и столы тряслись, высыпая свое содержимое на пол — беззащитные кучки вещей, поврежденных вторжением сверхъестественных сил. Враг внутри бушевал и метался. Спасения не было — ни от себя, ни друг от друга. Ожесточенный экзорцизм лишь подогревал наше общее умопомешательство.
Я вызвала полицию. Я всерьез вознамерилась застрелить Барта и застрелиться самой до того, как они приедут. В тридцать три года я тоже страдала от комплекса Христа. Убедила себя, что это была кульминация моего жалкого Трипа в Смерть: мое время пришло, мне пора уходить. И я пошла. То есть, поехала. В благотворительную психиатрическую больницу. Чтобы определить туда Барта. Пока мы с ним не поубивали друг друга. У него развился маниакальный психоз: он пребывал в твердой уверенности, что наши с ним злоключения — это сложный перформанс, который ставится без сценария, записывается на видеопленку и транслируется в эфир одновременно по радио и телевидению. Может быть, так все и было. Начальные титры, шизоидные каракули-граффити… «The Animals» стонут: «Есть один дом в Новом Орлеане…»
Копы проводили нас до больницы. В регистратуре кого только не было. Алкоголики, наркоманы, больные с маниакально-депрессивным психозом, жертвы кислотных катастроф. Старики и старухи, которым некуда больше податься. Спасаются здесь от послеполуденного зноя.
Новый Орлеан по природе своей — болото. Ядовитые испарения поднимаются от грязных лужиц вонючей воды, окружающих город по периметру. Из-за сильной влажности воздуха вся отрава скапливается у поверхности земли. Гниющие растения испускают пары углекислого газа. Центр города весь пронизан токами электричества, на электричестве ездят трамваи, развозя затхлые души, запертые в телах, отравленных жирной и острой пищей, плохой экологией и дурной наследственностью. Подземные и надземные кабели образуют силовой щит, не дающий негативной энергии вытекать за пределы его изначальной полярности. Новый Орлеан. Рассадник болезней, вирусов, безумия и тяги к саморазрушению.
Я не могла наглядеться на Барта. Таким красивым он не был еще никогда. Руки в наручниках — за спиной, грязные босые ноги, джинсы низко на бедрах, голая грудь. Он расхаживал по вестибюлю и общался с другими потенциальными психами, одержимыми желанием либо стрельнуть сигаретку, либо пополнить запасы лекарств; многие утверждали, что они здесь не лечатся, а просто пришли проведать друзей.
Я заполнила все необходимые бланки в регистратуре. Барт был уверен, что я тоже вписываюсь в психушку. Может, и стоило. Потом нас проводили в приемный покой. Там Барта усадили в древнее инвалидное кресло, которое скрипело и дребезжало при каждом движении. Усадили и привязали. Воздух в приемной был спертым и душным. Пахло кислым дыханием и застарелым потом. Народу было — не протолкнуться. Периодически кто-нибудь разражался долгим припадком бессвязной бредятины. Истерический смех сменялся крокодиловыми слезами. Сбивчивые монологи, почти шекспировские — по накалу страсти. Наплывы неуютной тишины. Лицевые тики. Вульгарные жесты. Непристойная брань.
Я поняла, что надо его выцеплять отсюда. Но когда ты уже оказался в приемной, чтобы выйти наружу, обязательно нужен пропуск — иначе вооруженный охранник за стальной дверью даже не станет с тобой разговаривать. Нас пригласили в кабинет к врачу. Врач был похож на рептилию — весь как будто покрытый чешуей, такой же дерганный и надломленный, как и его пациенты. Он извинился. Сказал, что диагноз он сможет поставить только в понедельник. То есть, через два дня. Сейчас его смена закончилась, и у него просто нет времени, чтобы заняться нами. Пусть пока Барт полежит у них, отдохнет.
Я запаниковала.
Бросилась к двери, закрыла ее на ключ. Чтобы никто не вошел в кабинет, и чтобы доктор не вышел. Попросила его меня выслушать. Я ошиблась. То, что я приняла за безумие, невменяемость, шизофрению — это просто истощение. Упадок сил. Недоедание. Аллергическая реакция. Стресс. Я объяснила врачу, что Барт рос без отца, и что его с детства мучили кошмары — и во сне, и наяву. Его мать подрабатывала ночным сторожем на кладбище, так что ему через ночь приходилось оставаться совсем одному в квартире. Вот отсюда и начались все страхи. Ему слышались призрачные голоса, мерещились странные огоньки. Ему казалось, что кто-то стучится в окно. Он боялся, что мама уже не придет — бросит его насовсем. И вот теперь, когда Барт приехал совсем один в незнакомый город, он слегка растерялся, и на него снова обрушились эти страшные воспоминания из детства. Этот парализующий страх, что его бросили навсегда, что он совсем никому не нужен. Плюс к тому, ненависть к отцу, которого у него не было; и ко всем своим новым «папам», которых мама периодически приводила домой. Плюс к тому, бунт против всяких авторитетов. Тем более, что в последнее время он столько всего пережил. Лучший друг выгнал его из дома. Несколько дней он почти ничего не ел. И старался не спать, потому что боялся, что на него нападут во сне. Ему нужно всего лишь как следует отдохнуть. Нормально поесть. Прийти в себя. Я пообещала, что если мне разрешат забрать Барта домой, я позабочусь о том, чтобы все у него было в порядке. Ну, пожалуйста. Под мою ответственность. Доктор слишком устал, чтобы спорить — тем более что меня, вообще, переспорить трудно, — и пусть с неохотой, но все-таки отпустил Барта со мной. Мы бросились к выходу. Бред сумасшедшего.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE