READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
69. Все оттенки голубого

Глава 3

В объективе «Никомата» отражались темное небо и маленький круг солнца. Когда я наклонился, чтобы там отразилось мое лицо, Кэй кинулась на меня.
– Рю, чё ты делаешь?
– От кого слышу? Ты пришла сюда последней, опаздывать нельзя.
– Знаешь, в автобусе старикан сплюнул на пол, и водитель поднял бузу, даже остановил автобус. Они оба покраснели, хотя было прохладно, и кричали друг на друга. А где все остальные?

Ёсияма с сонным видом сидел на улице. Она рассмеялась при виде его.
– Эй, ты же собирался сегодня поехать в Иокогаму?
Рэйко и Моко наконец вышли из магазина одежды напротив станции. Все вокруг оборачивались, чтобы посмотреть на Рэйко. Она была в индийском платье, которое только что купила, из красного шелка, усыпанного круглыми крошечными зеркальцами до самых лодыжек.
– У вас и в самом деле был еще один безумный вечер? – со смехом спросил ее Кадзуо, направляя на нее объектив.
Кэй прошептала мне на ухо, обдавая запахом своих духов:
– Слушай, Рю, она чё, не понимает, таким жирным, как она, нельзя покупать такие платья.
– Какое тебе-то до этого дело? Может быть, ей просто захотелось выдрючиться? Скоро оно ей надоест, Кэй, и она отдаст его тебе, а уж на тебе-то оно, несомненно, будет смотреться прекрасно.
Осмотревшись, Рэйко шепотом сказала, обращаясь ко всем:
– Лично я была в шоке. Моко запихивала платье в сумку на глазах у продавцов.
– Значит, Моко, ты снова тыришь шмотки в магазинах? Ты обдолбанная дура. Если ты с этим не завяжешь, тебя заловят, – сказал Ёсияма, прикрывая ладонью рот от выхлопных газов автобуса.
Моко протянула руку к моему лицу.
– Неплохо пахнет? Диор!
Пока Ёсияма с Кадзуо ходили покупать гамбургеры, три девицы обменялись косметикой и намазались, склонившись над поручнями возле билетной кассы. Они выпячивали губы и любовались собой в карманные зеркальца. Прохожие смотрели на них с любопытством.
Пожилой служащий метро с улыбкой сказал Рэйко:
– Великолепное платье, сестренка, куда ты собралась?
Подрисовывая брови и приняв весьма серьезный вид, она сказала служащему, пробивавшему ей билет:
– На вечеринку, мы сейчас едем на вечеринку.
В самом центре комнаты Оскара в курильнице дымилась куча тлеющего гашиша, и независимо от того, хотелось мне этого или нет, с каждым вдохом дым проникал в грудь. Секунд через тридцать я почувствовал себя совершенно обдолбанным. Мне казалось, что мои внутренности просачиваются через каждую пору, и пот и дыхание других людей вливаются в них.
Особенно отяжелевшей и набухшей была нижняя половина моего тела, словно ее погрузили в липкую глину; во рту у меня щекотало от предвкушения, что там окажется чей-то член и я отсосу. Мы ели с тарелки фрукты и пили вино, а комната была точно изнасилована жарой. Мне хотелось заглотить сальные, сияющие тела чернокожих, чтобы они крутились у меня внутри. Крекеры, виноградины в черных руках, дышащие паром крабовые клешни, прозрачное с фиолетовым оттенком сладкое американское вино, маринованные огурчики, напоминающие пупырчатые пальцы покойников, сандвичи с беконом, похожие на женские рты, салат, утопающий в розовом майонезе.
Все это время Кэй не выпускала изо рта огромный хуй Боба.
– Я хочу посмотреть, у кого он тут са-а-а-мый большой, – повторяла она и ползала по ковру на четвереньках, пробуя сделать это с каждым.
Обнаружив, что самый могучий член у японского полукровки по имени Сабуро, она вынула из пустой бутылки вермута астру и воткнула цветок в его член как трофей.
– Слышь, Рю, да у него в два раза больше, чем у тебя.
Сабуро приподнял голову и издал индейский клич, после чего она зажала зубами цветок, потом вытащила его, вскочила на стол и начала трясти бедрами в стиле латинос. Голубые отблески фотовспышки кружили по потолку. Звучала заводная самба в исполнении Луиса Бан Фа. Увидев сперму на полу, Кэй стала яростно сотрясаться всем телом.
– Пусть кто-нибудь мне поможет, быстрее! – вопила Кэй по-английски, и я не могу припомнить, сколько черных рук протянулись к ней, чтобы швырнуть на диван и сорвать трусики, прозрачный кусочек черной ткани, который был отброшен на пол.
– Как бабочка! – воскликнула Рэйко, подхватив трусики и размазывая сперму по хую Дарема.
Потом Боб завопил и запустил руку между ног Кэй, после чего комната заполнилась воплями и диким хихиканьем.
Осмотрев комнату с извивающимися телами трех японок, я глотнул мятного вина и сжевал несколько крекеров, покрытых медом.
Пенисы чернокожих были настолько длинными, что казались гибкими. Даже в полном возбуждении Дарем сильно откидывался, но Рэйко могла крутиться на нем. Ноги у него задрожали, он внезапно кончил, и все захохотали при виде того, как сперма забрызгала лицо Рэйко. Она тоже смеялась и моргала, но пока оглядывалась, где бы найти салфетку, чтобы вытереть лицо, Сабуро без особых усилий поднял ее на руки. Он широко раздвинул ей ноги, словно помогая маленькой девочке пописать, и прижал к своему животу. Могучей левой рукой он держал ее за голову, а правой сжимал ее лодыжки, чтобы она всем весом опускалась на его член. Рэйко завопила:
– Мне больно, – и начала размахивать руками, пытаясь вырваться, но ей было не за что ухватиться.
Она побледнела.
Сабуро все шире раздвигал ее ноги, чтобы усилить трение о свой хуй и откидывался на диван, пока не оказался на спине, после чего начал вращать тело Рэйко так, словно ее задница была насажена на штырь.
При первом повороте все ее тело содрогнулось, и она завопила. Глаза у нее вылезли из орбит, а руками она закрывала уши. Она принялась орать, как это делают героини фильмов ужасов.
Смех Сабуро напоминал боевой африканский клич, а тем временем Рэйко кривила лицо и царапала ногтями себе грудь.
– Поори погромче, – сказал он по-японски и начал еще быстрее поворачивать ее тело.
Оскар, который продолжал сосать груди Моко, Дарем, обмотавший свой поникший член влажным полотенцем, Джексон, который еще не удосужился раздеться, Боб, лежащий на Кэй, – все зачарованно смотрели на крутящуюся Рэйко.
– Господи, какое зрелище! – сказали Боб с Даремом и подошли, чтобы помочь ей поворачиваться.
Боб держал ее за ноги, а Дарем за голову. Они оба крепко сжимали ее ягодицы и накручивали все с большей скоростью. Смеясь и выставив свои белые зубы, Сабуро заложил руки за голову и выгибал тело дугой, чтобы всунуть хуй еще глубже. Вдруг Рэйко громко разрыдалась. Она кусала свои пальцы и драла волосы. Из-за вращения ее слезы не растекались по щекам, а разлетались в стороны. Мы хохотали сильнее, чем прежде. Кэй помахивала ломтиком бекона и пила красное вино, Моко вонзала свои ярко-красные ногти в огромную, волосатую задницу Оскара. Пальцы на ногах у Рэйко были подогнуты и подрагивали. Ее сильно натертая пизда покраснела и блестела от выделений. Сабуро глубоко задышал и замедлил движение, вращая ее в соответствии с ритмом песни «Черный Орфей» Луиса Бон Фа. Я приглушил звук и начал подпевать. Кэй лежала на ковре на животе, непрестанно хохотала и облизывала пальцы на моих ногах. Рэйко продолжала плакать. Сперма Дарема засохла на ее лице. Сабуро издал несколько львиных рыков, потом заорал по-японски:
– Я сейчас взорвусь, уберите от меня эту пизду! – и столкнул с себя Рэйко. – Пошла прочь от меня, свинья! – прорычал он.
Падая, Рэйко ухватилась за его ноги. Его сперма фонтаном брызнула вверх и потом оросила каплями ее спину и ягодицы. Живот Рэйко подрагивал, и вытекла даже струйка мочи. Кэй, которая намазывала свои соски медом, поспешно подсунула под Рэйко газету.
– Это просто ужасно, – сказала она, шлепнула Рэйко по заднице и ехидно засмеялась.
Мы передвигались по комнате, переплетались друг с другом и засовывали языки, пальцы и хуи в кого попало.
Меня не оставляла мысль: где я нахожусь? Я засунул в рот несколько валяющихся на столе виноградин. Когда я раздавил их языком, а косточки выплюнул на тарелку, то вдруг почувствовал, что моя рука касается чьей-то пизды. Я поднял глаза и увидел Кэй, стоящую передо мной с широко раздвинутыми ногами и ухмыляющуюся. Джексон, покачиваясь, встал и снял мундир. Затушив тонкую сигарету с ментолом, которую он до того курил, он повернулся к Моко, которая раскачивалась, сидя верхом на Оскаре. Намазывая задницу Моко каким-то бальзамом со сладковатым запахом, Джексон крикнул:
– Рю, ты можешь принести мне белый тюбик из кармана моей рубашки?
Моко, которую Оскар крепко держал за руки, пока Джексон намазывал ей зад, громко завопила:
– Хо-о-лодно!
Джексон крепко схватил ее за ягодицы и приподнял, достал свой хуй, тоже густо намазанныи кремом, направил его в нужное место и начал трахать. Моко скорчилась и завопила.
Кэй подняла голову и, усмехнувшись: «Это забавно!» – наклонилась над ней.
Моко кричала. Кэй схватила ее за волосы и пристально посмотрела в лицо.
– Я потом смажу те задницу потрясным ментоловым кремом, – сказала она Моко, целуясь взасос с Оскаром и продолжая хохотать.
Я взял портативную камеру и сделал с близкого расстояния снимок искаженного лица Моко. Крылья носа у нее подрагивали, как у бегуна на длинные дистанции, делающего последний рывок. Наконец Рэйко раскрыла глаза. Возможно осознав, что вся липкая, она направилась в душ. Рот у нее был открыт, взгляд затуманен, она несколько раз споткнулась, а потом упала. Когда я обхватил ее за плечи, чтобы помочь подняться, она приблизила лицо вплотную к моему.
– О, Рю, спаси меня, спаси! – выдавила она.
От ее тела исходил странный запах. Я бросился в туалет и меня стошнило. Рэйко присела на кафельные плитки под душ, непонятно было куда устремлены ее покрасневшие глаза.
– Рэйко, большая кукла, ты едва не утонула! – Кэй выключила душ, засунула руку в промежность Рэйко и расхохоталась при виде того, как испуганная Рэйко подскочила.
– Это же Кэй! – воскликнула Рэйко, обняла ее и поцеловала в губы.
Кэй метнулась ко мне, когда я сидел на туалетном стульчаке.
– Слышь, Рю, приятная здесь прохлада, а? Эй, да у тебя симпатяшка.
Она взяла его в рот, а тем временем Рэйко оттянула мою голову за влажные волосы, отыскала мой язык, как ребенок отыскивает материнскую грудь, и начала его сильно засасывать. Кэй уперлась руками о стенку и выпятила задницу, потом запустила меня в свою дырку, с которой смыла душем всю слизь и потом высушила. В душевую вошел Боб, у которого с рук капал пот.
– Рю, ты мерзавец, у нас не так много цыпочек, а ты забрал сразу двоих!
Хлопая меня по щекам, он грубо вытащил нас в соседнюю комнату, еще мокрыми, и швырнул на пол. Когда мы упали, мой хуй, все еще находившийся внутри Кэй, перекрутился, и я застонал от боли. Швырнув Рэйко на кровать, словно сделав пас в регби, Боб водрузился на нее. Она сопротивлялась и что-то лепетала, но тот ее прижал и, запихнув в рот кусок творожника, заткнул ей пасть. На проигрывателе запел Осибиса. Моко подтерла задницу, и лицо у нее искривилось. На туалетной бумаге были видны следы крови. Она протянула бумагу Джексону и пробормотала:
– Это ужасно!
– Тебе понравился этот творожник, Рэйко? – поинтересовалась Кэй, лежа на животе на столе.
– Что-то бушует у меня в брюхе, – сказала Рэйко, – словно я проглотила живую рыбу или что-то в этом роде.
Я встал на кровать, собираясь сделать ее снимок, но Боб оскалился и столкнул меня. Скатившись на пол, я ударился о Моко.
– Рю, я ненавижу этого типа, я сыта по горло, он педик, правда?
Моко взобралась на Оскара, который покачивал ее, одновременно обгладывая кусочек цыпленка. Она снова начала плакать.
– Моко, с тобой все в порядке? Больше не болит? – спросил я.
– Я уже ничего больше не понимаю, Рю, просто ничего не понимаю.
Она раскачивалась в ритме мелодии Осиби-са. Кэй сидела на колене у Джексона, посасывала вино и о чем-то болтала. Натерев ее тело ломтиком бекона, Джексон побрызгал на нее ванильным экстрактом. Раздался дикий вопль:
– Что это?
Красный ковер был усыпан разным барахлом: нижним бельем, хлебными крошками, остатками салата и помидоров, самыми разными волосами, окровавленными салфетками, рюмками и бутылками, виноградными косточками, спичками, растоптанными вишнями. Моко, качаясь, поднялась на ноги. Джексон склонился над ней, чтобы наложить пластырь и подарить поцелуй.
Прижимаясь к столу подбородком и тяжело дыша, Моко набросилась на краба, как изголодавшийся ребенок. Потом один из черных предложил ей свой член, и она тоже засунула его себе в рот. Пощекотав его языком, она отодвинула член в сторону и снова вернулась к крабам.
Красные клешни хрустели у нее на зубах, и она руками вытаскивала из них мясо. Она смазывала его майонезом и засовывала в рот, при этом майонез капал ей на грудь. Запах крабов распространился по комнате. Рэйко лежала на кровати и продолжала завывать. Дарем вошел в Моко сзади. Ее задница подрагивала, но она не выпускала краба, и только лицо у нее искривилось. Она пыталась выпить вина, но так как ее тело раскачивалось, вино попало ей в нос, она поперхнулась, и слезы выступили у нее на глазах. При виде этого Кэй расхохоталась. Зазвучала песня Джеймса Брайна. Рэйко на четвереньках подползла к столу, опустошила стакан мятного вина и громко сказала:
– Очень вкусно.
* * *
– Я же говорила вам много раз, чтобы вы не связывались с этим Джексоном, он на прицеле у военной полиции, и в ближайшее время его посадят, – сказала Лилли, отключая телевизор, где пел какой-то юноша.
– Хорошо, давайте заканчивать, – сказал Оскар и распахнул двери на веранду. В комнату ворвался пронизывающий, освежающий холодный ветер, которого мне так не хватало.
Но пока все еще валялись голыми, заявилась женщина Боба по имени Тами и устроила потасовку с Кэй, которая мешала ей поколотить Боба. Братом Тами был крупный гангстер, и поскольку она собиралась помчаться и обо всем рассказать ему, у меня не было другого выхода, как привести ее домой к Лилли. Поговаривали, что Лилли была ее подругой, о чем она сама всем рассказывала. Всего несколько минут назад Тами сидела на диване напротив и вопила:
– Я их убью!
У нее на боку остались следы ногтей Кэй.
– Я же тебе говорила, что лучше не приводить этих ублюдков, которые ничего не знают о районе Ёкота? Что бы ты делал без меня? Ты бы не отделался так просто: брат Тами действительно крутой.
Она отпила из стакана глоток кока-колы с плавающей в ней долькой лимона, после чего протянула стакан мне. Она причесалась и переоделась в черное бикини. Все еще сердясь и не вынимая изо рта зубную щетку, пошла на кухню и вколола себе филопон.
– Извини, Лилли, пора заканчивать.
– Со мной все в порядке. Я знаю, что завтра ты сделаешь то же самое… Слушай, тут привратник в моем доме, парень из Ёкосука, интересовался: не хочу ли я купить немного меска-лина. Хочешь попробовать, Рю?
– Сколько он хочет за одну таблетку?
– Он говорил про пять долларов. Купить?
У Лилли даже завитушки на лобке были выкрашены в тон волос на голове. Она сказала мне, что в Японии не продаются краски для изменения цвета растительности внизу живота, и поэтому ей пришлось самой заказывать их из Дании.
Сквозь ее волосы, свисающие мне на лицо, была видна лампа на потолке.
– Знаешь, Рю, ты мне приснился, – сказала Лилли, обвивая мою шею.
– Это тот сон, когда я скачу в парке на коне? Я про него уже слышал. – Я провел языком по уже отросшим бровям Лилли.
– Нет, это уже другой, не про парк. Мы вдвоем отправляемся к океану, на великолепное побережье. Там огромный пляж, широкий и песчаный, на котором нет никого, кроме нас с тобой. Мы плаваем и забавляемся на песке, а потом видим вдали город. Он так далеко, что нам немногое удается рассмотреть, но все же мы различаем даже лица живущих там людей. Ведь именно так бывает во сне? Вначале у них происходит какое-то торжество, какой-то чужеземный праздник. Но через некоторое время в городе начинается война, грохочет артиллерия. Причем это настоящая война, хотя она происходит далеко от нас, но нам прекрасно видны солдаты и танки. А мы с тобой, Рю, просто наблюдаем за этим с побережья, как в полубреду. И ты говоришь: «Эй, посмотри, там идет война». А я говорю: «Да, точно».
– У тебя мрачные сны, Лилли.
Постель была влажной. Какие-то вылезшие из подушки перья кололи меня в шею. Я вытащил одно перышко и принялся щекотать им бедра Лилли.
* * *
В комнате был полумрак, только слабый свет пробивался из кухни. Лилли еще спала. Ее маленькая рука без лака на ногтях покоилась у меня на груди. Прохладное дыхание щекотало мне подмышку. В закрепленном на потолке овальном зеркале отражалась наша нагота.
Прошлой ночью, после того как мы потрахались, Лилли снова ширнулась, и из ее белого горла раздавались громкие хрипы.
Я укололся еще раз, а она, проверяя, сколько еще осталось, сказала:
– Мне пора завязывать, иначе я стану неисправимой наркоманкой, верно?
Пока Лилли забиралась на меня, мне вспомнился сон, о котором она рассказывала, и лицо неизвестной женщины. Одновременно я наблюдал, как Лилли покачивает стройными бедрами…
У меня в голове возник образ женщины, копающей яму у ограды большой фермы. Солнце клонилось к закату. Женщина согнулась над вонзающейся в землю лопатой рядом с бочкой, наполненной виноградом, а тем временем молодой солдат угрожал ей штыком. По лицу женщины струился пот, который она вытирала тыльной стороной ладони. Пока я наблюдал, как жадно дышит Лилли, лицо той женщины испарилось из моего сознания.
С кухни повеяло холодом.
Я решил, что пошел дождь; за окном расстилался молочный туман. Я увидел, что входная дверь распахнута. Должно быть, вчера мы были настолько пьяны, что забыли ее закрыть. На полу кухни валялась туфля на высокой шпильке. Каблук торчал вызывающе, а упругая кожа на носке была гладкой, как некоторые части женского тела.
На улице через приоткрытую дверь был виден припаркованный желтый «фольксваген» Лилли. Капли дождя выглядели на нем точно гусиная кожа, а потом более тяжелые медленно сползали вниз, как сонные мухи.
Проходившие мимо люди казались тенями. Почтальон в синей униформе, толкающий свой велосипед, несколько школьников с набитыми книгами рюкзаками, американец с большим датским догом.
Лилли глубоко вздохнула и перевернулась на бок. Она тихо застонала, прикрывавшее ее тонкое одеяло соскользнуло на пол. Длинные волосы прилипли к спине в форме буквы “S”. Задница была влажной.
По полу было разбросано снятое еще накануне нижнее белье. Скомканные предметы ее одежды напоминали следы от ожогов или пятна краски на ковре.
В приоткрытую дверь, уже сняв у порога черные туфли, заглянула какая-то японка. На голове у нее была кепочка с названием какой-то фирмы, а форменная куртка голубого цвета на плечах намокла. Я подумал, что она пришла записать данные газового или электрического счетчика. Оглядевшись в полумраке, она заметила меня, начала было что-то говорить, но решила, что лучше уйти. Еще раз взглянула на меня, голого и с сигаретой во рту, и, покачав головой, удалилась.
Теперь дверь была открыта шире, и я увидел, как мимо прошли две старшеклассницы в резиновых сапогах, которые о чем-то говорили, отчаянно жестикулируя. Пробежал чернокожий солдат, перескакивая через лужи, как баскетболист перед последним броском.
За машиной Лилли по другую сторону улицы высилось черное здание. В некоторых местах краска на нем облезла. Виднелась оранжевая надпись: «U-37». На фоне этой черной стены мне было отчетливо видно, что идет мелкий дождь. Над крышей висели плотные тучи, и казалось, что кто-то наложил слоями серую краску.
Густые облака продолжали разбухать. Воздух стал влажным, отчего мы с Лилли вспотели. Поэтому и скомканные простыни стали липкими.
Небо пересекала какая-то черная линия. Я подумал, что это может быть провод линии электропередач или ветка дерева, но вскоре дождь усилился, и я уже ничего не мог различить.
Прохожие побежали, торопливо раскрывая зонты.
Пока я смотрел, на дороге успели образоваться покрытые рябью лужи, они все расширялись. Застигнутый дождем белый автомобиль медленно ехал по улице, почти полностью заполняя ее собой; внутри сидели две иностранки. Одна смотрелась в зеркало и поправляла прическу, а другая, та, что сидела за рулем, так пристально всматривалась в дорогу, что почти уткнулась носом в ветровое стекло. Обе были сильно накрашены. Их сухая кожа казалась спрессованной пудрой.
Полизывая мороженое, прошла какая-то девушка. Потом вернулась и заглянула в комнату. Мягкие светлые волосы прилипли к ее голове, поэтому она взяла со стула на кухне банное полотенце Лилли и начала вытирать им голову. Она слизала с пальца кусочек мороженого и чихнула. Приподняв голову, заметила меня. Натянув одеяло и прикрывшись, я помахал ей рукой. Она улыбнулась и указала на улицу. Я приложил палец к губам, давая ей понять, что нужно молчать. Показав глазами на спящую Лилли, я положил голову на ладонь – мол, та еще спит. И снова, приложив палец к губам, попросил ее хранить тишину и улыбнулся. Девушка повернулась к выходу и помахала рукой, в которой все еще держала мороженое. Я приподнял руку ладонью вверх и жестом попытался показать, что на улице идет дождь. Девушка понимающе кивнула и встряхнула мокрыми волосами. Она вышла наружу, а потом вернулась совершенно промокшей и принесла мокрый лифчик, напоминавший те, что обычно носила Лилли.
– Лилли, идет дождь! Ты белье развешивала? Вставай, Лилли, дождь!
Протирая глаза, Лилли поднялась, увидела девушку, спряталась под одеяло и сказала:
– Ой, Шерри, что тебе здесь надо? Девушка швырнула лифчик, который держала в руке, и крикнула по-английски:
– На улице дождь! – после чего рассмеялась и встретилась со мной глазами.
* * *
Моко не раскрыла глаз, даже когда я осторожно отлепил с ее задницы лечебный пластырь.
Рэйко лежала на кухне, завернувшись в одеяло, Кэй с Ёсияма все еще были в кровати, Кад-зуо сидел возле стерео, не выпуская из рук свой «Никомат», а Моко лежала на ковре ничком, обнимая подушку. На снятом пластыре отпечаталось кровавое пятно, в такт ее дыханию поврежденное отверстие сжималось и разжималось, как водяная помпа.
Запах, исходивший от ее спины, напоминал о соках, вытекающих из вульвы.
Разлепив наконец глаза, с которых еще не были сняты накладные ресницы, Моко ухмыльнулась мне. Когда я потрогал ее между ягодиц, она снова застонала, и я перевернул ее.
– Тебе повезло, что идет дождь, в дождь все быстрее заживает. Я уверен, что тебе не так больно из-за дождя.
Промежность Моко была липкой. Я вытер ее влажной салфеткой, а когда засунул внутрь палец, она начала подрагивать голыми ягодицами.
Кэй распахнула глаза и спросила:
– Ты чё, всю ночь провел с этой побля-душкой?
– Заткнись, дура, она не такая, – сказал я, прихлопывая летающих по комнате насекомых.
– Я хочу сказать, Рю, что меня это не колышет, но тебе нужно следить, чтоб не переборщить, как говорил Джексон, а то с некоторыми знакомыми парнями это уже случилось, ты можешь окочуриться.
Кэй натянула трусики и приготовила кофе, а Моко вытянула руку и сказала:
– Люди, дайте мне покурить, «Са-алем» с ментолом.
– Моко, запомни, что это «Сэй-лем», а не «Са-лем», – поправил ее Кадзуо, вставая с постели.
Протирая глаза, Ёсияма громко сказал, обращаясь к Кэй:
– Мне никакого молока в кофе, слышь? Потом он обернулся ко мне – мой палец
был еще в заднице Моко – и сказал:
– Пока вчера вечером вы там наверху кувыркались, у меня была такая ломка, что даже сердце прихватило. Эй, Кадзуо, ты можешь подтвердить?
Ничего на это не ответив, Кадзуо сонным голосом пробормотал:
– Фотовспышка моя куда-то подевалась… Никто не заныкал?
* * *
Джексон сказал, что мне снова надо накладывать макияж, как раньше.
– Я думаю, Рю, что в этот раз в гости придет Фэй Данауэй.
Я надел серебристое белье, которое, по словам Сабуро, он получил от профессиональной стриптизерши.
Прежде чем все собрались в комнате у Оскара, пришел чернокожий, которого я никогда раньше не видел, и выложил около сотни капсул. Я не совсем понял, что в них, и спросил Джексона, не из военной ли он полиции или, может, из криминальной службы. Но Джексон рассмеялся и ответил:
– Не-е, это Зеленоглазый. Ты видел, какие у него зеленые глаза? Его настоящего имени никто не знает. Говорят, что он был преподавателем в старших классах школы, но не знаю, правда это или нет. Он чокнутый, и нам неизвестно, где он живет, есть ли у него семья, но он появился здесь раньше, чем кто-либо из нас, он очень давно в Японии. Правда он похож на Чарли Мингуса? Может быть, он приехал сюда, прослышав кое-что про тебя? А что он сам-то тебе говорил?
Чернокожий казался очень встревоженным.
– Это уж вам судить, – сказал он, потом пробежал глазами по комнате и ушел, словно хотел побыстрей скрыться.
Выражение его лица не изменилось даже после того, как он увидел голую Моко, а когда Кэй спросила его: «Не хочешь ли немного поразвлечься?» – губы у него задрожали, но он ничего не ответил.
– Если ты еще никогда не видел черных птиц, то однажды тебе посчастливится увидеть их. У них такие же глаза, как у меня. – С этими словами он пожал мне руку.
Оскар посоветовал не принимать эти капсулы – Зеленоглазому однажды уже делали промывание желудка – и предложил все выбросить.
Джексон простерилизовал армейский шприц.
– Я врач, – сказал он, – поэтому прекрасно знаю, как правильно колоться.
Вначале они вогнали в меня героин.
– Танцуй, Рю! – шлепнул меня по заднице Джексон.
Когда я поднялся и посмотрел на себя в зеркало, то увидел там совершенно иное существо, преображенное макияжем, наложенным опытной рукой Моко. Сабуро протянул мне сигарету и искусственную розу, после чего спросил:
– Какую музыку?
Я ответил, что меня устроит Шуберт, и все рассмеялись.
Туман со сладковатым запахом поплыл у меня перед глазами, голова отяжелела и онемела.
Я пытался медленно пошевелить руками и ногами, но почувствовал, как все мои суставы стали масляными, и липкое масло пропитало все мое тело. Вдыхая запах, я позабыл, кто я такой. Мне показалось, что из моего тела потекла всякая гадость и что я превратился в улицу. Комната наполнилась сладковатым ароматом, дым проник мне в легкие. Я все сильнее ощущал себя куклой. Мог двигаться только согласно чужим желаниям, я превратился в самого счастливого поросенка в хлеву. Боб замурлыкал «Sexy», а Джексон сказал ему: «Заткнись!» Оскар выключил все освещение и направил на меня оранжевый прожектор. Мое лицо искривилось, я запаниковал, широко раскрыл глаза и начал трястись всем телом. Я то вопил, то тихо стонал, слизывал джем с пальца, отхлебывал вино, таскал себя за волосы, ухмылялся, закатывал глаза и выплевывал какие-то непонятные слова.
Я прокричал несколько строк из песни Джима Моррисона, которые смог вспомнить: «Когда смолкнет музыка, когда закончится музыка, выключите весь свет; мои братья живут на дне морском, а мою сестру убили, когда ее, как рыбу, вытащили на сушу, ей вспороли брюхо, мою сестру убили, а когда музыка смолкнет, выключите свет, выключите весь свет».
Подобно крутым ребятам из романов Жана Жене, я перекатывал во рту слюну и потом собирал на языке – получались мерзкие белые пирожные. Я поранил ноги и поцарапал грудь. Бедра и пальцы ног были липкими. Все тело, как от внезапного порыва ветра, покрылось гусиной кожей, и я совсем обессилел.
Я погладил щеку черной женщины, которая сидела рядом с Оскаром, поджав колени. Она вспотела; ногти на ее длинных ногах были выкрашены серебряным лаком.
Рыхлая, жирная белая женщина, которую привел с собой Сабуро, пристально смотрела на меня, и в глазах ее светилось желание. Джексон впрыснул героин Рэйко; возможно, от боли ее лицо искривилось. Черная женщина уже была прилично пьяна. Она засунула руки мне под мышки, заставив меня встать, потом поднялась сама и мы начали танцевать. Дарем снова насыпал конопли в курильницу для благовоний. Поднялся фиолетовый дымок, и Кэй опустилась на корточки, чтобы вдыхать его. Я едва не рухнул от запаха потной черной женщины, прилипшей ко мне всем телом. Он казался настолько сильным, словно она выделяла его изнутри. Она была выше меня, с могучими бедрами, но руки и ноги были очень изящными. Когда она смеялась, раздеваясь, зубы казались удивительно белыми. Чуть более бледные, торчащие груди не слишком раскачивались, даже когда она трясла всем телом. Она обхватила мою голову руками и засунула язык мне в рот. Потерла мои бедра, расстегнула кнопки на нижнем белье и начала водить потными руками по моему животу. Шершавым языком она облизывала мои десны. Ее запах стал совершенно невыносимым – меня начало тошнить.
Кэй подползла на четвереньках и схватила меня за хуй со словами:
– Так держать, Рю! Подними его выше!
Тотчас из угла моего рта потекла по подбородку струйка слюны, и потом я уже ничего не видел.
Все тело черной женщины блестело от пота. Она непрерывно облизывала меня всего. Не сводя с меня глаз, засасывала плоть моих бедер ртом, пахнущим беконом. Ее огромный рот непрестанно смеялся. Вскоре я рухнул.
Моко, вцепившись в края кровати, подрагивала задом, пока Сабуро ее трахал. Все остальные ползали по полу, издавая какие-то звуки. Я отметил, что мое сердце стучит чудовищно медленно. Как бы в соответствии с его ритмом черная женщина принялась дрочить мой пульсирующий хуй. Мне показалось, что только мои сердце и пенис остались и действовали в едином ритме, а все прочие органы растворились.
Негритянка села на меня верхом. При этом она начала вращать бедрами с невероятной скоростью. Она воздела лицо к потолку, издала тарзаноподобный вопль и задышала часто-часто, как черная метательница копья, которую я видел в фильме про Олимпийские игры. Она водрузила сероватые подошвы ног на матрас, засунула длинные руки мне под бедра и крепко их сжала. Мне казалось, что меня разрывают напополам, и я закричал. Я пытался вырваться, но тело негритянки было упругим и скользким, как смазанная жиром пружина. Боль, смешанная с удовольствием, бурлила в нижней части моего тела, а потом поднималась в голову. Казалось, что пальцы моих ног настолько горячи, что вот-вот расплавятся. Меня начала колотить такая сильная дрожь, что я едва не завопил; горло было забито чем-то наподобие ямайского супа, который варят с кровью и жиром. Мне хотелось его выплюнуть. Негритянка, почти задыхаясь, взяла меня за член, чтобы убедиться, достаточно ли глубоко он в нее вошел, ухмыльнулась и затянулась очень длинной черной сигаретой.
Она засунула пахнущую духами сигарету мне в рот, спросила о чем-то, чего я не понял, а когда я в ответ кивнул, приблизила лицо к моему и начала высасывать слюну, после чего принялась вращать бедрами. Из ее промежности струились липкие соки, которые увлажняли мои бедра и живот. Скорость ее вращения продолжала возрастать. Пока я трахал ее с закрытыми глазами, то старался ни о чем не думать и всю энергию направлять в ноги, а более тонкие ощущения вместе с кровью переносились по телу и сосредоточивались у меня в висках. После того как эти ощущения приобретали определенность и приставали к моему телу, они больше не исчезали. Тонкий слой кожи у меня на висках зудел, словно обожженный петардой. Когда я ощутил этот ожог и сосредоточил на нем все внимание, мне показалось, что я весь превратился в огромный пенис. Или стал карликом, способным заползать в женщин и доставлять им удовольствие своим барахтаньем? Я попытался ухватить негритянку за плечи. Не сбавляя скорость вращения бедер, она наклонилась и укусила меня за сосок так сильно, что пошла кровь.
Напевая какую-то песенку, Джексон опустился мне на лицо.
– Эй, малыш! – сказал он, слегка похлопывая меня по щеке.
Его распухшее очко напомнило мне огромную картофелину. Пот с его могучей груди капал мне на лицо, и его запах усиливал возбуждение, в которое меня приводили движения негритянки.
– Знаешь, Рю, ты просто кукла, просто наша желтая кукла. Мы могли бы с тобой покончить и избавиться от тебя, – мурлыкал Джексон, а черномазая так ржала, что мне хотелось заткнуть уши.
Ее крики походили на звуки испорченного радио. Она беспрерывно ржала, не переставая двигать бедрами, и ее слюна падала мне на живот. Она целовала Джексона взасос. Мой хуй вполз внутрь нее, подобно подыхающему угрю. От ее жара мое тело казалось совершенно высохшим. Джексон засунул мне в рот свой горячий член и, как раскаленным камнем, обжег мне язык. Пока он потирал хуем мой язык, они с негритянкой распевали какую-то молитву. Она звучала не по-английски, так что я не понял ее смысл. Она напоминала буддийскую сутру в ритме конга. Когда мой пенис задрожал и я уже был почти готов кончить, негритянка приподняла свои бедра и набросилась на мое очко. Заметив, что глаза у меня наполняются слезами, она еще глубже засунула палец мне в очко и начала им крутить. На каждом из ее темных бедер белела примитивная татуировка с изображением ухмыляющегося Христа.
Она дрочила мой подрагивающий хуй, потом заглотила его так глубоко, что почти дотягивалась губами до моего живота. Она облизывала меня со всех сторон, пощипывала, потом, как кошка, оглаживала головку члена своим шершавым языком. Когда я уже был готов кончить, она убрала язык. У меня перед лицом были ее скользкие ягодицы, блестящие от пота. Мне казалось, что раздвинуты они так широко, что вот-вот разорвутся. Я протянул руку и вонзил как только мог ногти в одну из ягодиц. Негритянка завопила и начала медленно покачивать ягодицами из стороны в сторону. Толстая белая женщина присела у моих ног. Ее черновато-красная пизда свисала из-под золотистых волос и напоминала мне свежую свиную печенку. Джексон грубо сжал ее могучие сиськи и направил их к моему лицу. Подрагивая огромными грудями, свисающими на белый живот, она смотрела мне в глаза, касаясь моих губ, раздвинутых членом Джексона, и смеялась, нашептывая: «Какой милый!» Она ухватила меня за ногу и потирала ею свою липкую свиную печенку. Я шевелил пальцами ноги, мне было так неприятно, что я с трудом сдерживался – эта белая женщина воняла, как тухлое крабовое мясо, так что меня едва не стошнило. В горле у меня запершило, и я слегка прикусил пенис Джексона. Он страшно заорал, вытащил свой член и сильно ударил меня по щеке. Увидев, что у меня изо рта пошла кровь, белая женщина рассмеялась: «Ну, это же ужасно!» – и стала еще сильней тереться промежностью о мои ноги. Негритянка слизывала мою кровь. Она нежно улыбалась мне, как санитарка на поле боя, и шептала: «Милый, скоро мы доведем тебя до предела и ты кончишь». Моя правая нога начала медленно исчезать в огромной пизде белой женщины. А Джексон снова засунул свой хуй в мой разбитый рот. Я отчаянно старался сдержаться, чтобы не блевануть. Возбужденный слизью и окровавленным языком у меня во рту, Джексон выпрыснул свою теплую сперму. Эта липкая жидкость забила мне глотку. Я выблевал розоватую жидкость, смешанную с кровью, и проорал черной женщине: – Помоги же мне кончить!


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE