READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
69. Все оттенки голубого

Глава 4

Влажный воздух овевал мне лицо. Тополиные листья шуршали, медленно падал дождь. Ощущался запах холодной мокрой травы и бетона.
Струи дождя в лучах проезжающих машин напоминали серебряные иглы.
Кэй и Рэйко ушли с чернокожими в клуб американской базы. Негритянка, которая оказалась танцовщицей по имени Рудианна, пыталась затащить меня к себе домой.
Серебряные иглы становились все толще, лужи, в которых отражались огни фонарей больничного парка, все увеличивались. От ветра по лужам бежала рябь, и полоски слабого света причудливо перемещались.

Какое-то насекомое – жук с твердым панцирем – под силой ветра и дождя ударилось о ствол тополя. Перевернутый на спину потоком воды, жук пытался выплыть. Мне стало любопытно, есть ли у него гнездо, куда он сможет вернуться.
Его черное тело, поблескивающее в лучах света, можно было принять за сухую веточку. Жуку удалось вскарабкаться на камень, но он никак не мог решить, куда двигаться дальше. Возможно почувствовав себя в безопасности, он заполз на кустик травы, но его тотчас смыло оттуда потоком дождевой воды, и он исчез под водой.
Дождь звучал по-разному. Когда его засасывала трава, галька или почва, он напоминал звучание крошечных музыкальных инструментов: треньканье игрушечного пианино, которое едва помещается на ладони. К нему примешивался звон у меня в ушах – последствие героина.
По улице бежала женщина. Она шлепала по лужам босиком, держа туфли в руках. Может быть, из-за того, что намокшая юбка прилипала к ее телу, она высоко поднимала подол и старалась избегать брызг от проезжающих машин.
Сверкнула молния, дождь усилился. Мой пульс был удивительно слабым, и меня бил озноб.
Сосну, которая засохла на веранде, купила Лилли на Рождество. С ее макушки свалилась последняя серебряная звездочка. Кэй сказала, что использовала такие во время танцев. По ее словам, она пристраивала их так, чтобы они не покалывали бедра, и наклеивала их, когда исполняла стриптиз.
Я замерз, только мои ноги оставались горячими. Временами жар медленно проползал мне в голову. Он казался горячим комком, напоминающим косточку персика, и, поднимаясь, давил на мои желудок, легкие, сердце, горло и десны.
Влажный пейзаж снаружи казался более приятным. Его размытые очертания, лужи, голоса и гудение машин сглаживались непрерывно падающими серебряными иглами дождя. Темнота на улице начала меня засасывать. Она казалась мне распростертой обессилевшей женщиной, темной и влажной.
Когда я отбросил сигарету, она слабо зашипела и погасла, прежде чем упасть.
* * *
– Ты помнишь тот день, когда перья начали вылезать из подушки, а потом ты вытащил одно из них и сказал: «Какие мягкие перышки» – и пощекотал меня им за ухом и по груди, а потом, помнишь, бросил его на пол?
Лилли вернулась с мескалином. Она обняла меня и спросила:
– Чем ты занимался, пока оставался один? А когда я рассказал ей, что наблюдал за дождем, она начала вспоминать про то перышко.
Она легонько укусила меня за ухо, достала из сумочки синие капсулы, обернутые фольгой, и выложила их на стол.
Прогремел гром и начался дождь. Она попросила меня закрыть дверь на веранду.
– Знаешь, я просто смотрел на улицу. Ты никогда ребенком не наблюдала за дождем? Не играть на улице, а просто смотреть в окно на дождь, это же так здорово, Лилли!
– Рю, ты занудный тип, и мне тебя по-настоящему жаль. Даже когда ты закрываешь глаза, ты не пытаешься напрячься и представить, что проплывает мимо? Я не вполне понимаю, как точнее это выразить, но если ты на самом деле получаешь кайф от жизни, то не должен думать и смотреть на вещи так, словно находишься внутри них. Или я не права? Ты всегда усиленно пытаешься увидеть нечто, словно делаешь заметки, подобно ученому, занимающемуся какими-то изысканиями. Или подобно младенцу. Согласись, ты на самом деле похож на ребенка, который пытается увидеть все вокруг себя. Дети смотрят прямо в глаза незнакомым людям и при этом плачут или смеются, но теперь, когда ты пытаешься вести себя так и смотришь прямо в глаза людям, крыша у тебя начинает ехать раньше, чем ты успеваешь это понять. Попробуй преодолеть это, постарайся откровенно посмотреть в глаза прохожим, и очень скоро ты начнешь чувствовать себя намного лучше. Рю, нельзя смотреть на мир глазами младенца.
Волосы у Лилли были влажными. Мы приняли по капсуле мескалина, запив холодным молоком.
– Раньше я не представлял, что такое может быть: я буду испытывать удовольствие только от того, что смотрю за окно.
Я вытер ее тело полотенцем, пристроил на вешалку мокрую куртку и спросил:
– Хочешь послушать какую-нибудь пластинку?
Лилли покачала головой и ответила:
– Пусть будет тихо.
– Лилли, кажется, ты обожаешь поездки на машине – на побережье или к вулкану, или еще что-нибудь в этом роде, когда нужно вставать рано утром, с трудом продирая глаза, и пить чай из термоса в каком-нибудь приятном местечке по дороге или есть суси на лужайке… словом, обычные загородные поездки.
А пока ты сидишь в машине, в голову приходят самые разные мысли, верно? Когда сегодня утром я выходил из дома, я не мог найти фильтр от своей камеры, куда он подевался? Кстати, как звали ту актрису, которую вчера я видел по телику? Или шнурок у меня на ботинке вот-вот разорвется, или меня пугает, что может случиться катастрофа, или я прихожу в ужас, что не смогу стать выше ростом – разные глупости приходят в голову. И потом эти мысли и перемещающиеся перед глазами картины, которые ты видишь из окна машины, наслаиваются одна на другую.
Дома и поля медленно приближаются, а потом удаляются далеко-далеко, так? И тогда этот пейзаж перемешивается с той чушью, которая вращается у тебя в голове. Люди на автобусных остановках и ковыляющий мимо пьяница, и старушка с тележкой, наполненной апельсинами, и цветочные поля, и гавани, и электростанции… Ты видишь их, а потом они исчезают из поля зрения и смешиваются в твоей голове с тем, о чем ты думала до того. Понимаешь, что я имею в виду? Этот потерянный фильтр для камеры, и цветочные поля, и электростанция составляют единое целое. И потом я медленно их перемешиваю, как мне больше нравится, все то, что я вижу, с тем, что себе представляю, вытаскиваю из памяти сны и прочитанные книги, воспоминания, чтобы создать нечто вроде фотографии, пейзажа для сувенирной открытки.
И по кусочкам я добавляю в эту фотографию новые сцены, которые непрестанно вижу, и в конечном счете на фото появляются люди, которые разговаривают, поют и двигаются, понятно? И это я заставляю их двигаться. И потом каждый раз это предстает в образе огромного дворца, понимаешь? В голове у меня возникает что-то наподобие дворца со множеством собравшихся там людей, совершающих разные действия.
И это огромное удовольствие – построить такой дворец и заглянуть внутрь, подобно тому как посмотреть на землю из-за облаков, потому что на ней есть все, все, что существует на свете. Разные люди, говорящие на разных языках, а колонны во дворце отделаны в самых разных стилях, а на блюдах разложена пища из разных концов света.
Он намного больше любого дворца и тщательнее обставлен, чем в любом сериале. Там обитают самые разные люди, абсолютно разные. Там есть слепые и нищие, калеки, клоуны и карлики, генералы с золотыми эполетами и солдаты, запачканные кровью, людоеды и чернокожие в обносках, примадонны и матадоры, а еще поклонники бодибилдинга и кочевники, молящиеся в пустыне, – они все присутствуют там и чем-то заняты. И я за ними наблюдаю.
Дворец обязательно находится на морском побережье и обязательно прекрасен – это мой дворец.
Словно у меня есть личный парк развлечений, и я могу отправляться в никуда когда
пожелаю, достаточно просто нажать кнопку и наблюдать, как передвигаются мои создания.
И пока я забавляюсь таким образом, машина достигает конечной точки, я вынимаю багаж и переодеваюсь в плавки, и другие говорят со мной. Знаешь, мне очень сложно сохранить сотворенный мной дворец. Когда другие говорят: «Посмотри, какая здесь прекрасная вода, никакой грязи», или что-нибудь в этом роде, мой дворец сразу рушится. Тебе это понятно, Лилли?
Однажды, когда я поднимался на знаменитый, еще курящийся вулкан на Кюсю, дошел до самой вершины и увидел, как из него одновременно выбрасываются пыль и пепел, мне захотелось взорвать свой дворец. Нет, когда я ощутил исходящий от вулкана запах серы, она уже подожгла фитиль, подключенный к динамиту. Знаешь, Лилли, война уничтожит этот дворец. Вокруг суетятся врачи, и солдаты указывают пути к отступлению, но уже слишком поздно: ноги оторваны взрывом, потому что война уже началась, и я ничего не могу с этим поделать, и не потому, что это я начал ее, и прежде чем успеваешь это понять, все лежит в развалинах.
Поскольку этот дворец был создан моим воображением, не имеет никакого значения, что с ним происходит, он, понимаешь, всегда остается таким же самым, каждый раз, когда я еду на машине и смотрю на дождь за окном.
Послушай, когда-то давно, когда я ехал с Джексоном и другими ребятами на озеро Кавагути, я заглотил кислоту и попытался возвестиэтот дворец, но получился не дворец, а целый город, только представь себе, целый город!
Город с бесчисленным количеством дорог, парков, школ, церквей, площадей, радиовещательных вышек, заводов и гаваней, вокзалов и рынков, зоопарков и административных зданий и скотобоен. И мне были понятны выражения лиц и даже известна группа крови всех жителей города.
Я постоянно думаю, не сделает ли кто-нибудь фильм о том, что творится в моей голове. Меня не покидает эта мысль.
Женщина влюбляется в женатого мужчину, он уходит на войну и в чужой стране убивает ребенка. Не зная, что он совершил, мать этого ребенка спасает его в бурю, у них рождается дочь. Дочь вырастает и становится проституткой. Она работает под прикрытием банды. Банда довольно мирная, но вдруг оказывается убитым районный прокурор, а его отец во время войны работал в гестапо. И в конечном счете девушка бредет по аллее, а на заднем фоне звучит музыка Брамса. Но я имею в виду совсем другой фильм.
Например, когда убивают корову, а ты ешь бифштекс размером с нее. Нет, это трудно представить, но послушай, съедая даже маленький бифштекс, ты на самом деле поедаешь целую корову. Поэтому мне хотелось бы увидеть фильм, откуда был бы вырезан маленький кусочек дворца или города из моей головы, подобно бифштексу из коровы.
Такой фильм представляется мне огромным зеркалом, в котором отражаются все, кто в него смотрит, мне вправду хотелось бы посмотреть этот фильм, я непременно посмотрел бы его, если бы он существовал.
– И я тебе скажу, какой была бы первая сцена в этом фильме. Вертолет, поднимающий статую Иисуса Христа. Годится? – спросила Лилли. – Мескалин тоже тебя достал. Давай, Рю, куда-нибудь уедем, поднимемся на вулкан, и ты снова построишь город и расскажешь мне про него. Я уверена, что в том городе идет дождь. Мне самой хочется увидеть этот город, когда там гремит гром. Знаешь, я готова поехать туда.
Я неустанно повторял, что ехать на машине будет очень опасно, но Лилли не желала об этом даже слышать. Схватив ключ, она выскочила под проливной дождь.
Неоновые рекламы, слепящие глаза и разрезающие тело напополам фары встречных машин, проносящиеся мимо со звуками наподобие шума огромного водопада грузовики, внезапно возникающие перед нами на пути большие деревья и заброшенные, полуразрушенные дома на обочине, выстроенные в ряд фабрики с таинственными станками и языками пламени, вырывающимися из труб, серпантинная дорога, напоминающая расплавленную сталь, выливающуюся из ковша.
Вздымающаяся темная река, вопящая, как живое существо, танцующие на ветру травы по обочинам дороги, колючая проволока вокруг трансформаторной будки, исторгающей пар, хохочущая Лилли, хохочущая взахлеб, и я, наблюдающий за всем этим.
Все источало особенный свет.
Дождь усиливался, и от этого все казалось крупнее. В лучах света сине-белые тени расползались по белым стенам спящих домов и пугали нас, словно какое-то чудовище на мгновение оскаливало зубы.
Должно быть, мы двигались под землей, по огромному тоннелю, во всяком случае, оттуда нам не были видны звезды и стекающая в люки вода. Было очень холодно, надо полагать, там могут обитать только неведомые нам фантастические существа.
Бесцельно размахивая руками и то и дело останавливаясь, мы не имели ни малейшего представления, куда едем.
Лилли остановила машину перед гудящей трансформаторной будкой, которая расплывалась в лучах света.
Спираль из толстых колец окружала проволочная ограда. Будка выглядела как крутой утес.
– Где-то здесь должна быть таможня, – сказала Лилли и, расхохотавшись, окинула взглядом широкие поля вокруг бывшей станции. Помидорные стебли на них покачивались под порывами ветра.
– Это напоминает море, – сказала она.
Помидоры были влажными и казались в темноте удивительно красными. Они поблескивали, словно маленькие лампочки в Рождество. Бесчисленные дрожащие красные плоды, хвостатые искры были похожи на светящихся рыб в темном море.
– Что это такое?
– Я думаю, что это помидоры, хотя они совсем не похожи на помидоры.
– Это похоже на море, на море в стране, где мы никогда не бывали. И что-то плавает на поверхности этого моря.
– Возможно, там заложены мины, нельзя туда ходить. Стоит тебе прикоснуться к одной из них, как она взорвется и ты погибнешь. Они защищают море.
За полями виднелось длинное низкое здание. Я решил, что это школа или фабрика.
Сверкнула молния и засыпала машину белыми искрами. Лилли закричала.
Ее голые ноги покрылись гусиной кожей, и она начала стучать зубами.
– Это просто молния, успокойся, Лилли!
– О чем ты говоришь? – завопила она и немедленно распахнула дверцу. Машину заполнил чудовищный рев.
– Мне нужно в море! Здесь я не могу дышать, пусти меня, пусти!
Мгновенно промокшая, Лилли захлопнула за собой дверцу. Когда она проходила мимо ветрового стекла, волосы ее развевались. От ее капюшона и от дороги, освещаемой фарами, поднимался пар. Из-за стекла Лилли что-то прокричала, оскалив зубы. Может быть, там и в самом деле было море, а Лилли была светящейся глубоководной рыбкой?
Она метнулась ко мне. Ее движения и выражение лица были в точности как у гоняющейся за мячиком маленькой девочки, которая однажды мне приснилась.
Шуршание дворников по ветровому стеклу вызвало в моей памяти гигантских моллюсков, способных ухватить человека и растворить его в себе.
В этой закрытой металлической комнате белые сиденья напоминали огромных мягких и склизких устриц.
Стены задрожали, и с них на меня засочилась жгучая кислота, обволакивая и растворяя меня в себе.
– Быстрей выходи! Ты там растаешь!
Я увидел Лилли на поле. Ее раскинутые руки превратились в плавники, она содрогалась всем телом, и капли дождя на ней стали чешуйками.
Я отворил дверцу машины.
Ветер завывал так сильно, что вся земля дрожала. Когда стекло перестало отделять меня от помидоров, они уже не казались красными. У них был тот особый оранжевый цвет, какой бывает у облаков на закате. Беловато-оранжевые вспышки стеклянных лампочек, которые сетчатка улавливает, даже когда глаза закрыты.
Я побежал за Лилли. Она сорвала помидор.
– Смотри, Рю, это похоже на зажженную лампочку.
Я подбежал к ней, выхватил помидор и швырнул его в небо.
– Ложись, Лилли! Это же граната – ложись!
Лилли громко рассмеялась, и мы упали на землю.
– Кажется, будто мы погрузились в море, так тихо стало. Я даже испугалась. Я слышу твое дыхание, словно свое собственное.
Помидоры, глядевшие на нас сверху, тоже мерно дышали. Их дыхание смешивалось с нашим и, подобно туману, двигалось между стеблями. Из черной глинистой земли торчали обломанные стебли травы, которые кололи нашу кожу вместе с тысячами насекомых. Их дыхание достигало нас из земных глубин.
– Посмотри, это, должно быть, школа, я вижу там бассейн, – сказала Лилли.
Пепельно-серое здание засасывало в себя звуки и влагу, а одновременно и нас. Это расплывавшееся во мраке здание школы напоминало золотой выход из длинной пещеры. Мы тащили через поле отяжелевшие от глины тела и поскальзывались на перезревших, опавших томатах.
Когда из-под дождя и ветра мы выползли под карниз школьного здания, нам показалось, что мы оказались в тени плывущего по небу дирижабля. Там было слишком тихо, и мы замерзли.
У края площадки находился бассейн, вокруг которого были посажены цветы. Цветы расползались, словно язвы на разлагающемся трупе, словно размножающиеся раковые клетки. На фоне стены, по которой шли складки, как по белой ткани, они рассыпались по земле или начинали вдруг танцевать на ветру.
– Я так замерзла, что, кажется, вот-вот умру, – сказала Лилли.
Она дрожала и потащила меня обратно к машине. Казалось, что школьные классы, видневшиеся через окошки машины, намереваются нас поглотить. Выстроенные в правильном порядке парты и стулья напомнили мне братскую могилу неизвестных солдат. Лилли пыталась как-то разрушить молчание.
Что было сил я побежал через площадку. Лилли орала мне вслед:
– Вернись, умоляю тебя, не уходи!
Я пытался перелезть через проволочное ограждение вокруг бассейна. Рябь, разбегающаяся в противоположных направлениях, накладывалась одна на другую, как это бывает на телеэкране после окончания передач. Вода поблескивала, отражая молнии.
– Ты понимаешь, что делаешь? Вернись, ты же погибнешь, тебе будет каюк!
Лилли тянула ко мне руки, ноги у нее заплетались. Она вопила в центре площадки.
Я рухнул возле самого бассейна. Тысячи кругов разбегались по воде, напоминавшей прозрачное желе, и я погрузился в нее.
Блеск молнии осветил руки Лилли на руле. Казалось, что голубые линии проникают сквозь ее прозрачную кожу. Капли воды скатывались с ее испачканных глиной рук. По дороге, напоминающей извилистую металлическую трубу, машина мчалась вдоль колючей проволоки, окружающей территорию американской базы.
– Знаешь, я совсем про это забыл!
– Про что? – спросила она.
Пряди испачканных грязью волос Лилли слиплись. Лицо ее было бледным, тоненькие вены пульсировали у нее на шее, а плечи покрылись мурашками.
Я видел, как капли дождя катились по мокрому стеклу, напоминая летних жучков, в чьих круглых спинках отражался весь лес.
Лилли постоянно путала педали газа и тормоза, ее белые ноги уверенно вытягивались, и она трясла головой, чтобы прийти в себя.
– Послушай, город почти достроен, но этот город находится на морском дне. Как ты считаешь, Лилли, а что мне делать с аэропортом?
– Слушай, прекрати эти бредовые разговоры, мне страшно, а нам еще возвращаться домой.
– Тебе тоже, Лилли, не мешало бы смыть с себя всю грязь. Будет намного хуже, когда она высохнет. В бассейне это смотрелось красиво, в мерцающей воде. Знаешь, именно тогда я решил возвести тот подводный город.
– Я просила тебя прекратить эту чушь! Объясни мне, Рю, где мы сейчас находимся. Я не имею понятия, куда мы едем. Я плохо различаю дорогу, соберись наконец! Где мы сейчас, Рю, скажи мне наконец!
Вдруг, будто взорвавшись в машине, все озарила металлически-оранжевая вспышка. Лилли взвыла и выпустила из рук руль.
Я тотчас же дернул ручной тормоз. Скрежещущая машина соскользнула вбок, уткнулась в ограду из колючей проволоки, ударилась об электрический столб и остановилась.
– Ах, посмотри, это же самолет! Самолет! Шоссе мигало разными огнями. Сверкали
пучки прожекторов, окна зданий мерцали, вспыхивали в пустом пространстве сигнальные огни.
Вокруг шоссе все задрожало от оглушительного рева сверкающего, блестящего самолета.
На высокой башне были установлены три прожектора. После того как их цилиндрические потоки света, похожие на шеи динозавров, миновали нас, вдали высветились горы. Над ними нависала дождевая туча, отрезанная световой вспышкой. Мощный прожектор медленно поворачивался и освещал определенные участки, еще одно шоссе в стороне от нас. Из-за происшедшей аварии мы полностью утратили контроль над собой. Как примитивные роботы, запрограммированные идти в одном направлении, мы вылезли из машины и направились в сторону шоссе, к самолету, от гудения которого дрожала земля.
И тут свет прожектора высветил склоны гор напротив. Его огромный блуждающий круг вбирал в себя ночной мрак, без труда сдирал ночную кожу и обволакивал все вокруг.
Лилли сняла запачканные глиной туфли и швырнула их в ограждение из колючей проволоки. Луч прожектора вскоре пробежал по растущим рядом деревьям. Вспорхнули разбуженные птицы.
– Осталось недалеко, Рю, я боюсь, осталось недалеко.
Колючая проволока светилась золотым, а проходивший над ней свет напоминал раскаленную докрасна железную штангу. Световой круг замер рядом. От земли поднимался пар. Земля, трава и шоссе превратились в расплавленное стекло.
Вначале в белизну вошла Лилли. Я последовал за ней. Какое-то время я ничего не мог слышать. Через несколько секунд невыносимая боль пронзила нам уши. Казалось, что в них вогнали раскаленные иглы. Лилли схватилась за уши и рухнула на спину. Моя грудь заполнилась запахом гари.
Дождевые капли вонзались в наши тела, словно железные шампуры в освежеванное мясо.
Лилли пыталась отыскать что-то на земле. Она отчаянно шарила вокруг руками, подобно близорукому солдату, потерявшему очки на поле боя.
Что она искала?
Могучие, источающие влагу облака, непрекращающийся дождь, трава со спящими насекомыми, вся пепельно-серая американская военная база, мокрое шоссе, на поверхности которого она отражалась, расходящийся волнами воздух – и нависающий надо всем, изрыгающий языки пламени самолет.
Он неторопливо опустился на шоссе. Земля задрожала. Огромная серебристая груда металла стала вновь медленно набирать скорость. Гул заполнил собой воздух. Прямо перед нами четыре огромных жерлоподобных мотора выбрасывали голубое пламя. Тяжелая вонь машинного масла и яростный порыв воздуха сбили меня с ног.
С искаженным лицом я рухнул на землю. Мои затуманенные глаза тщетно пытались что-то увидеть. Как я и думал, белое брюхо самолета только что оторвалось от земли, и, прежде чем я успел рассмотреть, его засосали в себя облака.
Лилли смотрела на меня. Между зубами у нее была пена, и струилась кровь, как если бы она прикусила себе губу.
– Что, Рю, с тем городом?
Самолет наконец замер в самом центре неба.
Казалось, он остановился, словно игрушка, подвешенная к потолку в супермаркете. Мне показалось, что мы единственные, кто с чудовищной скоростью удаляется оттуда. Как будто земля разверзлась у нас под ногами, а шоссе и лужайка куда-то провалились.
– Что, Рю, с тем городом? – спросила Лилли, раскинувшись на спине прямо на шоссе.
Она достала из сумочки губную помаду, сорвала с себя одежду и измазала помадой все свое тело, со смехом проводя красные линии по животу, груди и шее.
Я понял, что в голове у меня нет ничего, кроме запаха масла. От города не осталось и следа.
Лилли разрисовала лицо помадой, превратив себя в негритянку, исполняющую безумные танцы во время какого-то праздника.
– Знаешь, Рю, убей меня. Происходит что-то странное, Рю, я хочу, чтобы ты меня убил, – взывала Лилли со слезами на глазах.
Я метнулся прочь от шоссе. Мое тело запуталось в проволоке. Колючки впились мне в плечо.
Мне хотелось избавиться от масляной вони: ни о чем ином я и думать не мог. Ползая по земле, Лилли призывала меня. Она сучила ногами, голая валялась по земле и неустанно повторяла: «Убей меня!» Я приблизился к ней вплотную. Она страшно содрогалась и ревела навзрыд.
– Убей меня скорей! Скорее! Убей меня! Я прикоснулся к ее исполосованной красной помадой шее.
Потом одна сторона неба посветлела.
На какое-то мгновение от голубовато-белой вспышки все стало прозрачным. Тело Лилли, мои руки, военная база, горы и облачное небо – все стало прозрачным. А потом я заметил единственную линию, пересекающую эту прозрачность. Такой формы мне никогда раньше видеть не доводилось: это была белая кривая, выписывающая удивительные дуги.
– Рю, тебе известно, что ты ребенок? Ты просто-напросто ребенок.
Я убрал руку с шеи Лилли и языком слизнул пену с ее рта. Она сорвала с меня одежду и обняла меня.
Наши тела окутало откуда-то стекающее масло. Оно было цвета радуги.
* * *
Рано утром дождь прекратился. Окно на кухне и раздвижные стеклянные двери сияли, как серебряные щиты.
Пока я вдыхал аромат нагревающегося воздуха и готовил кофе, дверь с улицы внезапно отворилась. Появились трое полицейских в пропахших потом толстых мундирах и с белыми эполетами на плечах. От удивления я просыпал сахар на пол. Самый молодой спросил:
– А что вы, ребята, здесь делаете?
Я стоял молча, и двое полицейских, отодвинув меня в сторону, прошли в комнату. Не обращая внимания на лежащих там Кэй и Рэйко, они прошли в комнату, встали со сложенными руками перед дверью на веранду, потом яростно отдернули занавеску.
От резкого звука и ворвавшегося яркого света Кэй вскочила на ноги. В лучах света полицейские казались очень большими.
Более пожилой, стоявший у входа толстый полицейский отодвинул ногой разбросанную там обувь и медленно вошел в комнату.
– У нас нет ордера на обыск, но вы ведь не будете поднимать лишнего шума? Вы здесь проживаете?
Он взял меня за руку и проверил, есть ли на ней следы от шприца.
– Вы учитесь в колледже?
У толстого офицера были короткие пальцы, а под ногтями была грязь. Хотя он держал меня не слишком крепко, вырваться мне не удавалось. Я посмотрел на свою руку в лучах утреннего света, потом на полицейского, который так грубо меня схватил, и мне показалось, что я никогда раньше не видел этой руки.
Голые обитатели комнаты поспешно пытались одеться. Двое молодых полицейских о чем-то перешептывались. До меня доносились только слова «нужник» и «марихуана».
– Эй, вы, быстро одевайтесь, натяните какие-нибудь штаны!
Кэй, все еще в одних трусиках, выпятила губы и удивленно уставилась на толстого полицейского. Ёсияма и Кадзуо стояли возле окна с застывшими лицами. Пока они протирали глаза, один из полицейских велел им выключить радио. Отойдя к стене, Рэйко порылась в сумочке, отыскала щетку для волос и причесалась. Очкастый полицейский подхватил ее кошелек и высыпал содержимое на стол.
– Что вы делаете, прекратите! – слабым голосом возмутилась Рэйко, но полицейский только шмыгнул носом и не обратил на ее слова никакого внимания.
Моко, по-прежнему совершенно голая, лежала на кровати ничком, выставив на свет свои потные бока, даже и не пытаясь подняться. Молодые полицейские удивленно смотрели на ее черные волосы, торчащие между ягодиц. Я подошел, потряс ее за плечо со словами: «Вставай!» – и прикрыл одеялом.
– Эй, ты, натяни на себя что-нибудь, что ты лупишься на меня, как дура!
Кэй что-то пробормотала и отвернулась, но Кадзуо швырнул ей какие-то джинсы, и она начала их натягивать, щелкая языком. Ее голое тело дрожало.
Опустив руки на бедра, все трое осматривали комнату и изучали пепельницу. Наконец Моко раскрыла глаза и промямлила:
– Ну чё! Кто эти типы? Полицейские захихикали.
– Давайте, ребята, вы нас уже достали! Валяетесь здесь голыми средь бела дня, может, вас это и устраивает, но другим людям – не таким подонкам, как вы, – стыдно видеть такое.
Старший полицейский распахнул окно на веранду, чтобы выпустить затхлый воздух.
Утренний город казался слишком ярким, чтобы отчетливо можно было его рассмотреть, бамперы проезжавших мимо машин поблескивали. Мне стало плохо.
Полицейские казались крупнее, чем любой из нас.
– А можно мне закурить? – спросил Кадзуо, но полицейский в очках сказал: «Забудь про это!» – забрал у него сигарету и засунул обратно в пачку, Рэйко помогала Моко надевать что-то из нижнего белья. Моко, очень бледная, дрожа, застегнула лифчик.
Я боролся с подступающей тошнотой, но все же спросил:
– Что, были какие-то неприятности?
– Неприятности? Рад от тебя такое слышать! Еще бы тебе не показывать жопу перед другими людьми! Возможно, ты не понимаешь, что лучше не вести себя как кобелек!
– Ребята, у вас есть родители? Им нет дела, как вы себя ведете? Их это не волнует? Нам известно, что вы трахаетесь друг с другом без разбору. А ты, вероятно, занималась этим с собственным папочкой? Я имею в виду тебя! – рявкнул он, повернувшись к Кэй.
На глаза у нее навернулись слезы.
– Ах ты, сучка, я тебя чем-то обидел?
Моко продолжала дрожать и никак не могла остановиться. Рэйко застегнула на ней кофточку.
Кэй направилась на кухню, но толстый полицейский схватил ее за руку и оттащил.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE