READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
69. Все оттенки голубого

Глава 7

– Рю, ты устал, у тебя странный взгляд. Не пойти ли тебе домой и не выспаться ли как следует?
После того как я убил мотылька, я понял, что страшно голоден, и принялся жевать оставшегося в холодильнике холодного цыпленка. Но он оказался совершенно несъедобным. От его кисловатого привкуса у меня начало покалывать язык, и мерзкий запах стал распространяться по всей глотке. Когда я попытался вытащить из горла липкий комок, меня бросило в дрожь. Даже после того, как я несколько раз прополоскал рот, мерзкий привкус не исчез, а десны были покрыты слизью. От куриной шкуры, застрявшей у меня между зубами, язык онемел.

Выплюнутый мной, облепленный слюной кусочек цыпленка уныло плавал в раковине. Решетку слива забил картофельный кубик, и теперь жир кругами двигался по поверхности грязной воды. Когда я ногтями ухватил этот кубик и вытащил его вместе с приставшими к нему сгустками слизи, вода начала уходить, кусочек цыпленка завертелся и исчез в спускном отверстии.
– Тебе следовало бы пойти домой и немного выспаться. Все эти лохи убрались?
Лилли расстилала постель. Я видел, как напряглись ее ягодицы под полупрозрачным бельем. В струящемся с потолка красном свете поблескивало кольцо на ее левой руке с граненым камнем того же цвета.
Большой кусок жареного цыпленка застрял в мойке и забил отверстие размером с однойеновую монету. На этом липком кусочке, уже разжеванном мной и частично растворенном слюной, были отчетливо видны дырочки, из которых когда-то торчали перья, и даже виднелись их остатки, казавшиеся сделанными из пластика. Запах мерзкого жира оставался у меня на руках и не исчез даже после того, как я помыл руки. Когда я вернулся из кухни в гостиную и направился к телевизору, чтобы взять с него пачку сигарет, меня охватило неописуемое чувство беспокойства. Мне показалось, что меня обнимает старуха, у которой какая-то кожная болезнь.
– Все эти лохи отсюда ушли? Рю, я сварю тебе кофе.
На белом круглом столике, изготовленном финскими заключенными и которым так гордилась Лилли, отражались отблески света. Однажды я заметил, что его поверхность отливает зеленоватым оттенком. С тех пор этот зеленый цвет стал казаться мне не просто зеленым, а близким к тому оранжевому цвету, который подрагивает на морской поверхности в лучах закатного солнца.
– Выпьешь кофе? Я плесну туда немного бренди, чтобы ты хорошо поспал. После нашей поездки мне было не по себе, и я не ходила на работу в магазин. Мне нужно было еще отремонтировать машину, она сильно поцарапана, серьезных повреждений нет, но, знаешь, и простая покраска сейчас дорого стоит, так что не знаю, что и делать. Но я еще раз попытаюсь, Рю, – поднимаясь с дивана, сказала Лилли.
Голос у нее был приглушенным. Он напомнил мне звук старой киноленты, как будто Лилли находится далеко-далеко и разговаривает через длинную трубу. Мне казалось, что сейчас рядом со мной находится изящная кукла-Лилли, которая только раскрывает рот и воспроизводит слова, записанные на пленку много лет назад.
Мне никак не удавалось избавиться от холода, который пронизывал мое тело в этой комнате. Я достал свитер и надел его, закрыл дверь на веранду и задернул штору, и хотя по всему телу струился пот, все равно я дрожал от холода.
Звук ветра в запертой комнате ослабел и теперь звучал у меня в ушах как шум дождя. Я не видел, что происходит снаружи, поэтому чувствовал себя заключенным.
Я не очень хорошо представлял, что творится за окном, но перед глазами у меня стояли пьяный, переходящий улицу, бегущая рыжеволосая девушка, пустая банка, выброшенная из окна автомобиля, черные очертания тополей, здание больницы в ночи и звезды, поразительно яркие, плавающие у меня перед глазами. В то же время, отгороженный от внешнего мира, я ощущал себя отрезанным и заброшенным. Комната наполнилась какими-то непонятными испарениями, и мне стало трудно дышать. Дым сигареты поднимался вверх, но откуда-то доносился запах растапливаемого масла.
Пытаясь выяснить, откуда он проникает, я наступил на мертвых насекомых и испачкал подошвы их выдавленными внутренностями и запыленными чешуйками. Донеслось завывание собаки. Когда я включил радио, послышалась песня Моррисона «Домино». Я включил телевизор, и там снятый крупным планом бритоголовый чувак вопил: «Разве не этого вам хотелось?» Я выключил телик, и на погасшем экране появилось мое искаженное лицо – моя рожа с хлопающими губами, говорящими что-то себе самому.
– Рю, мне попался роман про парня, в точности похожего на тебя, ну просто вылитый ты.
Лилли сидела на диване в кухне и ждала, пока закипит вода в круглом стеклянном контейнере. Она пришлепнула кружащуюся маленькую муху. Я поглубже залез на диван, где уже давно покоилось тело Лилли, и продолжал беспрестанно облизывать губы.
– Знаешь, у того парня, про которого я тебе говорила, есть в Лас-Вегасе несколько проституток, которые работают на него, и он поставляет девиц на вечеринки для разных богачей, совсем как ты, верно? Но он еще очень молодой, твоего возраста. Тебе же девятнадцать?
Стеклянная поверхность контейнера запотела, и начал подниматься пар. Дрожащее пламя спиртовки отражалось на стеклах окна. По стене перемещалась огромная тень Лилли. Маленькие густые тени от лампочки на потолке и большие тусклые тени от спиртовки накладывались друг на друга, и эти наложенные одна на другую тени перемещались, словно живые существа, вроде многократно делящихся амеб.
– Ты меня слушаешь, Рю?
– Ага, – ответил я.
Мой голос, застрявший на кончике совершенно высохшего языка, показался мне голосом чужого человека. Из-за того, что этот голос может быть не моим, мне стало страшно разговаривать. Крутя в руках шляпку с перьями, Лилли время от времени отодвигала сорочку и поглаживала грудь.
– И представь себе, тот парень сделал проституткой девушку, которая в старших классах была его лучшей подругой.
Окинава, уходивший последним, оставил свою вонючую рабочую одежду, причем удалился, даже не попрощавшись.
– Этот тип сам был бастардом от какой-то проститутки. Его отец был наследным принцем какой-то страны, он инкогнито прибыл в Лас-Вегас поразвлечься, обрюхатил ее и бросил.
Что это Лилли несет?
У меня все плыло перед глазами. Все было будто в тумане, словно за спиной Лилли расползалась пленка из молочной бутылки, стоявшей рядом на столе. Пленка оставалась на ней, даже когда та нагнулась. Казалось, что она не покрывает поверхность кожи, а появилась после того, как кожу с Лилли содрали.
Я вспомнил про друга, который скончался от цирроза печени. Он неустанно повторял: «Возможно, это только домыслы, но она в самом деле всегда болит. Когда она не болит, мы просто про нее забываем, мы забываем, что она болит, и это не потому, что в брюхе у меня все испорчено, она и у остальных всегда болит. И когда боль ослабевает, я испытываю облегчение, начинаю ощущать себя самим собой. Поскольку брюхо у меня болело с самого рождения».
– На рассвете этот парень выезжает из дома и несется на своей машине в пустыню штата Невада.
Лилли засыпала в стеклянный сосуд с булькающей, кипящей водой черный порошок из коричневой банки. До меня донесся запах кофе. Когда Джексон с Рудианной топтали меня, я ощущал себя желтой куклой. Как мог я тогда превратиться в куклу?
А сейчас наклонившаяся Лилли с ниспадающими на спину волосами была похожа на куклу. Старую, заплесневелую куклу, непрестанно повторяющую одни и те же слова, стоит только дернуть за веревочку, а если раскрыть задвижку у нее на груди, то будут видны серебряные батарейки. Кукла устроена таким образом, что моргает, когда говорит. Жесткие рыжие волосы вставлены по одному, и если ей залить в рот молоко, оно начинает сочиться из отверстия у нее в заднице. Если даже сильно швырнуть ее на пол, она не перестает говорить, если только не сломается магнитофон у нее внутри. «Доброе утро, Рю, как дела? Я – Лилли, доброе утро, Рю! Как поживаешь? Я – Лилли, доброе утро, Рю!»
– А этот парень в пустыне Невада видел водородные бомбы. Водородные бомбы на базе на рассвете напоминают выстроенные в ряд здания.
В моей комнате становилось все холодней. Я еще что-то на себя надел, забрался под одеяло, хлебнул виски, открыл, потом снова закрыл дверь и попытался заснуть. Я выпил крепкого кофе, немного размялся, выкурил несчетное количество сигарет, почитал книгу, выключил светильник, потом снова его включил. Раскрыв глаза, я долгое время наблюдал за пятнами на потолке, потом закрыл глаза и пересчитал их. Мне вспоминались сюжеты давно виденных фильмов, и выбитый зуб Мейла, и член Джексона, и глаза Окинавы, и задница Моко, и волосы в паху Рудианны.
По другую сторону мимо закрытых дверей веранды прошло несколько пьяных, громко распевая старую солдатскую песню. Мне показалось, что я слышу хор закованных в цепи заключенных или военную песню, исполняемую контуженными японскими солдатами, прежде чем они успели броситься вниз со скалы, обратившимися в сторону темного моря, с повязками на головах, ранами, из которых сочится гной или по которым ползают черви. И эти исхудалые японские солдаты с потухшими глазами кланяются в сторону востока и поют свою печальную песню.
Пока я слушал эту песню и тупо смотрел на свое отражение в телевизоре, я чувствовал, что погружаюсь в сон, из которого никогда не смогу выплыть, какие бы усилия ни прилагал. Мое отражение в телевизоре и поющие в моих ушах японские солдаты накладывались одно на другое. И черные точки, из которых состояли эти перекрывающие друг друга образы, черные точки, группирующиеся в плавающие образы, вползали мне в голову бесчисленными гусеницами, которые кишат на персиковых деревьях. Зазубренные черные точки похрустывали и принимали тревожный аморфный вид. Я почувствовал, как по коже у меня бегают мурашки. Мои замутненные глаза на темном экране как бы таяли и искривлялись. «Кто же ты на самом деле? – задавал я себе вопрос. – Чего ты боишься?» – спрашивал я себя.
– Знаешь, эти баллистические ракеты были выстроены в ряд в бескрайней пустыне штата Невада. В пустыне, где люди кажутся жуками. И там были эти ракеты, ракеты размером со здание.
Жидкость в стеклянном сосуде кипела. Черная жидкость булькала, а Лилли прихлопнула какую-то мушку. Она сняла с ладони мертвое насекомое, которое казалось просто тонкой линией, и бросила его в пепельницу. Фиолетовый дым поднялся оттуда. Он смешался с паром, поднимающимся от черной жидкости. Лилли тонкими пальцами сжала сигарету и прикрыла спиртовку, чтобы погасить ее. На мгновение огромная тень заполонила всю комнату, потом потускнела. Тень исчезла, как воздушный шарик, проколотый иглой. Ее засосали тени меньших размеров и более плотные, образуемые лампочкой на потолке.
Лилли протянула мне чашку кофе. Я заглянул в нее и увидел, как мое отражение подрагивает на поверхности.
– И этот парень вопит ракетам с вершины холма, и с ним случаются разные вещи, которые он не может объяснить. Он так и не понял, что он делал раньше или кем он тогда был, чувствовал только, что сыт всем по горло и совсем одинок. Поэтому он обернулся к ракетам и мысленно прокричал: «Взрывайтесь же, попадите в меня!»
Я заметил вздутие на поверхности черной жидкости. Когда я еще учился в школе, моя бабушка попала в больницу с раком. У нее была аллергия на болеутоляющие, прописанные врачом. Все ее тело раздулось, и даже форма лица изменилась. Когда я пришел ее навестить, она сказала, содрогаясь от горячки: «Малыш Рю, твоя бабуля скоро умрет. Я исполнила свою миссию на этом свете и теперь должна умереть». Что-то наподобие вздутий на теле моей бабушки сейчас плавало на поверхности черной жидкости. По настоянию Лилли я ее проглотил. Когда горячая жидкость попала мне в горло, я почувствовал, как накопившийся у меня внутри холод смешался с кофе.
– Рю, когда я впервые читала этот роман, то подумала: а не ты ли это? Герой был так похож на тебя, – сказала Лилли, сидя на диване.
Ногой она выписывала странную кривую и ловила ею красный тапочек. Как-то, приняв ЛСД в общественном парке, я испытал точно такое же ощущение, как сейчас. Я смог различить среди деревьев, тянущихся к ночному небу, какой-то незнакомый город и направился туда. В этом призрачном городе живых людей не было видно, все двери были заперты. Я брел по нему совершенно один. Когда я вышел на окраину, мне повстречался изможденный человек и сказал, что дальше идти нельзя. Но я все же пошел дальше, и мое тело начал пронизывать холод. Тогда я подумал, что уже умер. С бледным лицом, уже мертвый, я присел на скамейку и начал обращаться к себе Другому, наблюдающему за этой галлюцинацией на экране ночи. И вдруг я Мертвый приблизился ко мне Настоящему, как бы желая обменяться рукопожатием. Тогда я перепугался и хотел убежать. Но я Мертвый погнался за мной, вошел в меня и начал мной управлять. Тогда я чувствовал себя в точности так же, как теперь. Мне казалось, что в голове у меня разверзлась дыра, через которую вытекают сознание и память, а их место заполняется холодом и какими-то наростами вроде протухшего жареного цыпленка. Но в предыдущий раз, цепляясь руками за влажную скамейку, я сказал себе: “Хорошенько подумай, разве этот мир все еще не вокруг тебя? Я стою на этой земле, на этой земле есть деревья и травы, есть муравьи, которые тащат песчинки в свои муравейники, есть девочки, бегущие за мячом, есть резвящиеся щенки.
Эта земля простирается под бесчисленным количеством домов и гор, рек и морей, повсюду. И я стою на ней.
Не бойся, – сказал я себе, – пока еще весь мир остается с тобой”.
– Читая этот роман, я думала о тебе, Рю. Я пыталась представить себе, что ты собираешься делать дальше. Не знаю, что стало с парнем из той книги, я ее не дочитала.
Когда ребенком я бегал и часто падал, у меня были зудящие царапины, и мне было приятно, когда их смазывали жгучей, сильно пахнущей мазью. К большим царапинам всегда что-то прилипало: земля, глина, сок трав или раздавленные насекомые, и мне нравилась боль от мази, когда она, пузырясь, проникала в рану. Закончив свои игры, я наблюдал за закатом солнца, мрачно осматривал раны и дул на них, и помню, как тогда на меня накатывало состояние умиротворенности, когда я и пейзаж пребывали в полном согласии. Это совсем не то, что героин или растворение в любовной влаге женщины, боль помогала мне вырваться из своего окружения, боль помогала мне ощутить, что я сам свечусь. И мне кажется, что то сияние вполне соответствовало оранжевым лучам заходящего солнца. Вернувшись в свою комнату и вспоминая об этом, я попытался хоть как-то превозмочь невыносимый холод, и тогда я засунул в рот крылышко мертвого мотылька, валявшегося на ковре. Мотылек уже засох, зеленая жидкость вытекла у него из брюха и слегка затвердела. Осыпавшаяся на мои пальцы золотистая пыльца поблескивала. За маленькими глазками, когда я отделял их от тела мотылька, тянулись тонкие нити. Когда я оторвал крылышки и положил их на язык, тонкие волоски вонзились мне в десны.
– Как кофе? Вкусный? Скажи что-нибудь, Рю! Что с тобой? О чем ты думаешь?
Мне казалось, что тело Лилли выковано из металла. Если с него содрать белую кожу, то, возможно, под ней окажется какой-нибудь сплав.
– Ага, вкусный, Лилли, очень вкусный, – ответил я.
Левая рука у меня онемела. Я глубоко вдохнул. На стене висел плакат с изображением маленькой девочки, которая прыгала через скакалку и порезала ногу о стекло на пустыре. Я почувствовал странный запах. Не в силах удержать горячую чашку с черной жидкостью, я уронил ее на пол.
– Что ты наделал, Рю? Что с тобой творится?
Лилли подошла ко мне с белой тряпкой в руках. Белая чашка разбилась, ее содержимое впиталось в ковер, и теперь от него поднимался пар. Жидкость стала чуть тепловатой и начала засыхать у меня между пальцами.
– Почему ты дрожишь? Что с тобой происходит?
Я прикоснулся к телу Лилли. Оно показалось мне твердым и шероховатым, как черствый хлеб. Она опустила руку мне на колено.
– Пойди и вымой ноги! Душ еще работает. Быстро вымойся!
Лицо Лилли искривилось. Она нагнулась, чтобы собрать осколки разбитой чашки, и положила их прямо на улыбающееся лицо иностранной девушки на обложке журнала. На некоторых осколках оставалось немного кофе, и она вылила его в пепельницу. От этого зашипела тлевшая там сигарета. Лилли заметила, что я поднялся. Ее лицо лоснилось от крема.
– Мне с самого начала показалось, что с тобой творится что-то странное. В чем дело? Не мешало бы тебе пойти и вымыть ноги, я не хочу, чтобы ты испачкал ковер.
Держась за диван, я поковылял в ванную. Лоб у меня был горячим, и от блуждания по комнате у меня начала кружиться голова.
– Быстро иди и вымойся! На что ты уставился? Иди и умойся!
Плитки в душевой были холодными, а свисающий смеситель напомнил мне сцену в камере смертника, которую я видел на какой-то фотографии. На стиральной машине лежало испачканное кровью белье, а рядом суетился паук, оплетая своими нитями желтые плитки на стене. Стараясь не создавать шума, я сполоснул под душем свои подошвы. Решетка слива была забита куском бумаги. Когда я шел сюда из дома, то проходил через больничный сад, в котором все фонари были погашены. Потом, нацелившись на какой-то куст, я швырнул туда мертвого мотылька, которого до того крепко сжимал в кулаке. Я решил, что утреннее солнце его подсушит, и какие-нибудь голодные насекомые смогут им насытиться.
– Что ты делаешь, Рю? Возвращайся домой. Я не могу оставаться с тобой!
Прислонившись к дверной притолоке, она швырнула под душ белую тряпку, которую держала в руках. Тряпка немного пропиталась черной жидкостью. Как новорожденный младенец, впервые раскрывающий глаза, я заворожено смотрел на Лилли в белой переливающейся сорочке. Что там за пушистая штучка? А что это за вращающиеся под ней два шарика? А что это за бугорок с двумя дырочками под ним? А что это за черная дыра, окаймленная двумя листочками плоти? А что это за белая косточка внутри нее? А что это за влажный, красный и тонкий кусочек плоти?
* * *
В комнате были диван с красными цветочными узорами, серые стены, расчески с застрявшими в них рыжими волосами, розовый ковер, потолок, местами выкрашенный в кремовый цвет, со свисающими с него засохшими цветами, спускающийся с потолка электрический провод, обернутый тканью, подвешенный к проводу плафон с подрагивающей и мерцающей лампочкой, и нечто похожее на буддийскую пагоду внутри лампочки. Эта пагода вращалась с такой чудовищной скоростью, что у меня глаза заболели так, словно их обожгло. Я зажмурился и увидел десяток смеющихся лиц, отчего у меня перехватило дыхание.
– Скажи же что-нибудь! В чем дело? У тебя крыша поехала?
По лицу Лилли расплывались отблески от красной лампочки. Эти отблески расширялись и обволакивали ее, словно плавящееся стекло, потом, изгибаясь, затвердевали и превращались в пятна, заполонившие все вокруг. Лилли приблизила ко мне испещренное красными пятнами лицо и коснулась моей щеки.
– Почему ты дрожишь? Скажи что-нибудь. Я вспомнил одного человека, у которого лицо тоже было покрыто красными пятнами. Это был американский врач, который снимал комнату у моей тети в деревне.
– Рю, ты весь в мурашках, объясни, что с тобой? Скажи что-нибудь, мне страшно.
Когда я ходил получать от него месячную плату для тети, тот врач всегда показывал мне густо заросшую волосами промежность худой японки с лицом обезьянки.
– Со мной все в порядке, Лилли, все в порядке, ничего не случилось. Я просто никак не могу успокоиться. Так всегда бывает после наших вечеринок.
В комнате, украшенной копьями из Новой Гвинеи, наконечники которых были смазаны ядом, врач демонстрировал мне промежность той сильно накрашенной японки, а та при этом болтала в воздухе ногами.
– Ты что, обколотый? Верно?
Я чувствовал, как Лилли засасывает меня глазами, казалось, что она хочет меня проглотить. Ради меня врач открыл женщине рот. «У нее все зубы растворились», – сказал он по-японски и рассмеялся. Лилли принесла немного бренди.
– Ты совсем плох. Может быть, отвезти тебя в больницу?
Та женщина с широко раскрытым ртом, напоминающим дыру, завопила.
– Лилли, я не понимаю, в чем дело, может быть, если ты вколешь мне немного хилопона, я приду в себя?
Лилли пыталась заставить меня выпить бренди. Я крепко вцепился зубами в край стакана, глядя сквозь влажное стекло на свет, струящийся с потолка, на накладывающиеся одно на другое пятна, головокружение усилилось, и я почувствовал тошноту.
– У меня ничего не осталось, Рю, потому что после мескалина я всадила в себя все. Мне было очень погано, и я всадила в себя все.
Врач засовывал женщине в задницу различные предметы и потом показывал их мне. Она вымазала простыню губной помадой, стонала и смотрела на меня, потом повернулось к отхлебывавшему виски и хохочущему врачу и громко прокричала: «Дай мне мастырку!»
Лилли заставила меня сесть на диван.
– Послушай, Лилли, я действительно ничего не принимал, в этот раз все было иначе, совсем не так, как с авиалайнером. Тогда все мое тело было пропитано дизельным топливом, но сейчас все иначе, я совершенно пуст, во мне ничего нет. В голове такой жар, что не могу терпеть, но при этом замерзаю, не могу избавиться от холода. И не могу заставить себя правильно делать то, что мне хочется. Мне даже трудно говорить, я словно брожу во сне. Словно бормочу в неуловимом кошмарном сне и не могу от него избавиться, это ужасно. Даже когда я обращаюсь к тебе, то думаю о чем-то другом, об этой сумасшедшей японке, не о тебе, Лилли, а о другой женщине. Я постоянно думаю о той женщине и американском враче. Но я прекрасно понимаю, что не сплю. Я знаю, что уже проснулся и нахожусь здесь. Поэтому-то мне и страшно. Настолько страшно, что хочется умереть, хочется, чтобы ты убила меня. Да, я в самом деле хочу, чтобы ты убила меня, мне страшно здесь.
Лилли снова засунула стакан с бренди мне между зубов. Теплая жидкость обожгла мне язык и скользнула в горло. Звон в ушах заполнил всю голову. Вены у меня на ладонях набухли, они были серыми, и эта сероватость подрагивала. Холодный пот катился у меня по шее, и Лилли стерла его.
– Ты просто устал. Хорошо выспишься, и все будет нормально.
– Лилли, может, я должен вернуться, я хочу вернуться. Я не знаю куда, но я хочу вернуться, должно быть, я сбился с пути. Я хочу вернуться в более прохладное место, туда, где я когда-то был, я хочу вернуться! Тебе же это тоже прекрасно известно, Лилли? Вернуться под кроны больших деревьев, где все благоухает. А где я сейчас? Где я?
Глотка у меня так пересохла, что казалось, вот-вот загорится. Лилли покачала головой, сама допила остатки бренди и пробормотала:
– Неприятная сцена.
– Я вспомнил того парня, Зеленоглазого. Ты видела когда-нибудь черную птицу? Зеленоглазый однажды сказал мне: «Ты сможешь увидеть черную птицу». Возможно, черная птица летает прямо за окном этой комнаты. Огромная птица, похожая на черную ночь, кружащая в небе в то время, как я наблюдаю за серыми птицами, клюющими хлебные крошки. Но поскольку она такая огромная, я увидел только дыру в ее клюве, похожую на пещеру по ту сторону окна. Вероятно, мне никогда не удастся увидеть эту птицу целиком. Должно быть, и раздавленный мною мотылек умер, так и не увидев меня целиком.
Просто нечто огромное раздавило его мягкое брюшко, наполненное зеленой жидкостью, и мотылек погиб, так и не узнав, что являлся частью меня. А теперь я сам стал мотыльком, которого раздавит черная птица. Я думаю, что Зеленоглазый именно это и пытался мне объяснить. Он хотел меня предупредить.
Лилли, ты видишь эту птицу? Видишь, как она сейчас парит за окном? Неужели ты ее не видишь, Лилли? Птица, большая черная птица, ты же тоже знаешь ее, Лилли?
– Рю, у тебя поехала крыша, возьми себя в руки! Неужели ты не понимаешь? Ты свихнулся!
– Лилли, не обманывай меня. Я все понял, меня уже никто не надует. Я все знаю, я понял, где сейчас нахожусь. Совсем рядом с этой птицей, отсюда я смогу наконец ее увидеть.
Я знаю, я уже давно это знал и наконец понял, что это – птица. Мне потребовалось дожить до сегодняшнего дня, чтобы наконец это понять.
Вон эта птица, Лилли, неужели ты ее не видишь?
– Перестань, перестань, Рю, перестань!
– Лилли, ты знаешь, где я сейчас нахожусь? Как я сюда попал? Птица летает, как и положено, посмотри, вон она парит за окном, та самая птица, которая разрушила мой город.
Лилли с рыданиями влепила мне пощечину.
– Рю, неужели ты не понимаешь, что свихнулся?
Вероятно, из-за того, что Лилли не удавалось увидеть птицу, она с шумом распахнула окно, не прекращая рыдать. Под нами простирался ночной город.
– Покажи мне, где летает твоя птица, гляди, нет там никакой птицы!
Я разбил об пол стакан из-под бренди. Лилли в ужасе закричала. Осколки стекла разлетелись по полу и теперь лежали, поблескивая.
– Лилли, вон та птица, присмотрись, этот город и есть птица, в нем нет людей, нет ничего живого, разве ты не видишь, что это птица? В самом деле не видишь? Когда тот парень орал ракетам, чтобы они взорвались в пустыне, он пытался убить эту птицу. Мы должны убить птицу, ведь, если ее не убить, я перестану что-либо понимать, мне мешает эта птица, она заслоняет собой все, что мне хочется видеть. Я убью эту птицу, Лилли, если я этого не сделаю, то убьют меня. Лилли, где ты, пойдем и вместе покончим с этой птицей. Я ничего не вижу, совсем ничего.
Я начал кататься по полу. Лилли выбежала из дома.
Снизу донеся звук отъезжающей машины.
Птица продолжала летать, кружить за окном. Лилли ушла, и огромная черная птица прилетела сюда. Я подобрал с ковра осколок стекла и вонзил его в свою дрожащую руку.
* * *
Облачное небо окутывало меня и спящую больницу белым, мягким одеялом. Когда ветер охладил мои все еще пылавшие щеки, до меня донесся шелест листьев. Ветер принес влажность, запахи ночных растений, запахи растений, способных свободно дышать только по ночам. В больнице светились лишь дежурные красные огоньки у входа и в приемном покое, другого света не было видно. Во многих окнах, отороченных узкими алюминиевыми рамами, отражалось дожидающееся рассвета небо. Я подумал, что пересекающая небо фиолетовая ломаная линия является просветом в облаках.
Время от времени фары проезжающих мимо машин освещали кусты, напоминающие детские шапочки. Выброшенным мотылькам досюда не добраться. На земле лежало несколько камешков с прилипшими к ним стеблями сухой травы. Когда я попытался приподнять некоторые из них, то обнаружил, что они покрыты утренней росой. Они напоминали мертвых насекомых, покрытых холодным потом.
Когда я вышел из комнаты Лилли, мне казалось, что единственной живой частью меня оставалась кровоточащая левая рука. Я положил в карман осколок стекла, с которого еще стекала кровь, и выбежал на окутанное туман ной дымкой шоссе. Все двери и окна домов были закрыты, никакого движения. Мне казалось, что меня проглотило какое-то огромное существо и теперь я кувыркаюсь у него в животе, подобно герою какой-нибудь сказки.
Я все время падал, отчего осколок стекла в моем кармане рассыпался на мелкие кусочки.
Я несколько раз упал, когда шел через пустырь. Я лежал и покусывал влажную траву. Горечь травы обожгла мне язык, и жучок, сидевший на траве, оказался у меня во рту.
Жучок дрыгался и сучил крошечными лапками.
Я засунул в рот палец и достал оттуда круглого жука с узором на спине, склизкого от моей слюны. Поднявшись на мокрые лапки, он снова направился в траву. Пока я ощупывал языком те места на деснах, которые поцарапал жучок, роса с травы охладила мое тело. Меня обволакивал запах трав, и я почувствовал, как жар, терзавший мое тело, медленно уходит в землю.
Все то время, пока я лежал на траве, я ощущал какое-то прикосновение. И даже сейчас, когда я лежу ночью в саду этой уютной больницы, все остается прежним. Огромная черная птица продолжает парить надо мной, а я, горькие травы и круглый жучок затягиваемся в ее чрево.
Если мое тело не высохнет, став таким же твердым, как мотыльки, превратившиеся в камни, я не смогу избавиться от этой птицы.
Я достал из кармана осколок размером с ноготь и стер с него кровь. В этом крошечном осколке отражалось проясняющееся небо. Под небом простиралась больница, а вдали виднелись обсаженная деревьями улица и город. Очертания города, напоминающего отраженную тень, принимали форму странных опухолей. В точности как те, что были у Лилли, когда мы бежали под дождем, и я чуть не убил ее – белые кривые линии, появлявшиеся на мгновение после раската грома. Это были нежные кривые, напоминающие туманный горизонт над бушующим морем или белую женскую руку.
Не знаю, с каких пор меня преследует эта извилистая белизна.
Осколок стакана со следами крови, впитав предрассветный воздух, выглядел почти прозрачным.
Он казался мне безгранично голубым, почти прозрачным. Когда я поднялся и направился домой, то по дороге думал о том, что мне хочется уподобиться этому осколку и самому отражать гладкое белое вздутие. Мне хочется, чтобы и другие увидели великолепные изгибы, отражающиеся во мне.
Кромка неба посветлела, и осколок стакана затуманился. Когда до меня донеслось пение птиц, в стекле уже ничего не отражалось, абсолютно ничего.
Возле тополя перед моим домом по-прежнему лежал выброшенный накануне ананас. От его срезанной верхушки продолжал исходить все тот же запах.
Я опустился на четвереньки и ждал появления птиц.
Если птицы, кружась, опустятся на землю, залитую теплым светом, моя длинная тень дотянется до них и укроет их вместе с ананасом.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE