READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Джим Моррисон после смерти

ГЛАВА 6. В аду не бывает дорожных карт.

Сам вход в тоннель напоминал человеческий рот, растянутый в злобной ухмылке, с хищным оскалом зубов в виде полуопущенной стальной решётки. Но Джиму было не до поэтичных сравнений. Он сидел сгорбившись на корме и методично нажирался. Но спиртное его не брало. То есть тело расслабилось, образовалась приятная лёгкость и всё такое, но мозг продолжал работать, воспринимать окружающее и думать. От этих раздумий хотелось выть. И Джим бы точно завыл, словно волк на луну, если бы на небе была луна. Мозг был точно испуганная обезьяна, забившаяся в самый дальний угол клетки – и рычит оттуда на железные прутья – и точно ящерица, что в минуту опасности лихорадочно пытается вспомнить, как изменить цвет и сделаться незаметной. После всего, что сказано, сделано, создано в воображении и увидено в галлюцинациях и кошмарных снах, после всех искушений, безумных фантазий и выдумок Джим наконец оказался в Аду. Единственное, что не давало ему сломаться, – жгучая злость. Злость на Дока, обманом заманившего его в это место. Да, его обманули, как маленького, – и что хуже всего, его обманул человек, которым Джим по-настоящему восхищался и уже начал считать своим другом.

Конечно, при жизни Джим решительно не верил во все кошмары и ужасы библейского Ада. Во-первых, они были какими-то слишком уж неправдоподобными, а во-вторых, в их описании не было никакой логики, но зато был избыток жестокости, совершенно ненужной и неоправданной. Какой смысл вечно мучить несчастных грешников за мелкие земные проступки, происходящие из свойственных человеку слабостей? Ад фундаменталистов казался Джиму слишком иррационально всепоглощающим. Почему мальчик, который тихонько дрочит на картинку из папиного «Плейбоя», должен вечно страдать в том же озере кипящей лавы, что и Гитлер, Пол Пот или Влад Цепеш, он же граф Дракула? Тем более что человек ко всему привыкает, а уж за целую вечность можно привыкнуть к любым неудобствам. И тогда озеро кипящей лавы уже перестанет быть наказанием. После первого шока нервные окончания просто сгорят, и человек больше не будет чувствовать боль. Так какой смысл варить грешника в кипящей лаве, если он ничего не чувствует?

Философия Джима относительно Ада складывалась наполовину из Декарта, наполовину – из «Затерянных в космосе». Ад не поддавался логическому объяснению, следовательно, его нет. И быть не может. Но, как и во всяком, кто вырос в более-менее религиозной, христианской семье, в нём жил ребёнок – в самых глубинах сознания, – и этот ребёнок иногда подавал робкий голос и напоминал, что Ад всё-таки существует и Джиму Моррисону – прямая дорога туда, потому что он проклят. Джим думал, что этот тоненький голосок умолк уже навсегда – после той ночи в Париже, в старомодной гостиничной ванне с ножками в виде когтистых лап, сжимающих шары, когда вода медленно остывала, и три грамма китайского белого бушевали у него в крови, и пустой шприц валялся на синем с белым плиточном полу, там, где Джим его бросил.

Даже среди этой мусорной свалки, в которую теперь превратилась его память, Джим помнил, какой была его первая мысль, когда он очнулся на этой стороне, в мерцающем поле Большой Двойной Спирали. Помнил чётко и живо. Священники, папы, пророки и консерваторы – они ничего не знают. Загробный мир – в миллион раз шизоиднее и психоделичнее, чем самое буйное воображение Иоанна Богослова. Он был прав, а они – не правы. Наши молитвы не доходят до Бога. Он не поддаётся на уговоры. И всё же, приближаясь к адским вратам, Джим явственно слышал у себя в голове тонкий, пронзительный голосок, все повторяющий с истерической ноткой, как перевозбуждённый ребёнок с неустойчивой психикой, у которого отобрали его риталин:

– А я же тебе говорил! Я тебе говорил!

Всё было чётко и ясно, гораздо яснее, чем он себе представлял. Пока что, за всю свою жизнь после смерти, Джим не сделал ничего продуктивного. В смысле творчества. Его единственное оправдание – он считал себя вправе устроить продолжительный отпуск после всего, что ему пришлось вытерпеть за последние годы жизни. Слишком многие люди в шестидесятых перекладывали на него свои психозы, страхи и надежды. До Чарли Мэнсона и его ражих девиц Джим был общепризнанным воплощением всего тёмного, что есть в человеке. Так что он заслужил передышку. И после смерти Джим, как говорится, оторвался по полной программе: сражался в заведомо проигрышной войне на стороне дионисийцев, пил по-чёрному, терял память – причём, видимо, не один раз. Может, ему надо было заниматься чем-нибудь конструктивным, набирать очки, вместо того чтобы тратить время на разнузданные развлечения? Или всё, что случилось с ним после смерти, было лишь садистским прологом, коварным затишьем перед грядущей бурей Божьего Гнева? Да, кажется, буря грядёт.

Он почувствовал это, когда прочёл легендарную фразу на вратах Ада: ОСТАВЬ НАДЕЖДУ, ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ. Тонкий испуганный голосок у него в голове окреп и заглушил все остальные мысли. Док Холлидей, Долгоиграющий Роберт Мур и все остальные, кого он встречал на пути к вечной погибели, – это были всего лишь вехи в тайном сговоре. Оставь надежду, Джим Моррисон, ты на пути в немыслимое.

– Я тебе говорил! Я тебе говорил!

Катер уже вошёл в тоннель. Его высокие мрачные своды напоминали декорации из «Призрака оперы». В другой ситуации Джим, наверное, оценил бы иронию – вход в Царство Проклятых представляет собой чуть ли не точную копию парижской канализации. По какой-то непонятной причине, может быть, чтобы не дать им возможности повернуть назад, течение реки изменило своё направление и теперь несло катер вперёд, подгоняя его. Док даже выключил двигатель – столь быстрым было течение. Пахло плесенью и застарелой пылью, почти как в склепе. Джиму показалось, что он слышал эхо тяжёлых стонов, но за шумом воды было трудно что-либо разобрать. А потом впереди показались какие-то огоньки, и Джим быстро взглянул на бутылку виски – сколько ещё осталось. На два пальца, не больше.

– Ладно, я думаю, Дьявол простит, если я заявлюсь к нему пьяный в мясо.

Джим попытался прикончить виски одним глотком, но лишь поперхнулся.

– Бля, ничего не могу сделать нормально.

Док, стоявший у руля, обернулся к Джиму:

– Знаешь что?

Джим сердито мотнул головой:

– Я с тобой не разговариваю.

– Ты ещё не оставил бредовую мысль, что я коварно и злобно тебя заманил в Ад?

– А ты меня не заманивал?

Док закашлялся и покачал головой: – Если я скажу «нет», ты всё равно не поверишь.

Джим скривил губы.

– У нас тут не экскурсия, ты не гид, и я все увижу сам.

Взгляд Дока вмиг посуровел.

– Позвольте заметить, сэр, вы испытываете моё терпение.

Джим сердито встряхнул бутылку.

– Хочешь скажу, что бы я сейчас сделал?

– Будь у меня дети, ты бы сожрал их живьём.

– Ты все правильно понимаешь.

– Уже через две с половиной минуты ты будешь слёзно просить у меня прощения.

Свет в конце тоннеля стал ярче. Джим глянул туда, потом снова на Дока:

– Ты так думаешь?

Док подправил штурвал, чтобы катер не зацепил бортом стену тоннеля в склизких зелёных водорослях.

– Я не думаю, я знаю.

– Ты, я смотрю, очень в себе уверен.

– Вот поэтому я и доктор, – сухо проговорил Док.

Джим не знал, что на это ответить. Док задумчиво почесал затылок.

– Ты мне напоминаешь одного моего приятеля, Луи Селина.

– И что это значит?

– Только ты не фашист.

– Рад это слышать.

– Понятное дело, его долгий день завершился наступлением ночи. Хотя веселье, конечно, продолжилось. До утра.

– И что это значит?

– Сейчас нет времени на объяснения.

И действительно. Катер уже выходил из тоннеля. Там было светло, не совсем день – но похоже. Джим не знал, как это сформулировать. И то, что он там увидел… в общем, он ожидал совершенно иного. Он представлял себе всякие ужасы, полыхающие озера, где вместо воды – алое пламя, толпы грешников – в адских муках, рогатых чертей. Ничего этого не было в помине. Джим даже слегка растерялся. Увидев его лицо, Док от души рассмеялся:

– Вот так-то, мой мальчик, хотя, конечно, ни в чём нельзя быть уверенным. В смысле, что всё это – на самом деле. Кое-кто утверждает, что это так, кое-кто – что нет.

– Так это Ад или не Ад?

– Большинство утверждает, что Ад, хотя означенное большинство, разумеется, заинтересовано в притоке туристов. Лично я всегда думал, что всё это – подделка.

Тоннель открылся в небольшую уютную бухту с причалами, наподобие порта в маленьком городке где-нибудь на востоке Средиземноморского побережья, в конце романтичного пятнадцатого столетия, когда князья занимались торговлей, а на море свирепствовали пираты. Освещение здесь было какое-то странное. Теперь Джим разобрался, в чём дело. Свет будто проходил через прозрачную голубую плёнку, натянутую на проломах в базальтовом потолке, который был слишком высоким, чтобы как следует разглядеть его снизу. К тому же его затягивали плотные облака. В порту было людно. Никто никого не терзал и не мучил. Народ занимался своими делами. В основном по торговой части.

Хотя в тоннеле Джиму и Доку не встретилось ни одной лодки, в бухте их было немало – и лодок, и больших кораблей из всех мыслимых исторических периодов. Лодки-такси в виде венецианских похоронных гондол, с чёрными шёлковыми драпировками с кистями и отделкой из чёрного дерева с инкрустацией из чёрного янтаря, сновали между причалом и большими судами, стоявшими на якоре неподалёку от берега. Джим заметил здесь даже речной пароход с гребным колесом. Будто прямо сейчас с Миссисипи. Он выходил в бухту из пролома в скале – видимо, из такого же тоннеля, через который проплыли Джим с Доком.

– Не совсем то, что ты ожидал, да?

Джим уныло покачал головой:

– Не совсем. Я бы даже сказал, что совсем не то.

– Можешь уже начинать извиняться.

– Я подумал…

– А мне казалось, тебя не так уж легко напугать.

– Когда я прочёл эту чёртову надпись…

– Но теперь тебе стыдно за свой психоз.

Джим понуро кивнул:

– Надо было не психовать, а подождать и посмотреть.

– Но тебе вбили в голову всякую ерунду, и она там засело крепко?

– Мне действительно очень стыдно.

– Но тебе трудно об этом сказать?

– Вообще, я стараюсь не попадать в подобные ситуации.

Док неожиданно рассмеялся:

– Ладно, сынок, не волнуйся. Я уж не буду тебя гнобить. Я сам не люблю признавать, что я в чём-то не прав. На самом деле ещё при жизни я как-то раз пристрелил одного старика, только чтобы не признавать, что он прав, а я – нет.

– Хорошо, ты меня не пристрелил.

Док внимательно посмотрел на Джима:

– А мог бы. Ты хоть понимаешь, чем рисковал?

– Кажется, да.

– Тогда в следующий раз постарайся такого не делать.

Док завёл катер на свободное место у одного из причалов. Он умело продел носовой фалинь в железное кольцо на пристани, завязал его хитрым узлом и повернулся обратно к Джиму:

– Ну что? Идём в Ад? Посмотрим, чем нас порадует этот город?

Джим обвёл взглядом причал:

– А катер? Ты его просто оставишь?

– А ты в ближайшее время собираешься вернуться на реку?

Джим покачал головой:

– Пока что-то не хочется.

Док подхватил свой измызганный плащ, но тут же бросил его на место – как будто решил, что его проще выбросить, чем почистить.

– Стало быть, оставляем катер. Кому-нибудь пригодится. Легко досталось, легко и ушло.

Они поднялись на причал по каменным ступенькам. Джим задумался над последней фразой Дока. Интересно, как это понимать? Но сейчас, кажется, было не время лезть к Доку с вопросами. Они влились в толпу на причале; та захватила их, как поток, и понесла за собой. Если это действительно Ад, то совсем не страшный, и как-то оно не похоже, чтобы здешние люди безмерно страдали, так что Джим решил больше не волноваться по этому поводу, равно как и о том, откуда у Дока был катер. В общем, как очень верно заметил Док, посмотрим, чем нас порадует этот город.

Сказать, что толпа на пристани была разношёрстной – это вообще ничего не сказать. Здесь как будто смешались все времена и народы. Тут были мужчины, и женщины, и вообще непонятно кто. Некоторых из этой толпы и людьми-то назвать можно было с большой натяжкой. Мимо Джима и Дока прошли трое ацтекских богов-ягуаров в компании двух странных существ, словно сшитых из кожи, – Джим таких уже видел в Геенне. Они разговаривали друг с другом на каком-то чудном языке, состоящем, казалось, из неразборчивого хрюкотания и пронзительного свиста. Джим с опаской покосился на «кожаных». Они, интересно, просто так здесь гуляют или у них в Аду есть какие-то обязанности? Если судить по Геенне, то с чувством юмора у этих ребят туговато. То есть оно, может быть, и присутствует, только это какой-то уж слишком замысловатый юмор. Потом Джим заметил, как здоровенный мостовой тролль и крестоносец в ржавой кольчуге случайно столкнулись плечами в толпе, – они остановились и принялись осыпать друг друга отборной бранью. Похоже, у них назревала драка. Мимо прошли, еле держась на ногах, три человекоподобных ящера с планеты Монго – все трое пьяные в хлам. Они то и дело натыкались на прохожих и периодически останавливались, чтобы шумно проблеваться джином пополам с жёлчью и серой. Прохожим, понятное дело, все это не очень нравилось, и они сдержанно и несдержанно матерились в адрес перебравших инопланетных рептилий.

Почти сразу за пристанью начинались высокие эскалаторы из меди, стали и тёмной бронзы – они уходили далеко вверх, так далеко, что даже не видно куда. По обеим сторонам этих движущихся лестниц стояли гигантские статуи ангелов смерти, их крылья, выгнутые дугой, образовывали арку над входом к эскалаторам, часть которых работала на подъём, часть – на спуск. Похоже, других входов-выходов на территорию порта не было. Джим подумал, что они с Доком идут на выход, и удивился, когда Холлидей повернул налево, к каменной колоннаде, под которой располагались ряды торговых киосков. Причём торговля шла бойко – если судить по очередям перед каждой палаткой.

– Сперва нам надо продать наши души. Видишь, там очереди.

Джим моргнул:

– Продать наши души? За каким чёртом кому-то нужны наши души?

Док пожал плечами, будто это было в порядке вещей:

– В этом Аду так положено. Расписываешься у них в журнале, вроде как продаёшь свою душу, а за это тебе выдают мешок местной валюты, чтобы ты её здесь потратил – на выпивку, наркотики, женщин – или проиграл в казино, в общем, хорошо провёл время.

Джим совсем растерялся:

– Вот, значит, как.

– Купля-продажа душ – основа местной экономики. В общем, ничуть не страннее обычной денежной системы. Спроси хоть у Джона Мейнарда Кейнса[43].

Джим махнул рукой, типа, ладно, уговорил, и пошёл вслед за Доком к ближайшей очереди.

– И всё равно есть в этом что-то зловещее – продать душу Дьяволу.

Док раздражённо взглянул на Джима:

– Слушай, Моррисон, сделай милость, исключи слово «зловещий» из своего словаря. Мы в Аду, если ты вдруг забыл. Что им ещё с тобой делать? Отправить тебя в Пеорию?

Очередь продвигалась быстро, и вот они уже стояли перед окошком, за которым сидел аккуратный клерк – в пенсне, строгом тёмном костюме, при галстуке-бабочке и высоком накрахмаленном воротничке, – вылитый счетовод из «Замка» Кафки. Он выложил перед ними две влажные глиняные таблички, покрытые письменами, похожими на следы птичьих лап:

– Вот здесь распишитесь, а попозже мы их обожжём.

Джим с сомнением взглянул на свою табличку:

– Разве не надо сначала прочесть, что тут написано? Прежде чем ставить подпись? А то я в своё время тоже подписывал, не читая, контракты и сильно потом жалел.

Клерк шмыгнул носом и посмотрел на Джима поверх своего пенсне:

– Вы читаете по древнешумерски?

– Нет.

– Тогда какие вопросы?

Джим вздохнул, взял стиль – остроконечную палочку, чтобы писать на глине, – и поставил свою подпись в указанном месте. Клерк выложил на стойку два больших кожаных кошеля, даже скорее мешка: один пододвинул Джиму, второй – Доку.

– Все, проходите. Не задерживайте остальных.

Как только они отошли от обменной палатки, Джим развязал свой мешок и заглянул внутрь. Сперва ему показалось, что там лежали большие золотые монеты типа испанских дублонов или мексиканских «двойных орлов». Он взял в руки одну – оказалось, это просто позолоченная пластмасса.

– Кажется, нас наебали. Это пластмасса.

Док, однако же, не проявил никаких признаков беспокойства.

– Они вполне платежеспособны.

– В Аду закончился золотой запас?

– А ты представь, если б они были из золота, как бы ты с ними таскался, с такими тяжёлыми?

Джим вынужден был признать, что это имеет практический смысл. Он так и сказал:

– Да, наверное, это имеет смысл.

Док оглядел толпу:

– Первым делом нам надо найти Вергилия.

– Вергилия?

– Был такой поэт, Вергилий, он водил Данте Алигьери по кругам Ада.

Джим скривился:

– Даже я это знаю.

– А теперь, когда туризм заменил пытки и муки, местные гиды называют себя Вергилиями.

Док показал на группу пожилых мужчин в светло-серых плащах, которые пристально изучали толпу, направляющуюся к эскалаторам на подъём:

– Вергилии.

– А разве нам нужен гид? Я думал, ты все здесь знаешь.

Док покачал головой:

– В последнее время в Аду стало модным менять географию, причём когда ты меньше всего этого ожидаешь. Порочная практика, кстати замечу. А Вергилии – немногие, кто умеет справляться с этими завихрениями и инверсиями пространства. Да и, кроме Вергилиев, больше никто не возьмётся тебя провожать. На самом деле так они зарабатывают на жизнь, на свою скромную долю посмертных радостей. Всегда полезно иметь при себе знающего проводника, во всяком случае, пока не доберёшься до нужного места.

– Выходит, в Аду люди тоже работают?

Док рассмеялся:

– А ты думал, что Ад – клоака недоразвитого капитализма и платного рабства?

Он сделал знак одному из стариков Вергилиев:

– Проводи нас, Вергилий. Будь так любезен.

Вергилий чопорно поклонился и направился к ним. Док достал из мешка две монеты. Церемонно поклонившись Вергилию, он вручил ему деньги:

– Onorate l’altissimo poeta. Наше почтение величайшему из поэтов.

Вергилий убрал монеты в карман:

– Поэт принимает и ценит проявленное почтение и отведёт вас туда, куда вам потребно.

Док кивнул:

– Тогда, подобно Орфею, начнём путь со схождения вниз?

Они направились к эскалаторам, но тут их внимание привлекла какая-то суета на причале. Там, в бухте, что-то происходило. На поверхность – как раз рядом с речным пароходиком с Миссисипи – всплыла большая подводная лодка, оформленная в вычурном барочном стиле со множеством декоративных излишеств. Судя по реакции толпы на пристани, это было необычное зрелище – даже для Ада. От чёрного железного чудища так и веяло стариной, веком этак девятнадцатым; только вот в девятнадцатом веке подводные лодки существовали разве что на страницах фантастических романов. Её борта украшали литые массивные барельефы в виде волн, раковин и дельфинов, а над водорезом красовался Нептун с трезубцем. Ряды стальных копий вдоль фюзеляжа, тоже богато украшенные, смотрелись весьма устрашающе – такие запросто сорвут днище любого надводного судна. Джим быстро взглянул на Дока:

– А это не наш ли таинственный благодетель с реки у Геенны?

– Боюсь, что так.

– Ты боишься?

Док кивнул:

– Вот именно. Я боюсь.

Джим посмотрел на подводную лодку:

– Похоже на «Наутилус» капитана Немо.

Док покачал головой:

– Это не Немо.

Тут в башне лодки открылся люк, и наружу выбрался – кто бы вы думали?! – сам доктор Укол, бог Вуду, в элегантном вечернем костюме. Двигался он как-то странно. Движения были угловатые и неловкие, как у взбудораженного паука. Док настойчиво потянул Джима за руку:

– Пойдёмте отсюда. И чем скорее, тем лучше.

* * *

– ГРРРРРААААААУУУВВВВРРРРРР!

Сэмпл была абсолютно уверена: если судить по отчаянным воплям Детей Израилевых, то упомянутый Зверь – это «Зверь багряный» из Апокалипсиса, – ни больше ни меньше. Могучий предвестник Конца Света, о семи головах, каждая – с десятью рогами, с медвежьими лапами и львиной пастью, согласно библейской рекламе. Но здоровенная зверюга, возникшая на горизонте, оказалась совсем из другой культурной традиции. Интересно, как этот гигантский зелёный ящер из японского кинематографа пост-ядерной эры очутился в дремучей библейской пустыне? Хотя, может, если ты большой и зелёный, размером с гору, то можешь ходить где угодно. Наверное, при других обстоятельствах слово «пост-ядерный» дало бы Сэмпл ключ к разгадке, но сейчас все её аналитические способности временно отключились – она застыла на месте с отвисшей челюстью, словно громом поражённая, как выражаются англичане.

– Годзил…

– ГРРРРРААААААУУУВВВВРРРРРР!

Под тяжкой поступью Короля Ящеров дрожала земля. Сперва над линией горизонта показались только его голова и плечи, но очень скоро он вышел весь. Его мощные лапы взбивали пыль, рождая небольшие песчаные бури при каждом шаге.

– Вот это да.

Сэмпл не знала, откуда она это знает, но какое-то шестое, седьмое, восьмое чувство подсказало ей, что нельзя произносить имя этого монстра вслух по-английски: это не только его разозлит – а последствия злости такой громадины вполне очевидны, – но и создаст очередной неблагоприятный резонанс по всему Посмертию. Вот почему она оборвала себя на полуслове. Зачем лишний раз раздражать зверюшку? У него и так был свирепый вид: глаза горят красным, гребень на спине дрожит мелкой дрожью. Сэмпл лихорадочно соображала, как назвать его по-японски. Годзиро? Кажется, так.

Моисеево племя меньше всего волновало, как называется это чудовище. Как бы ни звалось, от него надо было спасаться – чем все, собственно, и занялись, когда прошло первое потрясение. Они бросились врассыпную. Все как один: мужчины и женщины, овцы и козы, – а уж верблюды неслись настоящим галопом, делая тридцать, если не сорок узлов. Только Сэмпл осталась стоять на месте. Она и сама толком не понимала: то ли её просто парализовало от ужаса, то ли тут подключились ещё какие-то странные силы извращённого свойства. Да и какой смысл бежать? Даже если тебя подгоняет страх, всё равно невозможно спастись от чудовища с шириной шага в пятьсот ярдов. Как бы в подтверждение этой малоприятной мысли, Король Ящеров сделал ещё три шага и походя раздавил ногой около двадцати человек из Моисеевой паствы и несколько дюжин овец. Ещё один шаг – и вновь человек сорок закончили свой посмертный путь под гигантской четырёхпалой стопой. Годзиро слегка наклонился вперёд и принялся бить хвостом по земле. Только за пару-другую взмахов примерно двадцать процентов из оставшихся Детей Израилсвых отправились – в принудительном порядке – обратно в Большую Двойную Спираль.

– ГРРРРРААААААУУУВВВВРРРРРР!

Когда появился Годзиро, Сэмпл как-то выпустила Моисея из виду и теперь, оглядевшись по сторонам, с удивлением поняла, что его нигде нет. Странно, что он тоже вдарился в панику. Она-то думала, он останется гордо стоять на месте и хоть как-то попробует противостоять этой ходячей зелёной горе с хвостом. Но Патриарх позорно струсил. Может быть, эта пустыня и напоминала дешёвые декорации к низкобюджетному фильму на библейскую тему, но ведь он же её создавал, тратил время и силы?! Хотя, с другой стороны, это всего лишь догадка Сэмпл. Она ведь сама решила, что Моисей создал это пространство. Он же ни разу не обмолвился, как и почему оказался здесь вместе со своим народом. Может быть, он со своей толпой просто занял чужую территорию – скажем, где-нибудь на окраине загробной реконструкции Острова Ящеров. Ладно, хрен с ним, с Моисеем. Но вот почему она стоит на месте – ей самой до сих пор непонятно. У неё нет никаких притязаний на эту землю, и она совершенно точно не собирается вызывать на бой этого монстра. И всё-таки… всё-таки у неё была странная, совершенно нелепая, но при этом твёрдая уверенность, что мегазавр не причинит ей вреда.

Хотя, опять же, с чего бы ей, интересно, взяться – такой уверенности?! Судя по тому, как бесновался Годзиро, давя людей лапами и прихлопывая их хвостом, он явно намеревался уничтожить здесь всех и вся. Это было похоже на странный танец: ножкой топ, ножкой топ, развернуться, хлоп хвостом. Раз подпрыгнуть, два подпрыгнуть и опять взмахнуть хвостом. Земля при этом дрожала с силой хорошего землетрясения. Когда Годзиро передавил почти всех Детей Израилевых, остальные рассеялись по пространству, и Король Ящеров сменил тактику. Он прекратил танцевать и принялся скакать взад-вперёд, словно затеял играть в классики. Он методично давил уцелевших людей, как мальчишка давит муравьёв. Иногда останавливался и дышал синим огнём на тех, кому удалось избежать его давящих лап. Интересно, подумала Сэмпл, чем Моисей и его приспешники так разозлили Годзиро. Неспроста же он так злобствует. Если верить кино, подобные приступы ярости у него вызывали только высоковольтные провода и поезда токийского метро.

– ГРРРРРААААААУУУВВВВРРРРРР!

Кроме пары десятков самых проворных и быстрых, все Моисеево племя сошло на нет. Сэмпл осталась одна посреди пустыни. Годзиро не обращал на неё внимания – он деловито вытаптывал рощу из чахлых пальм, где попыталась укрыться большая группа этих псевдо Детей Израилевых.

Похоже, что Сэмпл была здесь единственным человеком, которым Король Ящеров совершенно не интересовался. Может быть, он её просто не видит? Может, пока они тут отвлеклись, случилось очередное искажение реальности? Ещё один огненный выдох – и последние из уцелевших в уничтоженной роще отправились на продолжительный отдых в Большую Двойную Спираль. А потом Годзиро обернулся и пошёл прямо на Сэмпл. Стоило ей лишь увидеть эти горящие красным огнём глаза, как вся теория – насчёт искривления пространства и собственной невидимости – пошла прахом.

Гигантский ящер вдруг замер на месте и секунд десять просто стоял неподвижно и задумчиво хмурил свой чешуйчатый лоб, глядя на Сэмпл. Потом он, похоже, что-то для себя решил и опять двинулся к ней. Но теперь его движения стали другими. Теперь он шёл медленно и осторожно – насколько это вообще возможно для существа столь громадных размеров. Похоже, он очень старался не особенно сотрясать землю, чтобы не напугать Сэмпл. Не сказать, чтоб у него это получалось. Земля все равно ощутимо дрожала при каждом его шаге, так что Сэмпл, чтобы не упасть, пришлось стать, пошире расставив ноги. Ей показалось, что Годзиро сейчас протянет переднюю лапу и подхватит её, как Кинг-Конг – Фей Брей или Джессику Ланж, смотря какая из версий фильма кому больше нравится. По сравнению с массивными ногами руки у Годзиро были относительно миниатюрными, даже можно сказать, изящными, но все равно каждая кисть была размером с железнодорожный вагон-платформу, и Сэмпл не особенно привлекала перспектива оказаться зажатой в такой вот ручонке.

Впрочем, Годзиро не стал её трогать. Он просто склонился над ней, так что его огромная голова оказалась в каких-то двадцати футах над землёй – достаточно близко, чтобы Сэмпл ощутила запах его дыхания с лёгким налётом озона и услышала, как бурчит у него в животе. Годзиро осторожно втянул в себя воздух, как будто обнюхал Сэмпл. Но даже лёгкого вдоха хватило, чтобы поднять небольшую песчаную бурю. Сэмпл зажмурилась и прикрыла глаза рукой:

– Блин, дружище! Ты осторожнее, ладно? А то я едва не ослепла.

Годзиро слегка распрямился и отступил на полшага. Хотя Сэмпл было сложно разглядеть его выражение, ей показалось, что вид у монстра сделался виноватым. Как будто он извинялся за причинённые неудобства. Но когда он подался назад, земля снова вздрогнула, и Сэмпл едва не упала. Однако возмущаться она не стала. Король Ящеров обошёлся с ней очень даже любезно: не растоптал её, не размазал по земле ровным слоем и не спалил своим жарким дыханием. Похоже, она его чем-то заинтересовала. Сэмпл вовсе не собиралась испытывать свою удачу и злить эту зелёную гору на ножках. Она лишь пробурчала себе под нос:

– Анубис и Моисей – это ещё куда ни шло, но если ты, большой мальчик, тоже захочешь со мной переспать, лучше сразу об этом забудь.

Годзиро наклонился ниже и пристально посмотрел на Сэмпл. Он прикрыл один глаз, чтобы лучше видеть – словно у него были проблемы с фокусировкой зрения на таком близком расстоянии. Пусть это был только ящер, но Сэмпл всё равно стало неудобно за свой замызганный вид, и она безотчётно оправила складки на своём жутком бесформенном платье.

– Если б я знала, что ты забежишь, надела бы чего-нибудь поприличней. Но боюсь, у меня сейчас туговато с нормальной одеждой.

Огромный красный глаз придвинулся ещё ближе. У него был вертикальный зрачок, как птиц, в нём Сэмпл увидела своё искажённое отражение.

– Ты, может быть, и не знаешь, но у некоторых народов считается неприличным в упор разглядывать незнакомую женщину. Тем более что ты японец. Ты просто обязан знать, как вести себя в обществе.

Не успела Сэмпл договорить, как с ней стало твориться что-то совсем уже непонятное. Ощущение было такое, будто самую её душу вытянуло из тела и понесло прямиком в этот огромный красный глаз. Она тяжело сглотнула:

– Господи, ну а теперь-то чего?

* * *

Джим, Док и нанятый ими Вергилий спускались вниз по бесконечному эскалатору. Последнее, что они видели, уходя из порта, – как Доктор Укол сошёл со своей лодки и направился к берегу прямо по воде. Из-под ног у него вылетали синие электрические искры и облачка шипящего пара, а толпа на пристани боязливо расступилась, заранее освобождая ему путь. Вергилий заметил, как занервничали его наниматели при виде этой чёрной фигуры в элегантном вечернем костюме и шляпе-цилиндре, и почтительно полюбопытствовал:

– У вас какие-то проблемы с уважаемым Доктором У?

Джим резко взглянул на Вергилия:

– Ты его знаешь?

Вергилий отвесил лёгкий поклон в сторону причала.

– Все в Аду знают Доктора У, но я с радостью отмечаю, что лично с ним никогда не сталкивался и никаких дел не имел. Но я доподлинно знаю, что если он хочет кого-то найти, он его непременно найдёт. И если он конкретно ищет вас, сразу предупреждаю, что, хотя вы меня наняли честь по чести, я немедленно вас покину, как только Доктор Укол окажется где-то поблизости и выкажет недвусмысленное намерение с вами заговорить.

Док кивнул:

– Я все понимаю. Всякая верность имеет границы.

– Вы, Док Холлидей, человек проницательный и обходительный.

Спасибо.

Джим покосился на Дока:

– Если Укол ищет нас, то кого именно: меня или тебя?

Док внимательно посмотрел на Джима:

– Не знаю. А ты как думаешь?

– Ты вроде очень даже неплохо с ним ладил у себя в городке, там, где бар и опиумный притон.

– Я неплохо с ним ладил? С ним?! Да я даже не слышал, что такой человек в принципе существует, – который бы неплохо ладил с Доктором Уколом.

– Ты так бодро вошёл с ними в бар, со всей их троицей. А мне пришлось спешно покинуть город.

– Со всей троицей?

– Ну да, их было трое. Жуткая троица, боги Вуду – королева Данбала Ля Фламбо, барон Гром и Доктор Укол.

Вергилий опасливо покосился на Джима и повернулся к Доку:

– Ваш юный друг весьма опрометчиво бросается именами.

Док вздохнул:

– Воистину так, поэт, воистину так. Он из тех молодых людей, кому всё нипочём и сам чёрт не брат. И что-то ему говорить бесполезно. Вы, должно быть, знавали таких. Если бы он не был при этом законченным параноиком и периодически не проявлял завидную изобретательность, то давно уже оказался бы в местах не столь отдалённых, в какой-нибудь невообразимом пространстве. – Он опять повернулся к Джиму. – Жалко, я ничего не помню про эту тёплую встречу с богами Вуду, якобы имевшую место быть.

– Но это ещё не значит, что этого не было или не будет.

– Все правильно. Просто я про неё не помню.

– А я вот помню. Но зато я не помню, чтобы раньше встречался с кем-нибудь из вудушных богов. Раньше – в смысле, ещё до того.

– Ты вообще много чего не помнишь. Тёмный Доктор Укол – дух, управляющий всеми наркотиками и наркоманами. Наверняка ты с ним сталкивался не раз, просто не помнишь.

Джим скривился:

– Слушай, Док, ты меня достал. Ты, кстати, сам тоже употребляешь. А я вроде крайний.

Лицо Дока тут же приобрело обманчиво ласковое выражение. Очень опасное, кстати сказать, выражение.

– В этом-то и загадка, мой юный друг. Ни в чём нельзя быть уверенным. Может быть, он пришёл за тобой. Может – за мной. Может – за обоими сразу. А может, это просто совпадение. Единственный способ узнать это наверняка – разделиться и посмотреть, за кем пойдёт Доктор Укол.

– Хочешь разбежаться?

Док на секунду задумался:

– Да нет, не особенно. С тобой весело…

Джим оглянулся, но они уже успели достаточно спуститься, так что отсюда не было видно, что происходит на пристани. Джим лишь убедился, что Доктор Укол не несётся за ними вдогонку по движущимся ступеням. Вергилий невозмутимо взглянул на Джима:

– У Доктора У есть немало способов следить за вашими передвижениями, ему вовсе не нужно гоняться за вами по всему Аду. И ты наверняка это знаешь.

Джим покачал головой:

– Нет, я не знал.

Вергилий указал на большие рекламные шиты, что висели на стенах вдоль эскалатора в вычурных медных рамках и под защитным слоем прозрачного плексигласа. Да, рекламы в Аду хватало. Даже с избытком. Но только теперь Джим заметил, что изображение доктора Укола появлялось на этих щитах с регулярными интервалами, вперемежку с традиционными рекламными персонажами: ковбоями с квадратными челюстями и блондинистыми девицами в откровенных бикини, улыбчивыми мамашами с чистенькими детишками и пушистыми кошечкам и собачкам. Изображения вудушного бога не отличались разнообразием: везде – ухмыляющийся череп и рука, голая кость, с маленькой тёмно-зелёной бутылочкой, на которую наклеена вычурная этикетка в стиле девятнадцатого века, – зато рекламные тексты давались на самых разных языках, от японского до суахили. Джим поискал глазами английский вариант и даже нашёл, но он оказался вполне предсказуемо непонятным:

ТО, ЧТО ДОКТОР ПРОПИСАЛ.

Джим повернулся к Вергилию:

– Ты хочешь сказать, он наблюдает за нами через эти щиты?

Вергилий кивнул:

– Боги Вуду умело используют силу собственных изображений.

Джим покачал головой. Да, Джимми, малыш, Ад оказался совсем не таким, каким он тебе представлялся. Он повернулся к Доку:

– Ну, так что, разбегаемся или нет? Если да, тогда я поднимусь и возьму себе собственного Вергилия.

– В этом нет необходимости, молодой господин, – быстро проговорил Вергилий. – Можно вызвать его сюда, это нетрудно.

Джим как будто его и не слышал – он напряжённо смотрел на Дока:

– Хочешь разойтись?

Док улыбнулся:

– А ты?

– Нет, я не хочу. Мне с тобой как-то спокойней, но если ты боишься какого-то вудушного бога, начальника над наркоманами…

Голос Дока был очень тихим и очень спокойным.

– Каждый, кто в здравом уме, боится Доктора Укола. Он может такое тебе показать… в общем, мало точно не покажется. Заведёт так, что потом не выберешься.

– Стало быть, нежно прощаемся?

– Я этого не говорил.

– А что ты тогда говоришь?

Док неожиданно улыбнулся:

– Я говорю, успокойся, юный Моррисон. Пока Доктор У не покажется в поле зрения, мы остаёмся вместе.

– А когда покажется?

Док продолжал улыбаться:

– Ну, тогда, по примеру нашего замечательного Вергилия, я оценю обстановку и соображу, как будет лучше для Дока Холлидея.

Хотя сперва Джиму казалось, что этот длинный эскалатор вообще никогда не кончится, теперь он глянул вниз и увидел, что они уже почти спустились.

* * *

Как только вертикальный зрачок глаза Годзиро сомкнулся у Сэмпл за спиной с тихим, едва уловимым шелестом, наподобие взмаха крыла большой бабочки, ослепительный красный свет, горевший в голове Короля Ящеров, тут же погас. Сэмпл рассудила, что она вошла прямо в мозг к этому существу – и оказалась в кромешной тьме. Но, что самое интересное, ей совсем не было страшно.

Умом она понимала, что ей, по идее, должно быть страшно и ещё она должна жутко злиться, но ни злости, ни страха не было – была только странная безмятежность, что снизошла на неё в ту минуту, когда это зелёное чудище вышло из-за горизонта. Она почему-то была уверена, что темнота – это совсем не надолго, и где-то через минуту, хотя Сэмпл было сложно отслеживать время, её предчувствие подтвердилось. Мягкое зеленоватое свечение рассеяло тьму, и Сэмпл увидела, что оказалась в небольшой комнате в форме идеального куба со стенами, обитыми чем-то мягким – то ли кожей бутылочно-зелёного оттенка, то ли пластиком. Она не хотела особо приглядываться, боясь обнаружить, что это никакая не кожа и не пластик, а что-то другое и малоприятное.

Никакой мебели в комнате не было, только в самом центре стояло большое высокое зеркало – все это вкупе отдавало чистейшей воды дадаизмом. Сэмпл решила, раз представился такой случай, надо бы посмотреть на себя: интересно же, какая она теперь, когда её затянуло в мозг зверя. Взгляд в зеркало – и она замерла в потрясении.

– Какого хрена?! Что со мной сделали? Превратили в какую-то девочку из аниме! Я вам что, мультик рисованный?!

Не то чтобы ей было совсем уж противно. На самом деле, в общем и целом, ей даже понравилось. Если б она вдруг решила превратить себя в героиню мультфильма, скорее всего получилось бы много хуже. Теперь у неё были роскошные иссиня-чёрные волосы и очень белая кожа, гладкая, как слоновая кость. Фигуру ей сделали идеальную – гораздо соблазнительнее, чем в реальности: С тонкой талией, пышными бёдрами, роскошной грудью и невообразимо длинными, стройными ногами. Костюм тоже смотрелся вполне неплохо – высокие, до середины бёдер, ярко-красные сапоги на высоченной платформе, красные шорты из блестящей кожи или очень мягкого пластика, с высокими разрезами на бёдрах, красный же топ и большие тёмные очки, закрывавшие пол-лица. Вот только причёска была совершенно дикая. Волосы – длиной дюймов в десять-двенадцать – стояли дыбом, собранные в отдельные «рожки» наподобие языков чёрного пламени. Лицо было овальным, с пухлыми, идеальной формы губами и весьма приблизительным, даже рудиментарным носом в классическом анимешном стиле. И ещё у неё появилась родинка, которой не было раньше – на правой щеке, прямо под глазом. На правом бедре висел бластер, очень барочный и очень фаллический лазерный пистолет а-ля Флэш Гордон, в такой же вычурной, барочной кобуре.

– И долго мне оставаться в этом двухмерном мультяшном режиме?

Ответа Сэмпл не получила, впрочем, она его и не ждала. Она решила, что, пока суд да дело, надо проверить, как двигается её новое тело. Первые же шаги показали, что она стала не просто двухмерной. Ощущение было странное: это новое тело было каким-то не очень реальным. Хотя и не то чтобы совсем нереальным. Нечто среднее между иллюзией и реальностью. Когда Сэмпл повернулась перед зеркалом, её собственные движения напомнили ей компьютерную симуляцию – плоскую графику, оцифрованную в плотный объект. На самом деле это новое анимешное состояние было не таким уж и неприятным, но ощущение общей незавершённости всё-таки причиняло некоторые неудобства. Сэмпл не чувствовала своего тела, не ощущала сердцебиения – не ощущала вообще ничего, никаких лёгких подёргиваний, пульсаций и дрожи, свойственных живому телу. По идее, она должна была растеряться, испугаться или разозлиться, но, похоже, все её эмоциональные реакции притупились, словно её накормили каким-нибудь анимешным прозаком. Прежняя Сэмпл, из плоти и крови, уже давно бы взбесилась, и даже могла бы со злости расколотить зеркало вдребезги; мультяшная Сэмпл просто смотрела на своё отражение с лёгким недоумением.

– Хотелось бы всё же услышать ответ. Для чего это преображение? Если меня превратили в мультяшную героиню, потому что мне надо сразиться с толпой анимешных чудовищ и тем самым спасти Вселенную, тогда, извините, я против. Костюмчик явно рассчитан на публику, и мне хотелось бы знать заранее, что это будет за публика и что им от меня надо. Если вы вдруг забыли, я ещё не закончила со своим делом – найти Эйми её поэта, чтобы он помог привести в порядок её идиотские Небеса.

И, как в какой-нибудь детской сказке, она получила ответ, когда задала прямой и простой вопрос. В сплошной стене вдруг возникла дубовая дверь. Сэмпл направилась к ней, балансируя на неудобной высокой платформе.

– Похоже, мне вновь предстоит броситься в неизвестное?

* * *

Эскалатор привёз их в большой круглый зал, освещённый мягким голубым светом. Здесь тоже было полно народу – туда-сюда сновали люди и нелюди, и всё это напоминало главный вестибюль Гранд-Централа, превращённый в громадную дискотеку. Не хватало лишь музыки, но её вполне заменял ровный ритмичный гул механизмов, приводивших в движение эскалаторы. С первого же взгляда было ясно, что народ в этом зале не только загружается на эскалаторы и сходит с них, чтобы направиться дальше, но и знакомится-с вполне очевидными целями «постельного» свойства. Джим подумал, что, наверное, так и должно быть. В конце концов, по простому закону средних величин, большинство туристов, приезжающих в Ад, должны быть зациклены на сексе. Путешествия и секс издавна связаны между собой. В новых местах открываются новые перспективы, новые возможности – а уж в Аду этих возможностей и перспектив должно быть немало. Просто по определению. Когда вновь прибывшие убеждаются, что Ад – это совсем не так страшно, как представлялось вначале, им, разумеется, хочется оторваться по полной программе и получить сразу тридцать три удовольствия; а собирающиеся уезжать вряд ли откажут себе напоследок ещё в одном маленьком чувственном приключении. Не говоря уже о законченных сладострастниках и убеждённых распутниках или о тех, кто ищет спасение от скуки размеренной жизни в случайных интимных знакомствах. Оглядывая толпу, где было немало таких охотников – охотников, в смысле охоты за дичью и в смысле охоты до «этого дела», – Джим подумал: вот оно, утешение для тех, кто до сих пор иллюзорно считает грех преступным, а воздаяние неминуемым. Эти упёртые грешники, кажется, обречены вновь и вновь гнаться за гнусными плотскими удовольствиями, тяга к которым и стала исходной причиной их морального падении.

Юные мальчики-проститутки являли собой полный набор выразительных прелестей в самой разной стилистике, – от Эксла Роуза до лорда Альфреда Дугласа[44], причём некоторые из них поразили бы воображение самого Калигулы. Женщины тоже не отставали. Прямо блаженство для фетишиста. Воплощение самых разнузданных сексуальных фантазий. Статные, фигуристые красавицы в римских тогах и откровенных бикини, в мужских смокингах а-ля Марлен Дитрих, в цепях и сбруях, как у прелестниц маркиза де Сада, они расхаживали по залу – и в самом деле как хищницы на охоте. Призывные, жаркие взгляды. Надутые губки. Пышные бёдра покачиваются, попки упруго подрагивают, груди буквально вываливаются наружу из провокационных нарядов; губы соблазнительно шепчут, а руки движутся, завлекая «добычу» на беззвучном языке жестов, понятных каждому. Ароматы духов возбуждают, умело наложенный макияж добавляет приятности взору, нагота недвусмысленно намекает. А для людей утончённых или же просто пресыщенных есть кружева и шелка, которые прикрывают, но не скрывают; летящий шифон, подобный смутному шелесту сумеречных воспоминаний; блестящая кожа и хромированный металл, сулящие восхитительные изуверства. Помимо женщин и мальчиков, здесь были и гермафродиты, и существа, вообще не поддающиеся опознанию в смысле пола. Джим смотрел на всё это, открыв рот, как парень из дремучей провинции, впервые попавший в столицу. Он в жизни не видел, чтобы столько соблазнов было сосредоточено на таком, в сущности, небольшом пятачке.

– Да. Вот чего мне не хватало.

Женщина-азиатка в фетишистском костюме из жёлтого латекса, с фальшивыми бриллиантами и с длинными, абсолютно прямыми, чёрными волосами ниже талии недвусмысленно улыбнулась Джиму. Накрашенный и надушённый молодой человек с белокурыми локонами, как у Харпо Маркса, выразительно посмотрел на ширинку Джимовых кожаных джинсов и медленно облизнул губы. Эффектная дама в годах, направлявшаяся к эскалаторам вверх, остановилась на пару секунд и смерила Джима оценивающим взглядом, должно быть, приняв его за одного из красавчиков, предлагавших себя для утех. Какое-то странное желеобразное существо, состоявшее, кажется, из одних голых грудей, потянулось к нему, и на каждом подрагивающем соске заблестела жемчужно-молочная капелька жидкой секреции. Восточные танцовщицы извивались в призывном танце живота, женщины-змеи демонстрировали чудеса непристойной гибкости, статная валькирия в медном шипастом бюстгальтере взмахнула тяжёлым мечом и прошептала с хриплым придыханием, когда Джим проходил мимо:

– Меня зовут Зена, и ты такой славный, что я лягу с тобой за бесплатно. Дважды.

Слова прозвучали как строчка из плохо срифмованной песни, но при этом весьма прельстительно, так что Джим испытал искушение пойти с ней и проверить, насколько её предложение соответствует действительности. Однако Вергилий все слышал и покачал головой:

– Я бы не стал здесь задерживаться, молодой господин. Это только преддверие. Уверяю вас, дальше, внутри лабиринта, вас ждут удовольствия куда более изысканные.

Джим даже немного расстроился, что его так поспешно уводят с этого карнавала соблазнов, но потом сообразил, что Вергилий лишь на свой лад перефразировал максиму Смоки Робинсона[45] насчёт того, что, когда отправляешься за покупками, не хватай первое, что попадается на глаза. Он вдруг понял, что ему весело и хорошо – несмотря даже на то, что где-то поблизости Доктор Укол, который, вполне вероятно, пришёл по его душу. Он опять окунулся в бешеный круговорот людского несовершенства, и это само по себе было приятно – Джим вновь почувствовал себя живым человеком, со всеми слабостями и пороками. И ещё было приятно, что его считают сексапильным и привлекательным – причём не какие-то искусственные красотки, созданные пришельцами, а вполне нормальные люди. Ему было даже не важно, чем конкретно он их привлекает: тем, что объективно хорош собой, или пузатым мешком с пластмассовым золотом. Его уже очень давно не хотели – с той достопамятной оргии у Моисея, впрочем, и это тоже не показатель: там все хотели всех, без разбору. Не то чтобы здесь, в преддверии Ада, охотники за удовольствием и золотом были более искренними или разборчивыми в своих вожделениях, но тут хотя бы отсутствовал хмельной, бездумный дурман – так что Джим снова почувствовал себя танцором в этом великом, общечеловеческом эротическом танце. Он приосанился, расправил плечи, засунул большие пальцы за ремень джинсов и пошёл вперёд лёгкой походкой, будто и вправду танцуя – пусть смотрят и восхищаются, даже если не все, то хотя бы те, кому это небезразлично.

Он торжествующе поглядел на Дока, как бы приглашая его разделить свой триумф, но тот был занят беседой с Вергилием; похоже, его больше интересовали теории старого поэта относительно того, как Ад стал таким, как сейчас, нежели настойчивые знаки хорошенькой кошечки садо-мазо с плёткой в руках, явно положившей на него глаз.

– То есть ты говоришь, что Ад пал жертвой собственного внутреннего парадокса?

Вергилий мельком взглянул на сексуальную кошечку и степенно кивнул:

– Первоначально он был задуман как место предельного и бесконечного ужаса и страданий, но как совместить бесконечность с пределом, ибо всякий предел ограничен? Таким образом, изначальная нелогичность динамики Ада и определила его несостоятельность в исходном виде. То есть по прошествии десяти тысяч лет тут отказались от первоначальной затеи и превратили Ад в подобие парка аттракционов.

– Диснэйлэнд, поэт?

Вергилий улыбнулся с довольным видом, словно мудрый учитель, который гордится способным учеником, хотя, может, он просто хотел польстить Доку и таким образом обеспечить себе дополнительные чаевые.

– Можно сказать и так. Для нас, живущих здесь постоянно, Ад – это даже не место, а скорее некое автономное бытие. Кто-то может к нему приспособиться, кто-то – нет. Кто не может, тот погибает.

Джим ухватил только самый конец дискуссии.

– То есть Ад, как и всё остальное, подвержен энтропии?

И тут Джим увидел такое… Он замер на месте с отвисшей челюстью. Даже среди немыслимого разнообразия женщин в этом голубом вестибюле она сразу же выделялась из всех. Не человек, но и не что-то иное. Скорее, персонаж из комикса, сошедший со страниц книжки и обретший объём. Она плыла в воздухе где-то в футе от пола – как голограмма или как вызывающий призрак в своём сверкающем красном наряде. Но Джим обалдел по другой причине. Хотя лицо и фигура у этой странной рисованной женщины были стилизованы под традиционную графику комиксов, он узнал её – то есть, наверное, не её, а модель, с которой её рисовали. Он изумлённо вздохнул:

– Сэмпл Макферсон.

Док обернулся к нему:

– Что?

И тут фигура пропала. Просто исчезла. Раз – и нету.

Джим растерялся:

– Она только что была здесь…

– Где?

– Да вот здесь. А теперь её нет.

– Добрый тебе совет, мой мальчик, не забивай себе голову этой леди. Хотя бы пока мы здесь.

– Да я даже о ней не думал. Она просто возникла, словно ниоткуда, а потом исчезла.

Вергилий тоже вставил своё веское слово:

– Здесь часто являются призраки. И ваш друг абсолютно прав: незачем забивать себе голову. Она исчезла и больше уже не вернётся.

Взгляд у Джима застыл.

– При всём моём к вам уважении, поэт, я думаю, она ещё появится. Мы тут с Доком не так давно заглянули в будущее, и она была там. В главной роли.

* * *

Похоже, разум Короля Ящеров был настолько обширен и при этом свободен – свободен, в смысле, не занят, то есть, наверное, занят, но, как говорится, «не на полный рабочий день», – что умудрялся вмещать в себя и гостей, и совершеннейших незнакомцев, и гостей-незнакомцев. Очевидно, некоторые из них понастроили свои собственные виртуальные миры в промежутках между системными трактами в сознании большого зверя. Единственное, чего Сэмпл никак не могла понять, – почему пейзаж, раскинувшийся перед ней, был исполнен в той же анимешной японской традиции, что и её новый облик. В чём здесь прикол? Да, после выхода фильма Годзиро стал как бы эмблемой Страны восходящего солнца, но Сэмпл почему-то была уверена, что дело не только в этом. Как бы там ни было, ей надо войти в этот новый рисованный мир – если, конечно, она не хочет навечно застрять у Годзиро в глазу. Оставалось только надеяться, что когда она выйдет туда и осмотрится на месте, то разберётся, что здесь к чему. Но как только Сэмпл переступила через порог, сразу же начались новые странности.

Реальность как будто раздвоилась. Возникло стойкое ощущение паления, как будто у неё под ногами разверзлась бездна, и Сэмпл показалось, что она пребывает в двух мирах одновременно. Да, она вроде бы вышла в мультяшный мир, но в то же время она оказалась в огромном и гулком зале, где был приглушённый голубой свет и какие-то движущиеся фигуры, вкрадчивый шёпот и ровный гул мощных машин. И за тот краткий миг, пока она пребывала в этом голубом мире, она успела заметить парня в чёрных кожаных джинсах и белой рубашке, с кудрявыми тёмными волосами и напряжённым взглядом. Он тоже увидел её и застыл в изумлении. Она узнала его: он был с ней в той странной эротической иллюзии, которую Сэмпл пережила в постели Анубиса, первый раз занимаясь с ним сексом.

А потом голубой зал пропал, портал закрылся, и видение оборвалось. Сэмпл даже немного расстроилась. Тот мир был гораздо живей и забавней этих мультяшных пейзажей, а интересней всего – молодой человек. Но Сэмпл знала, что вернуться туда у неё не получится, тем более что она уже начала сомневаться, а было ли что-то или ей померещилось. Её ждал новый мир, и надо было туда войти. В общем-то выбора у неё не было. Открытая дверь недвусмысленно намекала, что её приглашают туда. Почти от самой двери начинался мост из какого-то белого и непонятного мультяшного материала – он изогнулся высокой аркой над широким горным ущельем, стенки которого были выложены шестиугольными каменными кристаллами, выполненными в том же стиле, что и новый рисованный облик самой Сэмпл. Художник, который все это рисовал, явно был одержим навязчивым стремлением к нагромождению деталей. Скажем, просто гор ему – или ей – было явно недостаточно. Он не пожалел времени и труда, чтобы украсить скалы сплошными сотами из полупрозрачных шестиугольных кристаллов, так что все это смутно напоминало футуристический индейский посёлок.

На дне ущелья текла мультяшная речка в хлопьях белой пены, местами затянутая туманом. Над рекой, презрев все законы земного притяжения, парили какие-то странные штуки из металла и пластика – вроде космических кораблей с большими телеэкранами по бокам. На экранах улыбались кукольного вида японки и бежали длинные надписи, опять же на японском – видимо, это была реклама каких-то непонятных товаров и непостижимых политических философий. Сэмпл поняла, что ей надо пройти через мост. Мост представлял собой элегантную арку и явно предназначался для пешеходов, хотя на нём не было ни перил, ни балюстрады-то есть вообще никаких защитных ограждений. Похоже, это был вызов, который Сэмпл надо было принять, чтобы войти в тот мир. Вообще-то Сэмпл жутко боялась высоты, они с Эйми обе боялись высоты, ещё в земной жизни. И этот страх, как ни странно, сохранился в Посмертии. При других обстоятельствах Сэмпл бы ещё крепко подумала, стоит ли переходить этот мост, и скорее всего решила, что не стоит; она даже нашла бы себе оправдание в виде своих новых сапог на шаткой высокой платформе, к которой ещё не привыкла. Но сейчас в голове был какой-то туман – мультяшное помутнение, как она это называла, – и Сэмпл даже не боялась, что может упасть; единственное, что её почему-то волновало, – если она всё-таки упадёт, то будет падать, согласно законам Ньютона, со скоростью тридцать два фута в секунду в квадрате, или значительно медленнее и безопаснее, как койот в мультиках про роуд-раннера, вечно срывающийся с каких-то высот, но остающийся при этом целым и невредимым.

Сэмпл ступила на мост – ноги дрожали, но всё-таки не так сильно, как она опасалась, – и даже отважилась глянуть вниз. Речные волны в стилистике Хокусая[46] и декоративные рощицы из сосен и кипарисов казались такими далёкими – до них, наверное, была целая миля, если не больше, но Сэмпл совсем не было страшно. В своём невозмутимом мультяшном спокойствии она безо всяких проблем дошла до середины моста, хотя пустота под ногами всё-таки отзывалась в душе тревогой. Всё-таки когда Сэмпл перешла через мост, она вздохнула с облегчением. Она почему-то решила – хотя ни за что не сумела бы объяснить почему, – что здесь одна. И кроме неё, и этом мире нет ни единой живой души. Может быть, этот странный графический мир в мозгу Короля Ящеров был создан специально для неё? Так что, когда ей навстречу вышли три крошечные девушки, она удивилась не столько их необычному росту – дюймов восемнадцать, не больше, – сколько тому, что здесь всё-таки есть и другие рисованные обитатели.

– Добро пожаловать, Сэмпл Макферсон. Он ждёт тебя в куполе.

Они были совсем одинаковые, эти крошки-гейши: одинаковые кукольные мордашки, одинаковые кимоно, розовые с голубыми цветами. Сэмпл рассудила, что это, наверное, сестры тех крошечных девочек, которые пели для Мотры в фильмах-ужастиках про чудовищ.

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Он велел нам тебя встретить и проводить.

– Он – это кто?

– Он знает названия и имена всех и вся. Он отмечает полет воробьёв.

Даже в своём мультяшном отупении Сэмпл сразу насторожилась. Похоже, что в этом рисованном месте тоже присутствовал свой всесильный и вездесущий «он».

– Он велел вам меня проводить – куда?

Крошечные девушки посмотрели на Сэмпл как на законченную идиотку – вернее, как бы давая понять, что они слишком вежливы и воспитаны для того, чтобы смотреть на неё как на идиотку.

– Разумеется, в купол.

– В купол?

– Где он ожидает.

– Да.

– Ты пойдёшь в купол?

– Не знаю. В смысле, какого чёрта. Он – это кто?

– Он велел передать, что когда ты его увидишь, ты его сразу узнаешь.

Крошки были настолько торжественны и серьёзны, что Сэмпл просто не удержалась от саркастического замечания:

– И как только увижу, сразу же возлюблю?

– Об этом он ничего не сказал. Сказал только, что ты узнаешь его.

Сэмпл все это очень не нравилось.

– То есть он вам сказал, чтобы вы мне не рассказывали, кто он?

– Мы лишь повторяем его слова.

Сэмпл решила, что ей не хочется идти в этот купол. Её настораживало, что этот таинственный «он» не желает себя раскрывать до их личной встречи. Это давало все основания предположить, что они с ним уже где-то встречались и эта встреча была не из самых приятных.

– Нет, пожалуй, что нет.

Крошки растерянно переглянулись:

– Прости, пожалуйста, что ты сказала?

– Я сказала, что не пойду в этот ваш купол.

Крошечные гейши уставились на неё, словно не понимая, как можно сморозить такую глупость.

– Но тебе нужно туда пойти. Он тебя ждёт. Тем более что здесь больше некуда идти.

Как Сэмпл и боялась с самого начала, выбора у неё не было.

– То есть, как я понимаю, тут либо – либо: либо купол, либо вообще ничего?

Крошки очаровательно заулыбались:

– Мы бы в жизни не стали давить на тебя, ибо каждый свободен в своём выборе, но…

– Но ответ будет «да»?

Крошечным гейшам хватило такта опустить глаза.

– Да.

– Мне недавно пришлось пережить много неприятного.

– Нам очень жаль.

– Так что если окажется, что это – какая-то очередная пакость, я вас найду, всех троих, и буду долго бить ногами.

Крошки вдруг просияли:

– Мы все понимаем.

Сэмпл мрачно кивнула:

– Ладно, показывайте дорогу.

– Мы не просто покажем дорогу. Мы тебя проводим. Пойдём.

Сэмпл подумала: интересно, а когда эти трое идут, они даже движутся в унисон? И когда оказалось, что да, Сэмпл даже получила некое странное удовлетворение.

* * *

– О чём задумался? Опять об этой Сэмпл Макферсон?

Джим покачал головой:

– Нет, на самом деле я думал, куда мы идём. Куда мы идём. Док?

Док указал вперёд, и только теперь Джим заметил синие с красным вспышки неона на дальнем конце широкой каменной галереи, по которой они сейчас шли.

– Наш поэт ведёт нас туда, где нам будут рады и где я найду игроков в покер, достойных моих талантов.

Джим слегка удивился, что Док так пристрастен к таким, в сущности, незамысловатым развлечениям, как карточные игры. Он почему-то решил, раз уж человек явился в Ад, он будет искать забав более экзотичных и странных. Но похоже, покер для Дока был верхом блаженства.

– Мы в Аду, мальчик мой, где можно найти место лучше, чтобы засесть за игру с достойными соперниками? Или ты думал, раз мы с тобой путешествуем вместе, я ради тебя откажусь от любимого развлечения? Ты прямо как сварливая жёнушка.

Джиму совсем не хотелось препираться с Доком, и особенно по вопросу, столь очевидно милому его сердцу.

– Я просто подумал: а мне что делать? Я не играю в азартные игры, мне не хватает упрямства и сосредоточенности, чтобы выигрывать. Да и как-то меня оно не прикалывает.

Док кивнул, как бы давая понять, что он всё понимает и совсем не в обиде на Джима, что тот не разделяет его страсть.

– Не волнуйся, мой мальчик. Там, куда мы идём, много чудес и соблазнов. Я даже не сомневаюсь, ты найдёшь чем себя занять.

– Опять та же песня? Подожди и увидишь?

– По крайней мере на этот раз можешь не сомневаться: ждать придётся недолго.

– Но есть одно «но».

Док, шедший чуть впереди, оглянулся на Джима:

– Какое «но»?

– А ты не подумал, что казино – это первое место, где Доктор Укол будет нас искать?

Взгляд Дока вмиг посуровел.

– Если он ищет нас или кого-нибудь одного из нас, то уже знает, где мы и куда направляемся. По-моему, Вергилий все очень доходчиво тебе объяснил, ещё на эскалаторе.

После голубого зала у эскалаторов Вергилий повёл их по каким-то тёмным и мрачным средневековым лестницам и тоннелям – видимо, в самую древнюю часть Ада. Некоторые из этих проходов были такими древними, что на потолках наросли сталактиты. Толстый слой известняка покрывал стены, стирая древние барельефы, но поскольку они представляли собой в основном человеческие лица, искажённые в нечеловеческой муке, Джим даже порадовался про себя, что время так хорошо потрудилось и теперь их как следует не разглядеть. Он обратился к Вергилию:

– А что здесь было, когда Ад был Адом, поэт?

– Это был сектор самоубийц.

Джим рассмеялся:

– А теперь здесь казино?

– И в этом есть смысл, вам не кажется?

* * *

Снаружи таинственный купол смотрелся весьма впечатляюще. Главное, у того, кто его построил, был очень хороший вкус. Это немного приободрило Сэмпл. Три крошечные девушки провели её по дорожке, выложенной белыми камушками, что змеилась среди аккуратно подстриженных цветущих кустов. Шагов через сто они вышли к ручью с форелью и карпами. Над водой носились стрекозы и высматривающие добычу зимородки. Казалось, все здесь устроено, чтобы рождать настроение гармонии и покоя, но Сэмпл всё равно было тревожно. Все на самом деле так, как кажется, или же это ловушка? Как ни странно, Сэмпл склонялась к первому варианту, что она отнесла за счёт своей новой, мультяшной эмоциональности с постоянной тягой к наивному восхищению. Когда они переходили через ручей, Сэмпл едва удержалась от восторженного замечания, как здесь всё замечательно.

– Да что такое со мной творится?

Единственное, что слегка её насторожило, – «живой» лабиринт из кустов бирючины, чуть в стороне от дорожки на том берегу ручья. Было в нём нечто такое, что разбудило прежнюю Сэмпл, недоверчивую и подозрительную. Уж слишком зелёными были листья, а внутри было слишком темно и мрачно, и ещё Сэмпл не понравились чайки с жёсткими, хищными глазами, что кружили низко над лабиринтом, словно выискивая добычу, – будто те, кто зашёл туда и уже не смог выйти, так и оставались там умирать. В общем, тревога вернулась, но всё-таки не в таких масштабах, чтобы предпринимать что-нибудь радикальное. Тем более, что никто и не звал её в лабиринт. Её не туда пригласили, а в купол – правильно?

А в самом куполе не было ничего угрожающего. Ослепительно белый, высотой где-то семьдесят футов, он располагался в распадке между двумя каменными холмами в ярко-жёлтых прожилках. Он представлял собой идеальную полусферу, но это геометрическое совершенство вовсе не подавляло ландшафт, тем более что его наполовину скрывали какие-то экзотические хвойные деревца, элегантные и воздушные, вроде декоративных бонсаев, только большие.

Три крошечные гейши замерли на месте и указали Сэмпл на вход в купол в конце дорожки, похожий на гигантскую прорезь в почтовом ящике.

– Иди туда, – произнесли они хором.

– А вы со мной не пойдёте?

– Мы входим в купол, лишь когда нас зовут.

– А сейчас вас не позвали?

– Нам велели лишь встретить тебя у моста.

– А вы делаете только то, что вам велят?

– Ну конечно.

– Что велит он?

– Кто же ещё?

Сэмпл кивнула:

– Ладно.

Даже в теперешнем состоянии полного отупения у Сэмпл зародилось дурное предчувствие. Было смутное ощущение, что там, за порогом слепящего белого купола, её поджидает очередной кошмар, вроде гарема Анубиса. Но выбора не было.

Вблизи оказалось, что вход представляет собой тройную дверь из мультяшного чёрного стекла с драматично прочерченными солнечными бликами. Сэмпл направилась прямо туда, изображая бесшабашную весёлость. Она не думала, что дверь будет закрыта – в конце концов, её ждали. И даже дали провожатых. Хотя она вовсе бы не удивилась, узнав, что здесь предусмотрен какой-то «входной» ритуал – пусть даже в плане демонстрации силы. Но дверь просто открылась: створки разъехались в стороны наподобие автоматических дверей в больших магазинах. Сэмпл вошла внутрь и оказалась в пустой тесной прихожей, напоминавшей переходной шлюз в космическом корабле. Там были ещё одни двери, но, кажется, запертые. Сэмпл растерянно остановилась. Как только входная дверь за ней закрылась, прихожая наполнилась резким ультрафиолетовым светом, который шёл из квадратных осветительных панелей на потолке. Сэмпл не знала, что и думать. Это что, какая-то стерилизация? Если да, то ничего хорошего не будет – в смысле, первой встречи с ним. Если человек после смерти сохранил говардо-хьюзовский[47] страх перед бактериями и микробами, стало быть, он законченный параноик, и это уже навсегда.

Но уже очень скоро Сэмпл поняла, что она зря «гнала» на таинственного хозяина этого мира. Под этим ультрафиолетовым светом её мультяшное тело начало меняться, наполняясь объёмом и возвращаясь к своему изначальному, естественному виду. Процесс трансформации вовсе не был болезненным, но голова все равно закружилась и в глазах потемнело. Да и облегающий рисованный костюм оказался слегка тесноватым для нормального тела. Сэмпл едва в него втиснулась – везде тянуло и резало. Она ещё толком и не осознала, что происходит, но тут открылись вторые, внутренние двери, и она поняла, что её приглашают войти. Она быстро оглядела себя и увидела, что лазерный бластер по-прежнему при ней. Это слегка утешало, хотя Сэмпл почему-то не верилось, что эта штука работает. Впрочем, будь у неё что-то подобное при встречах с Анубисом и Моисеем, она бы чувствовала себя гораздо уверенней. И ещё Сэмпл заметила, мельком взглянув на своё отражение в стеклянных дверях, что мультяшная родинка у неё на щеке так и осталась.

Сэмпл вступила в огромную круглую комнату, где не было почти никакой мебели, – больше всего это напоминало квартиру бедного и неопрятного студента-холостяка. У стен громоздились картонные ящики, практически нераспакованные; в центре стоял массивный кожаный диван, а по всему полу валялись газеты, пустые банки из-под пива и коробки от японской еды из фаст-фуда. На единственном более-менее незахламленном пятачке стояло какое-то монументальное электронное устройство с мигающими светодиодами на чёрном корпусе, чёрный же холодильник и микроволновая печь. Прямо напротив дивана располагался огромный телеэкран шириной футов в двадцать, с большими и явно мощными колонками. Такое впечатление, что весь этот купол создавался как место, предназначенное лишь для того, чтобы смотреть телевизор, выпивать и закусывать. Когда Сэмпл вошла, на экране шёл фильм «Гордость и страсть» с Фрэнком Синатрой, Кэри Грантом и Софи Лорен. Под потолком плавал светящийся шар, похожий на крошечное солнце, – и свет от него был действительно как от солнца. В смысле, не искусственный, а естественный. Сбоку от телеэкрана располагался маленький плавательный бассейн в форме креста. Не самая привычная форма для бассейна – но это было ещё не самое странное. «Страньше» всего был козёл. Настоящий живой козёл, который стоял посреди раскиданной охапки сена – почти сразу за дверью из камеры с ультрафиолетовым светом – и сосредоточенно жевал. Сэмпл сразу его узнала – это был тот же самый козёл с бесформенными рогами и остекленевшим взглядом, который вёл по пустыне Детей Израилевых. А поскольку здесь он явно чувствовал себя как дома, то вёл он ах, видимо, прямо к Годзиро, на верную гибель.

– Ты что тут делаешь?

Козёл задумчиво поглядел на неё, не переставая жевать:

– Вообще-то я тут живу.

Раньше Сэмпл никогда не встречала говорящих козлов. Но её поразило не то, что он говорит человеческим голосом, а его тягучий валлийский акцент.

– Я не знала, что ты умеешь говорить.

– А у Моисея я и не говорил. Ну, то есть один разок всё же пришлось сказать своё веское слово. Когда Моисею запала мысль, что из меня выйдет прекрасное подношение на жертвенном алтаре. Так что пришлось объяснить ему, что к чему. Я, знаешь ли, никогда не одобрял мракобесия, тем более сознательного и воинствующего.

Сэмпл решила его прервать – у неё было стойкое подозрение, что если не осадить его сразу, этот уэльский козёл будет болтать без умолку ad infinitum.

– То есть Годзиро тебя не зацапал?

Козёл пристально посмотрел на неё:

– Годзиро? Нет, он меня не «зацапал», как ты это называешь. Мы с Большим Зелёным вроде даже приятели.

– Так ты – это он, ну, о ком говорили крошечные девицы?

Козёл, кажется, удивился:

– С чего ты взяла, будто я – это он?

– Просто тут больше никого нет.

Козёл мотнул головой в сторону бассейна:

– Он там. Медитирует.

Сэмпл слегка растерялась:

– Он там, в бассейне?

– Лежит на дне, размышляет о космической бесконечности. Если хочешь, можешь посмотреть. Он против не будет.

Сэмпл подошла к краю бассейна. На экране статисты в костюмах солдат наполеоновских войн тащили в гору большую осадную пушку, а Синатра и Грант наблюдали за ними с озабоченными лицами. На дне бассейна, выложенном белой кафельной плиткой, лежал молодой человек: глаза закрыты, руки раскинуты в стороны в форме креста. Он был очень хорош собой – белокурый, со светлой мягкой бородкой, в жизни не знавшей бритвы. Его длинные светлые волосы медленно колыхались в воде. Сэмпл опять повернулась к козлу:

– Это он?

– Это он.

– А он знает, что я здесь?

– Кто знает, что он там знает?

Сэмпл попыталась привлечь к себе внимание:

– Простите, пожалуйста, но мне тут сказали, что мне надо…

Козёл перебил её:

– Без толку с ним разговаривать, когда он там зависает.

– И долго он там зависает?

– Сложно сказать. Обычно не долго. У него столько фильмов, и все надо смотреть.

Не успел козёл договорить, как молодой человек на дне бассейна открыл глаза и быстро всплыл на поверхность. Сэмпл испуганно отпрянула:

– Господи Иисусе!

Молодой человек вынырнул из-под воды и сказал:

– Вот ты меня сразу и узнала.

Сэмпл как-то не верилось, что это Спаситель. Хотя взгляд у него был исполнен мистической значимости, у него не было этой ауры… ну, которая, по понятиям Сэмпл, должна окружать человека, называющего себя сыном Божьим. Но сейчас было не время докапываться до ответа.

– Значит ли это, – спросила Сэмпл, – что «Он» следует произносить с большой буквы?

Самозваный Иисус Христос поплыл к краю бассейна, как самый обычный человек. Он, может быть, и умел спокойно лежать под водой, но ходить по воде у него явно не получалось. Он убрал с лица мокрые волосы и улыбнулся Сэмпл:

– Это было бы очень мило.

Он выбрался из бассейна, опершись руками о бортик.

– А ты очень красивая для девицы из Моисеева стада.

Сэмпл разозлилась:

– Я не из «Моисеева стада». Неужели ты думаешь, я связалась бы с этой немытой швалью, если б меня не заставили обстоятельства?! Ты меня обижаешь.

Иисус даже и не заметил, что обидел Сэмпл, хотя она прямо об этом сказала.

– Но ты была с ними?

– Просто так получилось.

Иисус встал перед ней. Он был обнажён, но ни капельки этого не стыдился.

– Так получилось, да? Слушай, ты не подашь мне полотенце?

Подавая ему полотенце, Сэмпл заметила, что у этого Иисуса идеальное тело – хотя то же самое можно было сказать про Анубиса и Моисея. Похоже, это у них идёт на подсознательном уровне. Иисус указал в сторону дивана:

– Будь добра, переключи канал. А то «Гордость и страсть» мне уже надоела.

Сэмпл слегка удивилась. Неформальные отношения – одно, но это уже граничило с грубостью.

– Ты имеешь в виду меня?

Козёл фыркнул:

– Ну не меня же. Копытами, знаешь ли, трудно в пульт тыкать.

Вот козёл. Козёл – он козёл и есть. Сэмпл собралась было высказать этой уэльской скотине всё, что она о нём думает, но потом рассудила, что ещё рановато показывать характер. Сэмпл подошла к дивану, заваленному газетами и коробками из-под еды. И где, интересно, тут пульт? Ага, наверное, вот он, в углу. Такая плоская чёрная хрень с разноцветными кнопочками, размером почти с ноутбук. Она взяла пульт и неуверенно повернулась к козлу:

– И куда нажимать?

Козёл уже бросил свою солому и теперь тихо грыз уголок картонной коробки. Он заговорил с набитым ртом:

– Да без разницы, на самом деле. В плане кино посмотреть, он у нас неразборчивый.

Сэмпл ткнула в пульт наугад, и «Гордость и страсть» сменилась на экране «Зомби из стратосферы», где в роли одного из зомби снимался молодой Леонард Нимой. Иисус уже вытерся и направился к холодильнику, перебросив мокрое полотенце через плечо. Он так и не оделся.

– Пивка?

Сэмпл покачала головой:

– Не, сейчас что-то не хочется.

Козёл оторвался от изничтожения картонного ящика.

– А вот мне могла бы и притащить, раз уж на ногах.

Иисус вручил Сэмпл охлаждённую банку пива, Сэмпл открыла её и передала козлу. Иисус указал в его сторону:

– Как я понимаю, ты уже познакомилась с мистером Томасом?

– Я не знала, что его так зовут.

– Когда-то он был знаменитым поэтом, но допился до смерти, прямо в баре и помер, в «Белой лошади», что в Гринвич-Вилидж, а потом вдруг проникся чувством вины и решил стать в Посмертии козлом.

От этого Иисуса исходила такая откровенная грубость, что Сэмпл с трудом могла его вообразить в роли Мессии. И ему нравится обижать людей. Ну, или козлов. Потому что в Посмертии козлы – тоже люди. То есть, конечно, не все, но некоторые. Мистер Томас оторвался от пива и злобно взглянул на Иисуса:

– На самом деле мне даже нравится быть козлом. Мы, козлы, совершенно всеядны. И много ебемся. Как ты, наверное, знаешь.

Это последнее замечание несколько насторожило Сэмпл. Она украдкой перевела взгляд с Иисуса на мистера Томаса и обратно. У них что, большая любовь? А если да, то зачем они пригласили её? Но она не успела ничего сказать, потому что Иисус взглянул на экран и покачал головой. Похоже, ему не хотелось смотреть «Зомби из стратосферы».

– Переключи их, ага?

Сэмпл опять наугад ткнула в кнопку на большом пульте и попала на «Людей Гамма» с Эвой Барток. Иисус опять покачал головой:

– Не, не хочу.

Сэмпл попробовала ещё раз. Что за хрень тут творится? Она пришла сюда вовсе не для того, чтобы переключать телевизионные каналы. Теперь на экране возник «Полёт на седьмую планету». Но Иисус продолжал капризничать:

– Нет.

Сэмпл принялась жать на кнопки, «пролистывая» каналы, а Иисус стоял рядом, по-прежнему голый, с банкой пива в руке, и критически взирал на экран. Сэмпл повернулась к козлу и сказала, понизив голос:

– Ты вроде бы говорил, он неразборчивый. В плане кино посмотреть.

– Обычно – да, но не когда поднимается со дна бассейна.

– Что там дальше?

– «Проклятие людей-кукол»?

– Нет.

– Триллер к «Нашествию со звёзд»?

Иисус лишь пожал плечами.

– «Вампиры атомного века»?

– Нет.

– «Город, который боялся заката»?

– Нет.

– «След лунного зверя»?

– Нет.

– «Йог»?

Нет.

– «Месть твари»?

– Нет.

– «Инопланетная порча»?

Иисус покачал головой.

– «Пришельцы с Марса»?

– Нет.

Насчёт «Смертельных гонок 2000» Иисус задумался. Казалось, на этом он и остановится, но – нет.

– Нет. Наверное, нет.

– «Женщина-пантера из Конго»?

– Точно нет.

– Послушай…

Иисус, похоже, даже и не заметил, что Сэмпл не разделяет его энтузиазма по поводу поисков подходящего фильма и что она уже раздражена до предела.

– Попробуй другую какую-нибудь комбинацию, а то мы, похоже, застряли в одном психотронном секторе.

Сэмпл протянула ему пульт:

– Давай лучше сам. А то у меня что-то не очень выходит.

Иисус забрал у неё пульт. Быстрыми, привычными движениями набрал какую-то сложную комбинацию кнопок. Экран мигнул, а потом на нём появилось зернистое чёрно-белое изображение несравненной Бетти Пейдж[48] – клип в стиле снимков Ирвинга Клоу, где Бетти была только в чулках и туфлях и скованная наручниками. Но что было совсем необычно и привлекло внимание Сэмпл – в кадре был мужчина. На самом деле Бетти стояла на коленях и рьяно у него отсасывала, поддерживая его яйца скованными руками, а он сидел, развалившись на кожаном диване, очень похожем на тот, что стоял здесь, в куполе. Сэмпл была на сто процентов уверена, что Бетти – с которой она однажды встречалась во Флориде – никогда не снималась в жёсткой порнухе. Так что скорее всего это была просто подделка. Сэмпл быстро взглянула на Иисуса.

– Если тебе хотелось ретропорнухи… – Она умолкла на полуслове. – Подожди-ка минуточку.

Камера переместилась на лицо мужчины, и Сэмпл сразу его узнала. Это был он – длинноволосый парень из её оргазмической галлюцинации с Анубисом и из того голубого зала, куда Сэмпл попала на миг, выходя в анимешный мир. Кто он и что ему нужно? Она повернулась к Иисусу, надеясь, что он, может быть, знает ответы на эти вопросы, но того уже не было. То есть он был – в качестве материального тела, занимающего пространство, – но его разум блуждал где-то на экране, с Бетти Пейдж и её таинственным любовником.

– Что здесь происходит?

Иисус будто её и не слышал. Он поднял правую руку и медленно описал в воздухе круг. Свет померк, а звук в динамиках – эротичные стоны и вздохи – сделался громче. Иисус отступил к дивану, ни на миг не отрывая глаз от экрана. Раздражение Сэмпл обернулось бешенством.

– Ты даже не слушаешь, что я тебе говорю?

По-прежнему не отрывая глаз от экрана, Иисус плюхнулся на диван, прилёг на бок и подтянул ноги к груди, свернувшись калачиком. Медленно, словно во сне, он опустил руку и принялся мастурбировать. Сэмпл взбесилась уже окончательно:

– Это какой-то абсурд.

Мистер Томас на миг оторвался от сосредоточенного поедания картонной коробки и проговорил со своим тягучим валлийским акцентом:

– А ты знаешь, что кофе открыли козлы?

* * *

Элегантный смокинг и чистая белая рубашка в сочетании с его «фирменными» кожаными штанами и армейскими ботинками; чёрный галстук-бабочка висит незавязанный на шее; в одной руке – бокал виски со льдом, в другой – сигарета… Джим был готов на подвиги и свершения. Он принял душ, побрился, побрызгался дорогим одеколоном, теперь он стоял, прислонившись к барной стойке, обозревал salon privee[49] и думал, что ещё пара виски – и он будет вполне готов встретиться с Доктором Уколом лицом к лицу. Что касается азартных игр в Аду, Док Холлидей, разумеется, выбрал самое лучшее, что здесь было. Этот salon privee был словно живое собрание всего самого лучшего от каждой belle epoch расцвета игорного бизнеса в его классическом понимании. За столиком баккара в полном смысле этого слова царил Джеймс Бонд эры Шона Коннери, он выигрывал с прямо-таки фатальным везением, а его соперник, тучный эпикуреец в бархатном смокинге цвета густого бургундского, очень похожий на Орсона Уэллса, нервно курил кубинские сигары, зажигая одну от другой; вид у него был расстроенный и несчастный. Причём с каждой партией – все несчастнее. Когда они с Доком вошли в этот роскошный зал, Док тихонько шепнул Джиму:

– Это вполне может быть Ле Шиффр. Или его двойник. В общем-то разницы никакой. И я тебе очень советую: ты его не нервируй. Постарайся вообще не попадаться ему на глаза.

– А то можно и в рыло словить?

– Грубовато, но верно.

За соседним столом четверо щёголей эпохи Регентства резались в кости. Они вовсю налегали на портвейн и кларет и болтали без умолку; языки у всех четверых заметно заплетались, и Джим заметил, что двое из них уже полностью мутные – скоро, похоже, начнут блевать. За столиком рядом пятеро мандаринов а-ля доктор Фу Манчу чинно играли в фан-тан, в полном молчании, только фишки-кружочки стучали о стол, выражая все переживания игроков – самодовольство, досаду и злость.

Когда Док указал Джиму на светящуюся вывеску в дальнем конце этой части Ада, которую Джим теперь называл про себя Коллектором Самоубийц, он подумал, что там будет только одно казино, такой мрачный и дымный игорный дом из вестернов, где опустившиеся дегенераты проигрываются в пух и прах, к вящей радости злорадных крупье в полосатых жилетах и с подведёнными тушью глазами, а весёлые девицы, одетые в подобие рыбацкой сетки – то есть попросту полуголые, – отсасывают у небритых, пропитых клиентов и подливают им виски, крепкое и дешёвое. Но уже очень скоро Джим обнаружил, что все совершенно не так, как ему представлялось.

Во-первых, там было не одно казино, а несколько. Во-вторых, все они были очень даже приличными с виду. Они были вырублены в скале наподобие натабейского скального города Петра, и у каждого был свой фирменный знак – бегущая неоновая вывеска.

Изумлённому взору Джима предстала безумная смесь Лас-Вегаса, Рено и Монте-Карло в каменных недрах Посмертия. В каком-то смысле это было изысканное усовершенствование древней концепции Ада. Вместо озёр из огня и кипящей серы – вечный морок азарта для обречённых душ, бесконечный повтор изначального грехопадения. Точно так же, как с одержимыми сладострастниками в голубом зале у эскалаторов. Но когда Джим только вышел из Коллектора Самоубийц на этот подземный бульвар азарта, зазывных огней и несбывшихся грёз, он ни о чём таком не думал. Он просто вертел головой, разглядывая все это с поистине детским восторгом и изумлением:

– А действительно классно.

Вергилий взглянул на него с укором, если вообще не с обидой:

– Неужели ты думал, мой молодой господин, что я приведу вас в какой-то вонючий дешёвый притон?

Джим почему-то не сомневался, что Док завернёт в первое же встретившееся им игорное заведение – «Атомико»; на его вывеске стилизованный атомный взрыв расцветал красно-оранжевыми и жёлтыми мерцающими огнями. Джим даже направился было ко входу, но Док покачал головой:

– Не сюда, мальчик мой. Мне надо блюсти репутацию.

– А что, разве одно казино отличается от другого?

– Для запойного пьяницы, может, и не отличается. Но для истинного игрока – очень даже. Игровые автоматы, музыка Уэйна Ньютона, двадцать одно на семь столов – это всё для тупых туристов, чтобы совсем задурить им головы. Впрочем, те, кто заходит в подобные заведения, уже по определению не способны сосчитать даже пальцы у себя на руках.

Как бы в подтверждение его слов, дверь «Атомико» распахнулась, и вышибалы в сверкающей серебристой униформе выволокли наружу троих в жопу пьяных то ли человекоподобных свиней, то ли свиноподобных людей, будто облитых розовой флуоресцентной краской. Эти свиночеловеки – с абсолютно гладкой, без единого волоска, кожей, с пятачками на мордах, торчащими маленькими ушками и закрученными в спиральку хвостами – встречались в Посмертии не то чтобы часто, но и не так уж редко. Никто толком не знал, откуда они появились и для каких целей их создавали, но ходили слухи, что это – неудачные результаты генетических экспериментов нечестивой Холодной войны. Было и такое мнение, что их держат в Посмертии специально, чтобы все остальные чувствовали себя умниками и красавцами по сравнению с такими вот несуразными существами.

Док не пошёл ни в «Сияющее ущелье», ни в «Альгамбру», а также в «Спортивный клуб „Шалимар“. „Четыре туза“ и неизбежные „Фламинго“ и „Золотой самородок“. Он решительно направился в самый дальний конец бульвара, где широкая лестница поднималась ко входу в блистательное заведение, которое могло быть только адским „Гранд-Казино“. Оно было действительно грандиозным – настолько грандиозным, что ему не была нужна никакая вывеска. Остальные здешние заведения были яркими, а иногда и вообще безвкусными, этот же игорный дворец поражал прежде всего стилем, достоинством и замечательным архитектурным решением. Лестницу обрамляли светильники с живым пламенем, а швейцары на входе были одеты в костюмы наполеоновских уланов. Док с одобрением кивнул головой:

– Вот то, что нам нужно, мой юный друг. Я всегда говорил, что деньги должны вращаться в обрамлении изысканном и элегантном, а совсем не среди яркого хлама.

Джим оглядел свои грязные джинсы и измызганную рубаху. Увы, грустное зрелище. Впрочем, и Док был не лучше, в смысле – не чище. Хотя Док оставил свой грязный плащ в катере, его сапоги были все облеплены грязью, сюртук – в пыли и каких-то разводах. И оба они уже несколько дней не брились.

– Нас в таком виде не пустят. Мы сейчас на бомжей похожи.

Док поглядел на Джима с явным разочарован нем.

– Слушай, ты, маловер, неужели ты думаешь, что в Помертии есть хотя бы одно игорное заведение, где не примут Дока Холлидея?

Джим пожал плечами:

– Ну, тебя, может, и пустят, да ещё и расшаркаются. А меня? У меня, знаешь ли, нет репутации великого игрока.

Док вздохнул:

– Доверься мне, хорошо? Ты же со мной.

Как оказалось, быть с Доком – этого вполне достаточно. Когда Док с Джимом поднялись по лестнице, швейцары-уланы сперва посмотрели на них весьма косо, но Док сделал им странный знак, приподняв руку с оттопыренными указательным пальцем и мизинцем типа «козы рогатой», и их пропустили без единого слова. Как только Док с Джимом вошли в казино, к ним тут же подлетел метрдотель, и Джим подумал, что их всё-таки вышвырнут отсюда – но метрдотель подошёл исключительно с целью как можно скорее проводить их в раздевалку, где они смогут оставить дорожное платье и переодеться во что-то приличное. Получив свои чаевые и от Дока, и от Джима, Вергилий оставил их, но сказал, что будет ждать в вергилийской гостиной и что если он вдруг снова понадобится благородным господам, чтобы проводить их куда-то ещё, то всегда к их услугам. В сопровождении любезного метрдотеля Джим с Доком спустились на лифте в подвал, где располагались роскошно обставленные раздевалки – с огромными зеркалами, мраморными душевыми кабинами, где их уже ждали шестеро услужливых лакеев и три парикмахера. Чистые рубашки пришлось купить, но чёрный шёлковый камзол для Дока и смокинг для Джима были «приветственными подарками» от заведения, как и коктейли – по первому требованию. Когда суета с переодеванием благополучно закончилась, Джим посмотрел на себя в зеркало и остался очень доволен. В качестве завершающего штриха он купил себе стильные тёмные очки «Rау-Ваn» в магазине при казино. Причём цена его приятно поразила. В Аду всё было на удивление дёшево.

Убедившись, что все нормально, метрдотель деликатно ушёл, чтобы Джим с Доком вошли в казино сами. Они спустились в главный зал, где гитарист, очень похожий на Долгоиграющего Роберта Мура, только в белом костюме и, кажется, слепой, играл блюз в сопровождении инструментального трио. Играл, надо сказать, очень неплохо, но Джиму с его буйными вкусами такая музыка не особенно нравилась – слишком изящная, слишком благовоспитанная. Под стать самому казино. Впрочем, он всё равно остановился послушать, но Док потянул его за рукав:

– Нам дальше, мой мальчик. Главный зал – для любителей.

Джим хотел было напомнить Доку, что он и есть любитель, но промолчал. В конце концов, когда ему ещё выпадет случай попасть в salon privee в лучшем казино Ада? Первое впечатление – роскошь и стиль. Запах дорогих духов и хороших сигар. И этот неописуемый аромат больших денег. Перед каждым игроком – горки разноцветных фишек, причём некоторые – размером с обеденную тарелку и стоят, наверное, целое состояние. На стенах – картины Ван-Гога и Пикассо. На Земле всё это можно было бы назвать атмосферой старых денег – старых, в смысле, выдержанных, как хорошее дорогое вино. Здесь Джим выбрал другое определение: мёртвые деньги. В своё время, ещё при жизни, Джим, будучи рок-звездой, иногда забредал в подобные заведения – но исключительно как приглашённый артист для увеселения почтеннейшей публики. Сейчас же, когда он пришёл с Доком Холлидеем, то был принят как свой.

Док сразу пошёл к крупье и вывалил перед ним все содержимое своего мешка с пластмассовым золотом за бессмертную душу, проданную на входе, чтобы обменять его на жетоны и фишки. Похоже, Док решил разгуляться по полной. А Джиму в ближайшее время придётся как-то развлекаться самостоятельно. Вот только что ему делать? В salon privee, если ты не играешь сам, тебе остаётся лишь молча смотреть, как играют другие. Джима это не увлекало. В общем, он пошёл в бар – где, разумеется, подавали восхитительные напитки – и на какое-то время завис у стойки, рассудив, что, когда ему надоест сосредоточенно выпивать, можно будет полюбоваться на женщин. Там, где крутятся большие деньги, всегда присутствует сексуальное напряжение, женщины же в salon privee были все как на подбор – вызывающе красивые, роскошные и утончённые хищницы. К несчастью, все их внимание было сосредоточено на игроках, а не на каком-то там скромном и тихом зрителе в полутёмном баре, как бы привлекательно и романтично он ни потягивал свой скотч. Хотя нет… одна из этих красавиц, кажется, положила на него глаз. У неё были чёрные волосы, с прямой длинной чёлкой, падавшей на глаза. Одета она была в стиле 1950-х годов: узкое, облегающее платье насыщенного зеленовато-голубого цвета. Джим её не узнал, хотя она очень напоминала ему… как её звали? В своё время очень известная фотомодель андеграундных снимков в стиле мягкого садо-мазо с путами и плётками. Джим был уверен, что раньше они не встречались. Но взгляды, бросаемые на него украдкой – взгляды, в которых смешались желание и тревога, – никак не могли предназначаться совершеннейшему незнакомцу, пусть даже этот незнакомец весь из себя обаятельный и привлекательный.

Почему эта женщина поглядывала на него украдкой, было понятно сразу. Она была с мужчиной. Её спутник, высокий, узкоплечий, в безукоризненном фраке и галстуке-бабочке, прежде чем прикоснуться к картам, надел белые лайковые перчатки. Джим сразу понял, что это за персонаж: типичный аристократ-садист старой гейдельбергской школы – вплоть до дуэльных шрамов на щеках, монокля к левом глазу и причёски с высоко выбритыми висками. Гейдельберг играл в двадцать одно и катастрофически проигрывал. Когда он поднялся из-за стола, чтобы наменять ещё фишек, женщина быстро написала записку – на салфетке, тонким серебряным карандашом, – отдала салфетку официанту и кивнула в сторону Джима. Всё было ясно как день. Официант незаметно передал записку Джиму. Чёткий, решительный почерк; крупные буквы с декоративными завитками. А вот содержание записки было каким-то бредовым – или это у Джима было совсем плохо с памятью. Значительно хуже, чем он себе представлял.

Мой котик.

Умоляю тебя, сделай вид, будто мы не знакомы. Человек, с которым я теперь – он со мной сотворит страшное, если узнает, что мы знаем друг друга. Хорошо ещё, он не видел тот фильм! Иначе мне даже страшно представить, что бы он со мной сделал. Но как бы там ни было, ради моей безопасности, нам нельзя обнаружить, что мы знакомы. Ты только не думай, что я забыла ту волшебную ночь и все те восхитительные и ужасные вещи, которые ты проделал со мной этим ПРИСПОСОБЛЕНИЕМ!

Навеки твоя Амбер.

Джим дважды перечитал записку, потом растерянно взглянул на эту Амбер. Гейдельберг уже вернулся за стол, и Амбер старательно избегала смотреть в сторону Джима. Джим приуныл. Либо в его личной вселенной случился очередной сдвиг во времени, либо с памятью и совсем ужасно. Как он мог забыть ночь с такой женщиной? И что это за таинственное приспособление? А поскольку подойти к ней и выяснить всё равно не получится – Джим совсем не хотел рисковать и злить Гейдельберга, – он аккуратно сложил салфетку и спрятал её в карман.

А потом он увидел другую женщину, которую знал и помнил. В облегающем платье из сплошных изумрудных блёсток в зал вошла Донна Анна Мария Изабелла Кончите Тереза Гарсия (но ты называй меня Лола). Она заметила Дока, который пока ещё только разогревался перед большим покером в компании четырёх простаков во фраках, один из которых был вылитый герцог Виндзорский, отрёкшийся король Англии, другой – точная копия Иоахима фон Риббентропа, министра иностранных дел фашистской Германии. Отметив присутствие Дока, Лола направилась прямиком к бару. Сейчас она была ни капельки не похожа на ту бандитку-оторву из «Вива, Сапата!»[50], с которой Джим познакомился в городке у Дока, но это точно была она.

Вот только, похоже, сама Лола Джима не помнила. Он улыбнулся ей и шагнул навстречу, но она прошла мимо, будто его не заметив, и попросила у бармена коктейль с текилой – его бармен сразу стал смешивать, как только Лола вошла в зал. Джим удивился, но рассудил, что у неё, как и Дока, произошло некое искривление во времени. Он подошёл к ней и опять улыбнулся:

– Мы знакомы, но ты, может быть, этого и не помнишь.

Её голос был холодным, как вечные льды на вершинах Анд:

– Мы никогда не встречались.

– «Донна Анна Мария Изабелла Кончите Тереза Гарсия, но ты называй меня Лола»?

Лола сделала глубокий вдох и понизила голос до шёпота:

– Мне нельзя с тобой разговаривать.

Джим удивился:

– Как так?

– Док не помнит того раза, когда мы встречались в его городе, значит, я тоже вроде как не должна помнить. Но ты мне нравишься, Джим Моррисон, так что, в порядке исключения, я позволю себе нарушить правила. И я тебе очень советую: убирайся отсюда как можно скорее. Забирай своего Вергилия и уходи.

– Из казино?

– Вообще из Ада.

* * *

Свободной рукой Иисус потянулся к пульту. Вернее, даже не так. Свободная рука Иисуса сама собой потянулась к пульту. Порноролик от Ирвинга Клоу закончился без какой-либо драматической развязки, можно даже сказать, он резко прервался, сменившись какой-то там очередной серией «Тайного легиона Зорро» – сериала с лёгким садомазохистским налётом, с плётками и кожаными костюмами. Впрочем, такой подтекст скорее всего не был понятен десятилетним детишкам, для которых, собственно, и сняли этот сериал. Или нет? Хотя с виду этот Иисус уж никак не похож на десятилетнего мальчика, он ведёт себя в точности как ребёнок – мастурбирует, тупо глядя в экран. Сэмпл перевела взгляд с экрана на диван, а потом обернулась к козлу, мистеру Томасу:

– В смысле – кофе открыли козлы?

Мистер Томас дожевал очередной кусок картона и с достоинством проговорил:

– Мне говорили, что где-то в тринадцатом веке один эфиопский козопас по имени Калди заметил, что его козы забалдевают от красных ягод с определённых кустов. Будучи человеком пытливым и любопытным, этот Калди попробовал ягоды сам. И ему тоже вставило, так что он улетел выше воздушного змея. Причём он не только словил свой кайф, но ещё и не спал пятьдесят семь часов кряду. В общем, Калди тут же смекнул, что нашёл нечто замечательное и во всех отношениях чудесное. Разумеется, будучи богобоязненным мусульманином, сперва он подумал, что означенные красные ягоды были посланы в мир Аллахом, дабы правоверные дольше не спали, а стало быть, дольше и рьянее предавались молитвам. Но, пожевав ягоды где-то с неделю, он решил, что они слишком дурманят разум. А потом его осенила идея варить ягоды в кипящей воде и пить этот отвар. Как ты, наверное, уже догадалась, красные ягоды – это дикие зёрна кофе, и…

Сэмпл достаточно грубо его прервала:

– Здесь что, все не в своём уме?

Козёл поглядел на неё с удивлением и обидой:

– Да нет, вроде бы все в своём. Особенно если учесть, что мы живём в мозгу гигантского и к тому же придуманного динозавра из мезозойской эры.

– Один дрочит на старый сериал про Зорро, второй рассказывает мне, как открыли кофе. Это теперь считается нормальным?

– Если совсем уже точно, мы даже не в мозгу. А в опухоли на мозге.

Сэмпл не на шутку перепугалась:

– В опухоли на мозге?

– А ты думаешь, что такое этот купол?

– А это опасно? Она злокачественная?

– Наверное, злокачественная. Но для нас не опасно.

– Я имела в виду, для Годзиро?

Мистер Томас оторвал очередной кусок от картонной коробки и принялся смачно его жевать. Он вообще постоянно чего-то жевал и говорил вечно с набитым ртом, так что беседа с ним подозрительно напоминала беседу с Анубисом.

– Вопрос чисто академический. У Большого Зелёного очень своеобразный метаболизм. Влияние ядерного излучения. Пройдёт ещё тысяч десять-двенадцать лет, прежде чем опухоль начнёт причинять ему беспокойство.

Но Сэмпл всё равно было не по себе.

– Мне как-то не хочется находиться внутри раковой опухоли.

– Очень скоро ты даже думать об этом забудешь. Кстати, а что ты здесь делаешь?

Сэмпл уставилась на козла:

– Ты меня спрашиваешь?!

– А кого мне ещё спрашивать? Ты вошла к нам сама, вот я и подумал, может, ты по делу.

– Я не знала, куда я иду и кого я здесь встречу. Я просто пошла, куда мне указали три крошечные гейши.

– А ты всегда делаешь то, что тебе говорят какие-то крошечные гейши?

– Только когда нет других вариантов.

– Ты вошла как соринка в глазу у Годзы, да?

– Похоже на то. Но ты же все видел, наверное. Ты был там, с Моисеем, когда Годзиро топтал его племя.

Козёл отвёл взгляд:

– Ну, я не то чтобы там был.

Сэмпл нахмурилась:

– Либо ты там был, либо тебя там не было.

– Тут опять эти загадки со временем. Какое-то время я вроде бы вёл по пустыне эту толпу неумытых кретинов, какое-то время сидел здесь, в мозгу у Большого Зелёного, вместе с этим Иисусом Христом, который, может быть, и не Иисус вовсе и который считает, что я могу быть, а могу и не быть реинкарнацией Дилана Томаса.

Сэмпл покосилась на мастурбирующего Иисуса:

– А он что, тебя не слышит? А то ему, может быть, не понравится, что ты сомневаешься в его, так сказать, иисусности-иисущности.

Мистер Томас покачал головой:

– Он в полном отрубе. Он всегда такой, когда смотрит телик.

Сэмпл вдруг пришла в голову неприятная мысль.

– Я же здесь не для того, чтобы тебя развлекать?

– Вообще-то нет. Но если ты вдруг захочешь, я не откажусь…

Сэмпл перебила его, не дав развить мысль:

– Давай мы это обсудим потом. А то в последнее время у меня были… э… сложности с половой жизнью. В принципе, я не против скрещения видов, но нынче у меня не то настроение. Я сейчас не смогу с козлом, даже с козлом с богатым литературным прошлым.

Мистер Томас задумчиво прожевал кусок картона.

– Очень жаль. «Мы умираем всего один раз».

– Ничего личного, правда. Мне очень нравится «Под сенью молочного леса»[51].

– Это не из «Под сенью молочного леса».

– Прошу прощения.

– Это из другого.

– Ага. – Чтобы загладить свою оплошность, Сэмпл процитировала наизусть: – А вот это? «Была весна, и безлунная ночь в маленьком городке, библейская чёрная ночь без единой звезды»…

Козёл малость смягчился:

– Так уже лучше.

Серия «Тайного легиона Зорро» закончилась, как всегда, на самом интересном месте. Сразу за ней, что называется в стык, пошла «Пуля для мерзавца» с Эдди Мёрфи, причём фильм явно включился где-то с середины.

– Я вот что думаю. Пойду я, пожалуй, себе восвояси. Всё равно делать тут нечего.

Козёл проглотил очередной кусок картона:

– Вот с этим как раз и проблемы.

Сэмпл прищурилась:

– Ты о чём?

Мистер Томас почесал себе бок левой задней ногой.

– Ты пришла сюда в анимационном режиме, правильно?

Сэмпл ответила осторожно, не понимая, к чему он клонит:

– Да. Собственно, так у меня образовался и бластер, и этот дурацкий костюм.

– А потом, уже на входе, ты прошла под светом?

– Ага.

– И снова стала нормальной?

– Да. Только родинка так и осталась, раньше её не было.

– Ну вот, об этом я и говорю. Ты не сможешь выйти наружу. В смысле – в нормальном режиме. В рисованном городе – никаких настоящих людей.

– А если всё же попробовать?

– Лучше не надо.

– А что со мной будет?

– В двух словах этого не объяснишь. В общем, плохо всё будет.

– А тогда как мне вернуться в анимационный режим?

– Никак.

– То есть как?

– У тебя ничего не получится.

– Почему?

Мистер Томас кивнул на Иисуса:

– Потому что он забыл, как это делается.

– То есть ты хочешь сказать, я тут пленница? Этого лже-Иисуса?

– А он что, похож на злодея, похищающего девиц?

Сэмпл положила руку на бластер у себя на поясе.

– Может быть, это как-нибудь отвлечёт его от его увлекательного занятия?

– На твоём месте я бы не стал тут палить из этой штуковины.

– Почему?

– Тут, видишь ли, два варианта. Либо оно вообще не сработает, либо взорвётся и оторвёт тебе руку.

– А вдруг ты врёшь? Я же не знаю.

Козёл прикинулся дурачком:

– Да, ты не знаешь. Но я бы тебе не советовал экспериментировать.

Похоже, беседа зашла в тупик. Иисус переключил Эдди Мёрфи на Чарльтона Хестона в роли Микеланджело в «Агонии и экстазе».

– Когда-то он был очень творческим человеком. До того, как его поглотил этот ящик.

– Творческим человеком?

– Он создал всё, что снаружи.

– Что, без шуток? – Сэмпл принялась лихорадочно соображать. Может быть… почему бы и нет?

Козёл, кажется, не заметил её возбуждения.

– На самом деле это он разглядел потенциал в мозгу Большого Зелёного. Он придумал, как попасть сюда, внутрь, и как заставить Годза подчиняться его приказам.

Тут у Сэмпл появилась ещё одна конструктивная мысль.

– Он может управлять Годзиро?

– Если кто-нибудь выключит телевизор и завладеет его вниманием.

– Тогда почему ты не выключишь телевизор и не завладеешь его вниманием?

– Я же тебе говорил. Копытами в пульт не потыкаешь.

* * *

Головы повернулись, как по команде. Даже пьяные щёголи на миг прервали свою невразумительную болтовню. Герцог Виндзорский отложил карты, хотя у него на руках было три семёрки и он ещё не взял прикуп. И дело было даже не в человеке, который вошёл в зал, – в его мощной ауре. Джим подумал, что так мог бы, наверное, войти сам Дракула. Хотя этот статный, высокий мужчина с эспаньолкой, в синем «с наледью» костюме акульей кожи и в шляпе с круглой плоской тульёй с загнутыми кверху полями был совсем не похож на легендарного графа вампира. На самом деле он был почти вылитый Айк Тернер, хотя Джим сразу понял, что это не Айк – он когда-то играл вместе с Айком и Тиной, и хотя Айк иногда бывал просто злобной скотиной, от него всё-таки не исходила такая волна абсолютного зла. Подобно серным миазмам, зло, исходившее от этого человека, заполнило зал. Лола заметно занервничала:

– Уходи. Не будь идиотом. Немедленно уходи. Тебе здесь не место.

Джим упрямо покачал головой:

– Я никуда не пойду. Надоело уже убегать. Человек – сам хозяин своей судьбы, а мной только и делают, что помыкают. Все кому не лень.

Лола так на него посмотрела, что Джим даже порадовался про себя, что он уже мёртвый.

– Тут дело не только в твоей судьбе, ты, придурок. Ты можешь и нам все подпортить, так что мы потом не оклемаемся.

Джим собрался было выказать очередной бурный протест, но тут двойник Айка Тернера повернулся и посмотрел прямо на Джима. Выпитое виски несколько притупило реакцию, но всё же Джим не успел отвести глаза, чтобы не встретиться взглядом с этим воплощением вселенского зла. Но даже при этом у него все внутри оборвалось. Он понял, что Лола была права. Что-то тут явно происходит. Но что именно, Джим не знал. И верно – ему здесь не место.

– Ладно, я ухожу. Только как мы потом встретимся с Доком?

Лола махнула рукой, словно подгоняя Джима на выход:

– Не волнуйся. Вы встретитесь.

Стараясь не привлекать к себе излишнего внимания, Джим принялся пробираться к выходу. Уже на лестнице он обратился к ближайшему наполеоновскому улану:

– У вас там прямо шоу двойников.

Улан степенно кивнул:

– В это время у нас так всегда, сэр. Вам вызвать Вергилия?

Джим покачал головой.

– Нет, спасибо. Думаю, я не заблужусь.

– Как вам угодно, сэр.

Джим быстро спустился по лестнице, и уже перед самым выходом его изумлённому взору предстало очередное «явление Христа народу». В казино, легонько покачиваясь, вошёл Сид Вишес, Злобный Сид, под руку с молодой женщиной – но не Нэнси – в свадебном платье. Но что самое странное, Сид был одет в точности так же, как Джим – смокинг, чёрные кожаные штаны и солдатские ботинки, – только он был вообще без рубашки, и его фирменная цепь с большим замком висела прямо на голой, впалой груди в многочисленных шрамах. Он тоже заметил Джима, и его лицо расплылось в приторможённой сомнамбулической усмешке:

– Тебя Доктор уже обыскался. У него для тебя припасён большой шприц.

– Холлидей или Укол?

– А ты, бля, как думаешь, хиппи притыренный?

* * *

Сэмпл понимала, что она испытывает терпение мистера Томаса, но ей было уже всё равно. Если сейчас у неё всё получится, то она отомстит за свои обиды и развяжется с этим дурацким делом – и смысле, найти Эйми помощника.

– Если Годз снимается с места, то ближайшему городу может сильно не поздоровиться, я права?

Мистер Томас нервно задёргал хвостом:

– Он его просто сжирает.

Сэмпл вроде как заколебалась, стараясь не показать своего возбуждения, но без особых успехов.

– А что надо сделать, чтобы Большой Зелёный решил сожрать город типа… ну, скажем… Некрополиса?

– Ты хочешь, чтобы Некрополис сожрали?

– Да нет, это я так – чисто гипотетически.

Мистер Томас ей явно не поверил.

– У тебя есть на это свои причины. Уничтожить Некрополис.

– А тебе что, его жалко?

Иисус по-прежнему тупо таращился в телевизор, но хотя бы перестал дрочить. Видимо, Сикстинская капелла его не возбуждала. Мистер Томас покачал головой:

– Да не жалко. Я его видел по телику. Местечко вполне подходящее – на закуску Большому Зелёному.

– Так что надо сделать, чтобы направить туда Годзиро?

– Да в общем-то ничего не надо. Если там производят ядерное оружие.

– Он любит ядерное оружие?

– Он его просто обожает.

– У Анубиса оно есть, только какое-то мелкое и мерзопакостное.

– Мелкое и мерзопакостное он любит больше всего. Ты не забывай, как раз такая вот бомба, мелкая и мерзопакостная, растопила арктический лёд и разбудила Годза.

– То есть главное, его сдвинуть? А уж дальше он сам пойдёт?

Микеланджело на экране возмущался скудной оплатой своих трудов, но Иисуса это никак не прикалывало – он переключился на телешоу «Игра в молодожёнов». Мистер Томас на секунду задумался:

– Сдвинуть Большого Зелёного может только Иисус.

Сэмпл жёстко взглянула на мистера Томаса:

– Надо выключить телевизор.

– Я бы тебе не советовал этого делать.

– Это для его же блага.

Козёл взглянул на неё с сомнением:

– Вот только не надо ля-ля. Тебе наплевать на его благо. Тебе просто хочется, чтобы Годза сожрал Некрополис.

– Ладно, не буду спорить.

– Если так просто взять и выключить телик, для него это будет травма.

Сэмпл холодно взглянула на мистера Томаса:

– Ты что, собираешься мне помешать? И как, интересно?

Мистер Томас, похоже, пребывал в нерешительности.

– У меня пара твёрдых рогов, правильно?

– И ты хочешь зависнуть тут насовсем: сидеть безвылазно в опухоли в мозгу, в компании заторможенного дрочилы, до конца дней своих?

Мистер Томас задумался:

– В чём-то ты даже права.

– Стало быть, ты не будешь мне мешать?

– Но мне всё равно очень не нравится эта идея – выключить телевизор.

Сэмпл поняла, что победила.

– Но ты не будешь мне мешать? – повторила она свой вопрос.

– Нет. Наверное, нет.

Сэмпл подошла к дивану и решительно забрала пульт из почти безжизненной руки Иисуса.

* * *

Джим уже собирался выйти наружу через вращающиеся двери, но его едва не сбил с ног какой-то мужик, весь из себя озабоченный и взлохмаченный. Похоже, он очень спешил – протолкался вперёд и даже пихнул Джима локтем. Подобная грубость как-то не очень вязалась с изысканной атмосферой Гранд-Казино, но Джим рассудил, что, наверное, у мужика были какие-то свои причины. Причины действительно были, и они сделались очевидны уже секунд через сорок. Когда Джим вышел из казино, мужик был уже в самом низу длинной лестницы. Там он остановился, заломил руки и издал душераздирающий рёв, захлёбываясь в рыданиях:

– Я все потерял. Всё, что было. Она никогда меня не простит.

С этими словами он достал из кармана маленький хромированный револьвер, приставил его к виску и нажал на курок. Грянул выстрел, мозги брызнули во все стороны. Два наполеоновских улана бросились вниз по ступенькам к упавшему телу, которое вдруг заискрилось и почти мгновенно исчезло – проигравшийся самоубийца отбыл обратно в Большую Двойную Спираль. Однако серые брызги мозгов так и остались на лестнице, и один из швейцаров срочно вызвал уборщиков.

– Потрясающе. Вот так вот взять и вышибить себе мозги. Я и не думал, что мне доведётся увидеть такое своими глазами.

Джим обернулся. У него за спиной стоял злобный панк Сид Вишес.

Джим пожал плечами:

– Место здесь такое. Раньше тут был сектор самоубийц.

– Ты веришь в эти мудацкие сказки?

– Человек должен во что-то верить.

– Вот в чём ваша проблема, бля. Вам, хиппарям, просто необходимо во что-то верить. – Вишес гнусно расхохотался и вдруг бросил Джиму какой-то серебряный шарик, размером чуть больше монетки в двадцать пять центов. – Лови, Моррисон.

Джим механически поймал шарик. В его ладони серебряная фитюлька сразу же начала искриться, в руку ударил слабый разряд электричества, и всё вокруг засияло и исказилось. Джим хотел выбросить шарик, но тот будто прилип к ладони. Ощущение было не то чтобы совсем неприятным, просто Джим инстинктивно понял, что сейчас будет. Все, пушной зверь писец. Кажется, он попал. Этот шар сейчас впитает его в себя и унесёт невесть куда. Джим был уверен, что Сид Вишес здесь ни при чём. Он просто пешка в чужой игре. Он лишь передал Джиму серебряный шарик, оказавшийся западнёй. А настоящий охотник… Джиму не хотелось даже задумываться, кто это может быть.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE