READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Джим Моррисон после смерти

ГЛАВА 3. Что бы там ни говорили, пришельцы – это большой геморрой.

Тюрьма была оборудована до нелепого неумело, но что-то подсказывало Сэмпл: это специально так сделано, а тот, кто всё это придумал, немало потрудился над каждой абсурдной деталью. Подтверждения были повсюду. В воздухе явственно пахло нашатырным спиртом, вместо коек – грязные пластиковые матрасы. Утром и вечером приносили еду, вернее, какую-то жижу из размоченного картона, которая именовалась едой. Здешний устав состоял из настолько противоречивых пунктов, что всякое дело превращалось в бюрократическую волокиту на много часов. Стены здесь словно дрожали от напряжения, отовсюду раздавались тяжкие вздохи, разносившиеся гулким эхом в замкнутом пространстве. Все цвета здесь казались одним унылым размытым цветом. В общем, обстановка давила и угнетала, и апофеозом всей этой давящей серости была тучная надзирательница – четыреста фунтов, не меньше, – в будке из бронированного стекла. Надзирательница таращилась на Сэмпл как на логическую невозможность.

– У тебя нет никаких документов. Как мне тебя оформлять, если нет документов?

Сэмпл тоже таращилась на надзирательницу со своей стороны стекла. Отвращение и ярость в состоянии медленного кипения были заданы изначально, но Сэмпл хорошо понимала, что демонстрировать их бесполезно и даже опасно. Открытая конфронтация со сложной системой Некропольской городской тюрьмы могла закончиться очень плачевно, а именно – спровоцировать тюремные власти на применение грубой силы. Когда прошло первое потрясение после ареста и заключения в тюрьму, Сэмпл решила, что лучше пока подчиниться здешним, пусть и абсурдным правилам, осмотреться, оценить обстановку и тогда уже думать, что делать. В конце концов, у неё во владениях тоже есть тюрьма, и Сэмпл знала, что первое правило – не давать заключённым ни малейшего преимущества.

Разумеется, это была не её идея. Просто в своей досмертной жизни Сэмпл сподобилась дважды попасть в тюрьму. В первый раз её арестовали в Бейкерсфилде, штат Калифорния, за нарушение Общественного спокойствия, во второй – в Луисвилле, штат Кентукки, за непристойное поведение. Оба раза – на пике затяжного дебоша в компании местных ковбоев. Всякий раз, когда ей удавалось вытеснить Эйми из тела на пару дней, она отрывалась на радостях, как говорится, по полной программе. Из серии «напился – и ну буянить». Чтоб всем чертям стало тошно. Так что Сэмпл знала по опыту: заключённые никогда не выигрывают. Никогда. И логично было предположить, что это правило действует во всех тюрьмах, по обе стороны смерти.

Однако Сэмпл не могла не заметить, что в Некропольской городской тюрьме все действует кое-как, и это давало надежду, что она всё-таки сможет отсюда выбраться. В конце концов, она уже выбиралась из тюрем дважды, в Бейкерсфилде и Луисвилле. В первый раз, в Бейкерсфилде, она сперва передала контроль над сознанием обратно Эйми, но та доказала свою полную несостоятельность. Словом, толку от неё не было никакого.

Проснувшись наутро в грязной общей камере в окружении проституток, магазинных воровок и придурковатых бомжих, её дорогая сестрица, натурально, впала в ступор от ужаса. Сэмпл пришлось в спешном порядке брать управление на себя и выкручиваться самостоятельно.

В Кентукки она даже не стала будить Эйми – сама со всем справилась, «без никого». Разумеется, тогда в её распоряжении были деньги – кстати, очень солидные деньги, причём наличными – из Богослужебного Фонда Эйми Сэмпл Макферсон. А при деньгах свобода вполне достижима. Здесь, в Некрополисе, у неё были лишь ум, сообразительность и сексапильность. Но с другой стороны, в Бейкерсфилде и Луисвилле её больше всего волновало, чтобы дело не получило огласки. А сейчас ей нужно было лишь выбраться из тюрьмы. О ней могли написать хоть во всех некропольских газетах – ей было плевать. Она и прочесть-то их не сумеет.

Оба раза, когда она попадала и тюрьму на Земле, у неё было неоспоримое преимущество в виде значительного притупления чувств, обусловленного переизбытком алкоголя в крови. Здесь, в Некрополисе, у неё не было даже этого утешения. Когда двое стражей порядка привели её в тюрьму, она пребывала в каком-то нервном ступоре – в замешательстве на грани истерики. Она пыталась успокоиться, взять себя в руки, но всё казалось таким нереальным, все в мире как будто ускорилось, он стал опасно размытым и смазанным, Сэмпл как будто застыла на месте, а мир нёсся мимо с такой бешеной скоростью, что восприятие уже не удерживало целостной картины. Даже дышать было трудно.

Но человек приспосабливается ко всему, и Сэмпл постепенно пришла в себя. В конце концов, её не убили и не изнасиловали – причём, случись изнасилование, оно было бы групповым, – то есть уже повезло. И вот теперь, глядя на толстую надзирательницу за стеклом, Сэмпл нашла в себе силы взглянуть на сложившееся положение с почти что невозмутимым спокойствием стороннего наблюдателя.

Она подняла руки с покорностью безвольного зомби, как вроде бы и положено заключённой. При входе ей на руку надели стальной браслет с идентификационной табличкой с вытисненными на ней иероглифами. Эта табличка была ключом к её существованию в системе. На другой руке был такой же браслет, но без таблички. Все заключённые в Некропольской городской тюрьме носили такие браслеты. Помимо того, что они служили идентификационными жетонами наподобие личного знака, их можно было легко и быстро скрепить друг с другом при помощи металлических защёлок, так что браслеты превращались в наручники. Сейчас руки у Сэмпл были свободны, и она покрутила запястьями, так что табличка на короткой цепочке закачалась перед носом надзирательницы за стеклом.

– Вот всё, что мне дали.

Надзирательница развернулась в своём вертящемся кресле и мрачно уставилась на экран пневматического компьютера. Размером экран был не больше открытки.

– Жетон следует соотнести с персональным штрих-кодом, чтобы создать индексный файл, иначе я не могу тебя пропустить. Таковы правила.

Сэмпл вздохнула. Она прошла через этот непреодолимый парадокс уже раз шесть-семь. В тюремных компьютерах по определению отсутствовали программы для идентификации заключённых без штрих-кода, а люди, которые с этими компьютерами работали, проявили просто-таки выдающуюся неспособность к импровизации и самостоятельному мышлению. Всякий раз, когда возникала такая проблема, получался какой-то замкнутый круг. Всё начиналось с того, что Сэмпл констатировала очевидный факт.

– Я уже вам говорила, у меня нет штрих-кода. Если бы у меня был штрих-код, меня бы здесь не было. Меня поэтому и арестовали – что у меня нет штрих-кода.

Надзиратели не желали признать очевидное и отвечали, что так не бывает.

– У тебя должен быть штрих-код. Если регистрационный жетон не соотнести с персональным штрих-кодом, компьютер не выдаст необходимую документацию, а без бумаг я не могу оформить перевод.

– Ну и не оформляйте, мне всё равно. Отведите меня обратно в карцер. – Да, Сэмпл дожидалась благоприятного случая и старалась как можно спокойнее воспринимать весь абсурд некропольской бюрократии, но иногда она позволяла себе такие вот вспышки раздражения. Эти мелкие бунты помогали ей сохранять рассудок.

Толстая надзирательница за стеклом покачала головой:

– Без бумаг я тебя никуда не могу отвести. А перевод оформляет компьютер.

– Ну и что будем делать? Я что, так и буду стоять здесь до скончания времён и задерживать очередь? Может быть, вы меня просто пропустите, чтобы я вам не застопорила всю систему?

Сэмпл и сама поняла, что на этот раз несколько перегнула палку. Надзирательница опасно прищурилась, так что тушь вокруг глаз пошла мелкими трещинками. Как и все в Некрополисе, она красилась густо и ярко. А вот заключённым не дозволялось никакой косметики; вся их одежда состояла из пары браслетов и короткой юбки с крылатым анком, символом Анубиса. Эта толстая надзирательница была, пожалуй, самой уродливой из всех, с кем Сэмпл уже приходилось встречаться. Макияж а-ля Клеопатра был наложен таким толстым слоем и так неумело, что её зверская рожа напоминала загримированное лицо зловредного клоуна-психопата. Такая раскрашенная свинья. Вообще-то слово «свинья» Сэмпл употребляла нечасто, но тут по-другому не скажешь.

Тётка весила фунтов четыреста, если не больше, а росточка была невысокого. Сэмпл прикинула про себя: пять футов два дюйма, если в сандалиях. По какой-то причине, о которой Сэмпл даже задумываться не хотелось, она была абсолютно лысой. В смысле – лысой не от природы, а бритой налысо. Бритый череп смотрелся особенно омерзительно на фоне туши из дряблых мышц, но это было ещё не самое отвратительное. Хуже всего была грудь. Поистине невообразимых размеров. Некропольская мода на голую грудь совершенно не подходила для этой раскормленной свиноматки на критической стадии ожирения, чьи буфера свисали значительно ниже пояса форменной юбки. Большинство жителей Некрополиса были смуглые, с гладкой оливковой кожей, однако у надзирательницы кожа была бледно-розовой, вся в прыщах и каких-то шелушащихся пятнах. Она явно чем-то болела. Оставалось лишь предположить, что либо её специально создали такой – толстой, больной и несчастной, – либо в процессе воссоздания тела произошёл очень серьёзный сбой.

Надзирательница вновь повернулась к компьютеру, всем видом давая понять, что Сэмпл выводит её из себя одним своим существованием.

– Подожди.

Ничего другого всё равно не оставалось, так что Сэмпл ждала, а вместе с ней ждали ещё одиннадцать женщин. Толстая надзирательница принялась неуверенно тыкать по клавишам двумя указательными пальцами. Клавиатура была большая, поскольку раскладка шла на иероглифах, и клавиш было больше сотни. В целом всё это напоминало странную модификацию многоярусного рояля Иоганна Себастьяна Баха.

Пока надзирательница пыталась придумать какое-нибудь приемлемое решение, Сэмпл от нечего делать разглядывала коридор. Коридор был абсолютно прямым и, кажется, уходил в бесконечность – в обе стороны. У пола он был чуть шире, чем под потолком, а стены были сложены из массивных блоков обтёсанного песчаника. Общее впечатление, что находишься где-то внутри огромной каменной пирамиды. Стальные решётки разделяли коридор на секции длиной около пятидесяти футов. Нелишняя предосторожность на случай бунта и попытки массового прорыва. Двери в этих решётках, как и все металлические поверхности в тюрьме, были покрашены в тусклый песчано-бежевый цвет, в какой красили танки Роммеля в пустыне во время Второй мировой войны. Двери открывались автоматически. Стеклянные будки с охраной располагались не у каждой решётки, а через две на третью. По обеим сторонам коридора тоже тянулись решётки, за ними были камеры, большие сумрачные комнаты с двумя дюжинами трёхъярусных коек в каждой, где содержали заключённых, кроме особо опасных, закоренелых преступников в одиночках, буйных – в палатах, обитых войлоком, и привилегированных VIР-клиентов, которых, по слухам, содержали в роскошных апартаментах где-то на верхних уровнях.

Надзирательницы, что забрали Сэмпл и других женщин из камеры, ничего не сказали, куда и зачем их ведут. Когда велели выйти в коридор, Сэмпл сперва испугалась. Ей представились всякие ужасы: например, что сейчас их казнят без суда и следствия. Да мало ли что могут сделать с человеком в тюрьме! А потом, когда уже выводили из камеры, прошёл слух, что их забирают к Толстому Ари.

Сэмпл понятия не имела, кто это или что это – Толстый Ари, но поскольку другие женщины не падали в обморок от страха, Сэмпл слегка успокоилась, хотя тревога, конечно, осталась. Все женщины, которых позвали «на выход», были молоды и привлекательны, так что у Сэмпл появились кое-какие догадки, зачем их ведут к этому Толстому Ари. Если их предназначили для сексуального использования на предмет ублажения толстяка, может быть, это и есть её шанс, который она так терпеливо ждала.

Сэмпл прекрасно знала, что похотливые мужики – даже облечённые властью – частенько просто теряют головы при виде смазливой бабёнки. А если их ещё как следует возбудить… В общем, посмотрим.

Их вывели из камеры по одной, выстроили друг за другом и повели по коридору. Одна надзирательница шла впереди, другая – сзади. Обе были не то чтобы очень изящные, но всё же заметно стройнее той жирной свиньи в стеклянной будке, и обе держали в руках короткие цилиндры из какого-то прозрачного материала, которые в случае необходимости били током – не смертельно, но очень болезненно. Это было их единственное оружие, и если бы все двенадцать заключённых разом набросились на надзирательниц, у тех не было бы никаких шансов.

Но ничего подобного не случилось, и Сэмпл оставалось лишь поражаться покорности своих подруг по несчастью. Они, как одна, смирились со своим положением и безропотно исполняли всё, что им приказывали надзирательницы. Никто не злился, никто не пробовал возражать, не говоря уж, чтобы выказать открытое неповиновение, и, что самое странное, никто почти не жаловался. Сэмпл уже начала сомневаться, а настоящие ли это люди или просто одушевлённые декорации наподобие ангелов и херувимов Эйми.

У Сэмпл уже появилась своя теория: большинство населения Некрополиса – это всё-таки рукотворные существа, совершенно безвольные, созданные на забаву Анубису либо самим же Анубисом, либо кем-то из его приспешников. Вполне возможно, что и тюрьма, и силы охраны порядка существуют здесь не потому, что это действительно необходимо из-за сложной криминальной обстановки, а потому, что кто-то в отделе планирования решил: город – не город без тюрьмы и полиции, и учредил эти два института, как маленький мальчик добавляет новые детали и секции в свой игрушечный городок с любимой моделью железной дороги.

Если бы Сэмпл изучала досмертную поп-культуру не так поверхностно, она поняла бы сразу, что Некропольская городская тюрьма – не более чем модификация с учётом местного колорита низкобюджетных фильмов про женские тюрьмы с названиями типа «Ярость, сидящая и клетке» или «Сердце в оковах». Должно быть, её сбили с толку вездесущие египетские мотивы с налётом тоталитарного барокко, а так – все обязательные компоненты были на месте, вплоть до тучной надзирательницы со зверской наружностью и тесным кружком крепких мужеподобных лесбиянок, что поглядывали на Сэмпл с чисто мужским интересом.

И хотя Сэмпл не узнала культурных корней своего нынешнего окружения, она начала понимать, что даже если Анубис придумал общую концепцию Некрополиса, разработку конкретных деталей он скорее всего препоручил своим приближённым, а те уж не отказали себе в удовольствии воплотить наяву свои самые бешеные фантазии и навязчивые идеи. То есть, по сути, он сделал то, что собиралась сделать Эйми: нанял новоусопших – по аналогии с новорождёнными, – чтобы они помогали ему творить загробный мир. Чем больше Сэмпл об этом думала, тем больше убеждалась, что Некрополис – творение коллективное, Анубис, может быть, здесь самый главный, но над созданием этого города потрудился целый штат извращенцев.

Двенадцать женщин-заключённых и две надзирательницы дошли до первой решётки со стеклянной будкой, и вот тут-то все и застопорилось. Толстуха в будке не пропускала Сэмпл, поскольку у той не было штрих-кода. Заключённые наблюдали за их перепалкой чуть ли не со скучающим видом. Но надзирательница, что замыкала колонну, начала проявлять нетерпение.

– Чего там? Почему стоим?

Толстуха в будке не ответила, но она, кажется, уже созрела, чтобы обратиться за помощью к вышестоящим инстанциям. С обиженным видом она набрала какую-то комбинацию клавиш на клавиатуре, и на крошечном экране компьютера появилось раздражённое лицо. Сэмпл решила, что это был непосредственный начальник толстой тётки, какой-нибудь затюканный администратор из среднего звена. Из динамика раздался потрескивающий голос:

– Только давай побыстрее. У меня нету времени разбираться с каждой проблемой на каждой секции.

– У меня заключённая без штрих-кода.

Мужчина на экране компьютера поджал губы.

– И поэтому ты меня побеспокоила?

Но сия демонстрация начальственного раздражения не произвела впечатления на толстуху.

– Компьютер не выдаёт пропуск. И что мне прикажете делать?

– А инструкцию нельзя посмотреть? Или «помощь» почитать?

– Какую «помощь»?! Она же всегда недоступна.

– А ты звонила в отдел техобслуживания?

– Разумеется, звонила. И до сих пор жду ответа.

Администратор нахмурился;

– Это партия для Толстого Ари?

Теперь уже и толстуха в будке начала раздражаться:

– Разумеется, это партия для Толстого Ари. Почему мне и нужно, чтобы все бумаги были в порядке.

– Могут возникнуть проблемы в расчётах доли от прибыли.

Толстуха распсиховалась уже не на шутку:

– А то я не знаю!

– Ну и проведи их по коду Газель-Леопард десять семьдесят.

– А почему было сразу не сказать?

Дядечка на экране скривился, всем своим видом давая понять, как ему всё надоело.

– Я, видишь ли, человек старомодный, я считаю, люди обязаны знать, как исполнять свою работу.

Лицо пропало, и по экрану пошли помехи. Толстая надзирательница набрала очередную комбинацию на иероглифической клавиатуре, компьютер натужно засопел, и из прорези и корпусе выехал лист перфорированной бумаги длиной дюймов в девять. Надзирательница оторвала бумажку и швырнула её в корзину для документации. Потом злобно зыркнула на Сэмпл;

– Проходи давай. Лучше не заставлять Толстого Ари ждать. Себе дороже.

Группа из двенадцати женщин в сопровождении двух надзирательниц двинулась дальше. То ли толстуха из первой будки, то ли дядечка-администратор сообщили дежурным на следующих постах, что надо делать, чтобы компьютеры пропускали заключённую без штрих-кода, а может, дежурные оказались чуть-чуть посмышленей той первой тётки, но, как бы там ни было, остальные посты они проходили уже без задержек. После третьего поста начались перемены. Теперь в коридоре явственно слышался гул каких-то скрытых механизмов, а запах озона перебил запах нашатыря. Кое-кто из заключённых встревожился, но Сэмпл примерно себе представляла, что будет дальше. Коридор вывел их на площадку перед входом в большой круглый тоннель, по полу которого пролегала движущаяся дорожка. Она двигалась вдвое быстрее, чем человек, идущий быстрым шагом. Выходит, Анубис прикалывался по движущимся дорожкам Хайнлайна. Собственно, это и неудивительно. Такие дорожки были весьма популярны в мирах, созданных психопатами, одержимыми стремлением к власти, со склонностью к паранойе и клинической манией величия. Сэмпл уже доводилось видеть примеры подобных технических нововведений в тангенциальных журналах, посмертных аналогах «Вашего дома и сада».

На площадке перед тоннелем партия остановилась. Надзирательницы сковали своих подопечных лёгкой стальной цепочкой, закрепив её защёлками на браслетах на левых руках заключённых, так что теперь все двенадцать женщин были скованы одной цепью, на расстоянии фута а два друг от друга. Потом их повели на движущуюся дорожку. Место, где следовало заходить на подвижную ленту, было обозначено знаками и табличками, вероятно, с «правилами пользования общественным транспортом», без которых, похоже, нельзя обойтись нигде – ни на Земле, ни в одном из загробных миров. Сэмпл заметила, что иероглифы на табличках были подправлены неизвестными шутниками, причём исправления были стандартного неприличного свойства с упором на гениталии богов, людей, зверей и птиц, из которых складывался алфавит.

На самом деле зайти на движущуюся дорожку было не так уж и просто, тут требовались некоторая сноровка и точный расчёт. Впрочем, Сэмпл заранее все просчитала, и ей удалось встать на ленту с известной долей изящества. Но женщина сразу за ней не догадалась подстроиться под разницу в скорости и споткнулась. Сэмпл схватила её за руку, чтобы она не упала и не увлекла за собой остальных. Женщина быстро огляделась по сторонам – убедиться, что надзирательницы на них не смотрят, и шепнула Сэмпл:

– Ну вот, все и решилось.

Сэмпл не поняла:

– Что решилось?

– Нас отдают Толстому Ари.

– А это хорошо или плохо?

Теперь уже женщина озадаченно посмотрела на Сэмпл:

– Толстый Ари – это Толстый Ари.

– Я не знаю, что значит Толстый Ари. Я нездешняя.

– В смысле, ты ни разу не видела по телевизору?

– Что я не видела по телевизору?

Женщина посмотрела на Сэмпл, будто та с Луны свалилась;

– «Невольничий телерынок Толстого Ари».

* * *

Люк закрылся, свет погас, и Джим начал падать. Его первый контакт с пришельцами, вернее, надежда на первый контакт вдруг обернулась неслабым приходом. Причём нехорошим приходом. Его как будто столкнули в пустоту. Пространство наполнилось истошным воплем на грани болевого порога. Джим очень надеялся, что это просто свист ветра в ушах. Но он слишком хорошо помнил этот пронзительный крик. Как и падение в черноту. То же самое было в Париже.

Как будто его смерть каким-то образом записали на магнитную ленту времени, и вот теперь запись включилась. И если он сейчас умирал заново, это было несправедливо, по меньшей мере. Умом Джим понимал: наивно и нелогично ждать, что пришельцы будут с ним обходительны и милы и жутко обрадуются их знакомству. Однако именно этого он и ждал. После всего ЛСД, что он принял в течение жизни, после книг Эрика Фон Дамикена и всех этих журнальных статей о паранормальных явлениях, поглощаемых в неимоверных количествах, после того, как он столько раз посмотрел «День, когда замерла Земля», после всех серии «Star Trek» под пиво в гостиничных номерах праздными вечерами, Джим чувствовал себя готовым к контакту с пришельцами. Ему представлялось, что даже если они и не встретят его с распростёртыми объятиями, они всё-таки будут готовы ко встрече с ним.

Меньше всего Джим ожидал, что его просто-напросто сбросят и чёрную дыру и, может быть, даже убьют по новой. Возвращаться обратно в Спираль при таких обстоятельствах было бы неприятно. Одна мысль об этом вгоняла в тоску.

Джим всё летел и летел. Времени прошло достаточно, а он пока ни обо что не ударился и уже начал думать, что, может быть, никуда не падает. Вернее, падает. Но в свободном падении. Может быть, НЛО держит его в подвешенном состоянии между внешней и внутренней гравитациями. Словно в награду или, может быть, в наказание за это логическое заключение его ослепила внезапная вспышка света, так что закружило в калейдоскопе мерцающих пятен – остаточных изображений. Он плюхнулся на металлический пол. Судя по ощущениям, с высоты в фут, не больше. Было достаточно больно, но, кажется, он ничего себе не повредил. Джим застонал и перевернулся на спину. Плечо болело, локоть саднило, уязвлённое самолюбие возмущалось, а сам Джим кипел праведной злостью из-за такого недружелюбного приёма. Он медленно поднялся на ноги, готовый дать достойный отпор – по возможности – вероятным новым унижениям.

Воздух в тарелке оказался вполне пригодным для дыхания. Внутри было тепло, хотя и слегка влажновато, и пахло здесь как-то странно. Джим так и не разобрался, чем именно пахнет, но запах ассоциировался с большим промышленным предприятием. Он медленно обернулся, выставив руки вперёд и пригнувшись, как борец в ожидании атаки – готовый ко всему. Он проговорил, даже не столько в плане продуктивного общения, сколько с целью проверить, что будет:

– Знаете что? Я вообще-то немного не так представлял себе посадку на борт космического корабля.

Стоило Джиму заговорить, как включился свет. Воздух вдруг уплотнился и сделался липким и вязким. Непонятный промышленный запах сменился резким запахом кислоты, которую заливают в аккумулятор. Свет был неземным – во всех смыслах этого слова. Такое мерцающее голубое сияние. Как будто ты заключён внутри айсберга. Джим не нашёл никаких видимых источников света. Свечение лилось отовсюду, наполняя пространство. При таком свете было трудно соизмерять расстояния. Не будь у Джима такого богатого опыта с галлюцинациями, он бы подумал, что у него что-то не то с глазами.

Он стоял на изогнутом дне какого-то металлического цилиндра с рифлёными стенками, наподобие громадного резервуара, около двенадцати футов в диаметре. Ребра цилиндра и участки панелей на стенах были покрыты какими-то нечитабельными идеограммами. За исключением этих внеземных надписей, всё казалось вполне обыденным. Даже как-то и неинтересно. Но Джим не спешил делать выводы. Прочитать, что здесь написано, он не мог, но общее расположение знаков и их начертание очень напоминали рисунок кругов на полях, которые он видел по дороге к Перекрёстку. Он покачал головой:

– Если вы оставляете нам записки на кукурузных полях, пишите хотя бы по-английски. Или словарь пришлите.

Джим вообще-то не ждал ответа. Но ответ прозвучал. Его же фраза, произнесённая громким скрипучим металлическим голосом, нечто среднее между издевательским передразниванием и мгновенным ответом;

– Если вы оставляете нам записки на кукурузных полях, пишите хотя бы по-английски. Или словарь пришлите.

Голос был тонким, как у Микки-Мауса. Наверное, если бы Джим надышался гелием, у него был такой же голос. Джим моргнул. Очередные приколы весёлых пришельцев? Он уже начал сердиться. И ещё ему очень хотелось выпить.

– Что ты сказал?

– Что я сказал?

Джим вздохнул:

– Вот только, бля, Рэя Чарльза не надо цитировать[17].

Бестелесный скрипучий голос тоже вздохнул:

– Вот только, бля, Рэя Чарльза не надо.

Джим понял, что над ним издеваются.

– Ага. Я въехал.

– Ага. Ты въехал.

– И долго мы будем играть в эти игры?

– Пока ты не будешь готов пройти сквозь мембрану.

Джим не ожидал нормального ответа и даже слегка растерялся:

– Сквозь мембрану?

– Сквозь мембрану.

Джим так и не понял, то ли невидимый Микки-Маус снова затеял дразниться, то ли ответил на его вопрос. Он ещё ничего не сказал, а голос уже отозвался:

– Нет, я не дразнюсь. Если тебе здесь не нравится, пройди сквозь мембрану.

– Какую мембрану?

– Да вон же, в конце помещения, дурашка.

Джим удивлённо приподнял бровь, слегка обалдев от подобного обращения. Он посмотрел в дальний конец «помещения». В закруглённой стене образовалось круглое отверстие фута четыре в диаметре, затянутое полупрозрачной дрожащей мембраной. По внешнему краю отверстия шёл металлический ободок наподобие скошенного кольца из сияющей меди. Мембрана представляла собой то ли плёнку, то ли завесу из газа переливчатого перламутрового оттенка. Внутри пузырились и лопались крошечные электрические искры – в точности как пузырьки в шампанском. Джим так и не понял, что это было: твёрдое тело, жидкость, плотный газ или что-то ещё.

– И мне надо сквозь это пройти?

– Если ты не намерен остаться здесь, в переходном шлюзе. Только предупреждаю: здесь тебе будет не очень уютно. Еды нет, выпить нет, клаустрофобия разовьётся, пойдут обиды – в общем, полный набор огорчительных ощущений, от которых страдают земляне, когда им кажется, будто им не уделяют внимания.

– Ладно, ладно, я все уяснил.

– Ладно, ладно, ты неё уяснил.

Джим уже понял, что ему ни за что не побить этого гелийного попугая, в смысле, кто кого переболтает, так что он осторожно направился прямо к мембране и попробовал заглянуть сквозь перламутровую завесу. Он пока не решился к ней прикоснуться, но, судя по виду, она была чуточку влажной.

– И что? Так вот прямо пройти насквозь?

– Ага, так вот прямо пройти насквозь.

– Как-то отдаёт фрейдизмом, тебе не кажется?

– Как-то отдаёт фрейдизмом, тебе не кажется?

Джим решил изменить тактику. Он заорал по возможности громче:

– Эй, Долгоиграющий Роберт, ты тут?

Мембрана затрепетала, пошла лёгкой рябью, и на ней появились губы – то есть трёхмерное изображение губ, такой подвижный рельеф больше фута в ширину. И эти губы выкрикнули ему прямо в лицо:

– Эй, Джим Моррисом, ты тут?

В шлюзе заметно похолодало, запах кислоты стал сильнее. Похоже, выбора не оставалось. Хотя Джиму ужасно хотелось проверить, что будут делать пришельцы, если он станет и дальше кобениться. Он ощущал себя подопытным кроликом Берреса Скиннера[18], вернее, подопытной крысой Берреса Скиннера, но без стимуляции центров удовольствия. А вот прямой корковый шок вполне мог быть следующим пунктом программы. А то и что-нибудь похуже. Джим уже сообразил, что, как бы он ни выкручивался, всё равно будет так, как хотят пришельцы.

Губы на мембране сексапильно надулись.

– Все правильно, котик. Всё будет так, как нам хочется.

В шлюзе стало уже по-настоящему холодно. Похоже, у Джима действительно не было выбора. Если, конечно, ему не хочется превратиться в кулинарный полуфабрикат быстрой заморозки.

– Ладно, вы победили. Я иду.

Губы растянулись в счастливой улыбке.

– Ладно, мы победили. Ты идёшь.

Джим нерешительно переступил с ноги на ногу.

– Только…

– Только что?

– Уберите губы.

– Тебе не нравятся губы.

– В рот я не полезу. Даже в изображение рта.

– А почему? Потому что ассоциируется с вашим земным минетом?

– Вы что, мои мысли читаете?

– Конечно, читаем.

Губы пропали. Джим приложил ладонь к подрагивающей мембране, но тут же отдёрнул руку, получив неслабый удар электричеством.

– Черт!

Ему снова ответили голосом Микки-Мауса, и теперь в нём явственно слышалось презрение.

– Неужели тебя остановит слабенький удар током?

– Да пошли вы все в жопу. – Джим яростно ткнул рукой в мембрану, так что рука погрузилась туда чуть ли не по плечо. Он почувствовал лёгкое сопротивление, но только в самом начале. А потом его буквально втянуло внутрь – засосало с влажным причмокиванием страстного поцелуя. Ему на миг стало страшно, когда вещество, из которого состояла мембрана, облепило его всего, но уже в следующую секунду он прошёл эту мембрану насквозь… и вновь оказался в головокружительной темноте.

Тут он совсем уже разъярился:

– Эй, погодите минуточку.

Под потолком зажглась лампа. Свет был белым и ярким, но это был самый обыкновенный свет, и его источник в отличие от прошлого был вполне очевидным. Впрочем, у Джима не было времени разбираться с источниками света. В самом центре белого луча стоял пришелец – первый пришелец Джима. Росточком не больше трёх футов. С серой кожей. Хрупкого, худосочного телосложения. Такой эмбрион с непомерно длинными ручками. На них – по три пальца. Большая лысая голова без ушей и лишь с приблизительно обозначенным носом и ртом. Зато глаза – просто огромные, без зрачков и радужной оболочки, такие мудрые, древние, как у гигантского суперразумного мегагуппи, далёкого от мирской суеты. Классическое воплощение инопланетного зла, похищающего землян дли своих грязных целей, порождение массовой паранойи, сомнительных видеосъемок, поддельных открытий и сенсационных публикаций в жёлтой прессе – серый пришелец, «злой дядя» из НЛОшного фольклора. По крайней мере теперь Джим знал, с чем имеет дело. Разумеется, если это не очередной прикол юморных пришельцев.

Пришелец держал в трёхпалой руке крошечную бутылочку с какой-то сине-зелёной жидкостью.

– Хочешь выпить, дружище?

Слава богу, голос пришельца был совсем не похож на противный гелийный скрип. Он говорил густым басом, совсем не вязавшимся с его тщедушным сложением и мелким росточком, но Джим благоразумно удержался от комментариев.

– Чего?!

– Тебе предлагают выпить, малыш. Неужели не хочешь? Да ты ж только этим и мучился всю дорогу от Дока Холлидея.

– Ничего я не мучился. Конечно, я бы не отказался выпить, НО…

– Насколько мы знаем, малыш, ты был законченным алконавтом.

Джима ужасно раздражало, что этот заморыш чуть выше плинтуса говорит таким мощным раскатистым басом.

– Тогда – это тогда, а теперь – это теперь.

– Ты хочешь сказать, что не был пьян в зюзю у Дока Холлидея в городке? И на оргии до этого?

Джиму очень не нравилось направление, которое принимала беседа.

– А у вас тут что? Межпланетный реабилитационный центр для лиц, страдающих хроническим алкоголизмом?

Лицо у пришельца оставалось невозмутимым, но в голосе явственно слышалась обида:

– Слушай, дружище, я всего лишь хотел предложить тебе выпить. – Он приподнял бутылек. – Будешь пить или нет?

Это хорошая штука. Честное слово. Выпьешь – звезды увидишь.

Джим рассмеялся:

– Ладно, какого чёрта.

Пришелец всего лишь предлагал ему выпить. Вроде как культурный, радушный хозяин встречает гостя. Пусть даже лицо у хозяина напоминает яйцо цвета молодого гриба. Джим взял бутылек и осушил его одним глотком, как лесоруб свою первую рюмку после тяжёлого трудового дня. И вправду, хорошая штука. В голову ударило сразу. Джим увидел не только звезды, но ещё и планеты с кольцами и яркие солнца. Ощущение было, что голова оторвалась от тела и парит в воздухе сама по себе, причём череп раскрылся и приподнялся, как крышка мусорной корзины с педалью, чтобы спять с мозга давление. Горло обожгло, как огнём, желудок скрутило. Джим согнулся пополам. Убеждённый сторонник виски с пивом, Джим не особо любил коктейли. Коктейли – это для дам типа Дороти Паркер. Однако он достаточно разбирался в спиртных напитках, чтобы понять: то, что он сейчас выпил, было классическим джином с мартини, но доведённым до трансцендентального совершенства. Вот только крепость была явно завышена – не всякая наркота даст такие приходы.

Наконец Джим сумел распрямиться, но глаза все равно слезились, и он никак не мог отдышаться.

– Свитый Боже! Убойная штука.

– Что, для тебя крепковато?

– Может быть, стоит слегка доработать рецепт?

– Но тебе полегчало?

Джим сделал пару глубоких вдохов. Похоже, едкий запах аккумуляторной кислоты проникал и по эту сторону мембраны.

– Ещё как полегчало.

Пришелец кивнул:

– Хорошо. Мы любим, когда вам, землянам, легко и приятно. И очень стараемся, чтобы вы себя чувствовали как дома.

Джим поглядел на пустой бутылек.

– И у вас получается. – Ожог уступил место приятной теплоте, разлившейся по всему телу. – Да, у вас получается.

Он отдал бутылек пришельцу, и тот поставил его прямо на воздух – словно на невидимую полочку. Пару секунд пузырёк постоял, а потом исчез. Джим изо всех сил старался не показывать своего удивления. Мол, меня этими штучками не проймёшь.

– Ловкий фокус. Прикольный.

– У нас таких миллион.

– И что теперь?

– Было очень приятно с тобой познакомиться, человече, но теперь тебе надо пройти медосмотр. Тепло внутри съёжилось и сгорело, как вампир на солнце.

– Медосмотр?

– Медосмотр. Его все проходят, в обязательном порядке. В смысле – мы же пришельцы, правильно? Нам по штату положено проводить всякие эксперименты с людьми. Работа у нас такая.

Джим упёрся, как мул. Слишком много он слышал «свидетельств» об особенном интересе пришельцев ко всяким отверстиям на теле землян.

– Ни за что.

Пришелец поднял руку:

– Эй, дружище, передо мной выступать не надо. Я просто встречаю гостей, типа здравствуйте, проходите, пожалуйста, и всё такое. У тебя есть проблемы? Решай их с медиками. А меня не грузи, хорошо?

– Ну и где эти медики? Чем быстрее мы все проясним, тем лучше.

– Хочешь переговорить с хирургами?

Джим кивнул:

– Очень хочу.

Не успел он закончить фразу, как рядом с первым пришельцем появился ещё один. Они были совсем одинаковые, и Джим с любопытством перевёл взгляд с одного на другого. Наконец он обратился ко второму:

– Ваш друг говорит, что мне надо с вами переговорить насчёт медосмотра. Если для вас это непринципиально, то я бы лучше не стал проходить его, тем более что я уже мёртвый. Мне о здоровье заботиться поздно.

Пришелец смотрел Джиму прямо в глаза своими огромными чёрными глазищами. Голос у него был как у робота, но с лёгким австрийским акцентом:

– Медосмотр – обязательная процедура.

* * *

Сэмпл оказалась как будто на островке тишины и спокойствия посреди взвихрённого хаоса бурной, но явно неорганизованной деятельности в рамках шоу-бизнеса. Хотя она умерла до того, как на Земле воцарилось его величество телевидение, она всё-таки изучала массовую поп-культуру – пусть даже крайне поверхностно – и сразу поняла, что их привели в телестудию. Поскольку она очень даже неплохо знала человеческую природу, причём с самой худшей её стороны, ей было нетрудно сообразить, что здесь всем заправляет настоящий маньяк с неизлечимой манией величия и по совместительству – неврастеник, склонный к паранойе, который искренне убеждён, что любую проблему можно решить, если как следует наорать на подчинённых, доведя их до истерики. Имя Толстый Ари совершенно не соответствовало объективной реальности.

Толстый Ари был не просто толстым. Он был необъятным во всех направлениях. Больше шести футов ростом и вдвое больше в охвате. И вся эта туша была упакована в расшитый золотом красный кафтан, который вполне мог бы сойти за парадную круглую палатку для Господа Бога. Судя по всему, он был освобождён от обязанности блюсти древнеегипетскую наружность. Может, будучи самым главным среди телеработорговцев, он обладал достаточным авторитетом, чтобы наплевать на установления Анубиса и одеваться, как ему нравится.

Сэмпл и остальных женщин из тюрьмы загнали на огороженное верёвками пространство сбоку от съёмочной площадки. До этого их пару раз заставили пройтись по подиуму в плане репетиции перед съёмкой, после чего отвели в загончик и велели не путаться под ногами. Теперь, до самого выхода в эфир «Невольничьего телерынка Толстого Ари» им оставалось только тихонько стоять на месте и постараться не смазать макияж. Последнее, кстати, оказалось не так легко. Даже просто стоять было проблематично – вместо обычных сандалий их обрядили в подобие босоножек на тонких пятидюймовых шпильках из прозрачной пластмассы. Кстати, и в этом тоже Толстый Ари проявлял полное пренебрежение к установленному древнеегипетскому фасону. Он «оформлял» свой товар в стиле двадцатого века, ориентируясь на реальную моду уличных проституток с Таймс-сквер, и клал большой эрегированный на девятнадцатую династию. Сэмпл была едва ли не единственной из всей партии, кто знал, как ходить на высоких каблуках; остальные раскачивались и шатались при каждом шаге.

Поскольку им предстояло выйти на шоу нагишом – не считая туфель, – их раскрасили с головы до ног: от блестящего лака для ногтей до специальных румян для сосков. Им нельзя было садиться, нельзя было наклоняться. Хотя их согнали на крохотный закуток, им нельзя было также прикасаться друг к другу, а если кто-то потел под светом студийных прожекторов, к нему тут же кидался обозлённый гримёр, чтобы присыпать пудрой.

Похоже, этот мальчишка-гримёр нарочно поддерживал себя в состоянии перманентного раздражения. Припудривая вспотевшую женщину, он обзывал её самыми распоследними словами – причём не только её, но и тех, кто стоял поблизости, – недовольным, ворчливым голосом. У него при себе тоже был электрошок, как у надзирательниц в тюрьме, только немного поменьше размером, и если Сэмпл или кто-нибудь из её спутниц как-то особенно раздражала его и без того раздражительную натуру, он тут же хватался за свой агрегат и награждал ни в чём не повинную женщину ощутимым ударом – по тем местам, где красные отметины будут не видны в камеру. Похоже, производство программы «Невольничий телерынок Толстого Ари» строилось исключительно на запугивании и озлобленности всех и вся.

Как только надзирательницы передали партию заключённых с рук на руки взбудораженному и взъерошенному помощнику продюсера, женщинам сразу дали понять, что они здесь никто. Товар на продажу. Собственность Толстого Ари. Их раздели догола, быстренько сполоснули под душем, высушили волосы феном и провели в студию для пробы перед камерой. Собственно, никакой пробы и не было, им просто велели три раза пройтись туда-сюда по подиуму перед статичной камерой – голышом и без всякого макияжа. После чего Толстый Ари и его режиссёр небрежно просмотрели, что получилось, потратив на всё про всё едва ли больше пары минут. Наконец, Толстый Ари с досадой взмахнул рукой и направился к женщинам с таким видом, будто если на плёнке вышло что-то не то, это была целиком и полностью их вина.

– Ох, грехи мои тяжкие. Такое – в сегодняшнем шоу! Это мне в наказание, не иначе. Да лучше бы мне глаза выкололи раскалёнными иглами – лишь бы не видеть подобного безобразия. Бедные зрители в чём виноваты?! Но раз уж мой некомпетентный персонал не оставляет мне выбора… в общем, слушайте меня внимательно, пока не случилось непоправимое.

Толстый Ари развернулся и театральным жестом указал на длинный подиум, проходивший через всю съёмочную площадку:

– Вот ваш подиум. Ваше будущее. Которого может вообще не быть. Это ваша судьба. Место, где вас продадут или не продадут. И почтённая публика будет решать, кто вы – качественный и хороший товар или никчёмное барахло.

Толстый Ари передёрнул плечами, как бы давая понять, что на месте почтеннейшей публики он в ужас пришёл от такого товара.

– Вместе мы будем недолго, но я хочу, чтобы вы все твёрдо усвоили одну вещь. Не знаю, кто вы и откуда и как получилось, что оказались здесь. Но можете не сомневаться – мне это по барабану. Ваши душещипательные истории меня не колышут. То есть абсолютно. Вы для меня – никто. Просто товар. Надеюсь, нам всё понятно.

Толстый Ари внимательно оглядел женщин, чтобы убедиться, что его слушают очень внимательно. Впрочем, никто бы из них не решился – и Сэмпл в том числе – проявить хоть малейшие признаки невнимания. Оставшись довольным, Толстый Ари продолжил:

– Повторяю, вы – просто товар. На вас на каждой как бы висит ярлык «Продаётся». На каждую наклеена этикетка с артикулом, и вы все значитесь в каталоге наших товаров. Моя работа – продать вас всех. Ваша работа – продать себя. Для этого вы будете делать всё, что вам скажут. И очень стараться показать себя в выгодном свете, когда включатся камеры. Ваша цель – понравиться этим отбросам общества, так чтоб они, глядя на вас, исходили слюной и загорелись таким вожделением, что у них все задымилось бы, где положено. Вы должны сделать так, чтобы им захотелось расстаться с деньгами, заработанными тяжким трудом, – грохнуть на вас все свои сбережения, как будто им жить осталось всего один день, лишь бы только облапить своими жирными руками вашу иллюзорную плоть. У нас нет каких-то особых требований. Будьте желанными, чувственными, развязными, грязными и вульгарными. Всё, что угодно. Лишь бы вас купили. У товара, не проданного в первый раз, на «Невольничьем телерынке Толстого Ари» больше шансов не будет.

Толстый Ари являл собой скорее средиземноморский, нежели древнеегипетский тип. Его волосы и борода были такими длинными и запутанными, что в этом переплетении жирных локонов было никак невозможно понять, где кончается одно и начинается другое. В общем, весьма колоритный типаж. Было нетрудно представить, как он облапошивает крестоносцев, вытягивая из них золотишко, где-нибудь в Константинополе в двенадцатом веке, или поставляет шлюх и гашиш армейским чинам и солдатам в двадцатом. Толстый Ари был универсальным купцом-сутенёром-пронырой, разводящим лохов на деньги. Его тёмные, бесконечно расчётливые глаза внимательно оглядели женщин, и Сэмпл подумала, что он, должно быть, всегда был таким же, как сейчас, – в смысле, но всех своих жизнях.

– В нашем бизнесе есть и такие, кто считает, что если вас вдруг не купили, к этому следует отнестись философски.

Если вас не купили, в этом нет ничего личного. Но у меня на шоу все по-другому. У меня на шоу, если зрители вас не хотят, это личное. Очень личное. Я такое воспринимаю как личное оскорбление, а для вас это вообще чревато. У меня на шоу так: если кого-то не продали с первого раза, никакого сочувствия этому «кому-то» не будет. Никто не скажет ему или ей; «Ничего, может быть, в следующий раз повезёт». У меня на шоу, если кого-то не продали с первого раза, это значит только одно: унижение, боль и страдания, как душевные, так и физические. Надеюсь, вы это усвоили.

Женщины в страхе притихли, но Толстый Ари ждал иного ответа. Он выбрал одну – она стояла как раз рядом с Сэмпл – и угрожающе двинулся на неё. В своём алом с золотом кафтане он был похож на разъярённый галион, что несётся на всех парусах.

– Ну? Тебе всё понятно?

Та широко распахнула глаза, казалось, она сейчас просто умрёт от страха.

– Д-д-да.

Толстый Ари страдальчески закатил глаза:

– Вот на что мне приходится тратить своё драгоценное время. – Он повернулся к сопровождавшим его помощникам. – Ведите в гримёрную эти убожества. Сегодня будет не шоу, а кошмар. Катастрофа. Я уже чувствую. Нас ничто не спасёт. В общем, ведите их всех в гримёрную, и будем молиться, чтобы случилось чудо.

В гримёрной, собственно, и началась основная подготовка. Там, на съёмочной площадке, колдовали техножрецы: расставляли прожекторы и готовили камеры к вечерним съёмкам, – а главных участниц вечернего действа, то есть Сэмпл и остальных, провели в узкую длинную комнату, всю заставленную зеркалами, где был яркий свет, пахло кремами и пудрой, а гримёры носились туда-сюда, как заведённые. Там их всех причесали, накрасили лица, натёрли тела каким-то маслом, припудрили, оттенили латексной краской, сделали маникюр, педикюр и даже фигурно выстригли волосы на лобке. Все недостатки закрасили и устранили, вернее, замаскировали до полной невидимости. Периодически в гримёрную заходил Толстый Ари, чтобы лично проверить, как идут дела, и указать гримёрам, где и что надо подправить.

Сэмпл ощущала себя танцовщицей из варьете в Лас-Вегасе или из дорогого кабаре со стриптизом в Париже, скажем, из «Бешеной лошади», когда вот уже скоро твой выход на сцену, и все вокруг суетятся, и все за кулисами так и бурлит от волнения. Её уже как-то и не унижало, что она голая и беспомощная и её собираются выставить на продажу, как какую-то вещь. Она вдруг поймала себя на мысли, что в этом, пожалуй, есть даже повод для гордости: стать вещью, товаром, чтобы тобой восхищались, чтобы тебя хотели, – узнать, стоишь ты что-нибудь или нет, измерить свою настоящую цену в твёрдой валюте.

В отличие от тюрьмы здесь, на студии, женщинам не запрещали разговаривать, хотя говорили в основном гримёры и гримёрши. Один из гримёров, женоподобный мужчина по имени Рему, даже попробовал подбодрить своих подопечных, мол, чего вы трясётесь, девочки, все не так плохо, как кажется.

– На самом деле, если к этому делу подойти с умом, можно устроиться очень даже неплохо. Например, купит тебя какой-нибудь сексуально озабоченный старикашка на грани старческого маразма, и ты уже с первого дня станешь вертеть им, как хочешь, а старый козёл будет прыгать вокруг тебя, как козёл, прошу прощения за каламбур. Не пройдёт и недели, как он отпустит тебя на свободу, да ещё и прощения попросит за доставленные неудобства, после чего ты вольна идти, куда хочешь.

Одна из женщин с сомнением проговорила:

– Ага, а если тебе попадётся какой-нибудь психопат-извращенец, который будет по-всякому над тобой издеваться?

Рему тяжко вздохнул, всем своим видом давая понять, как его огорчило сие вопиющее проявление пессимизма.

– Ну, голубушка, всякое в жизни бывает. Я полагаю, если ты не хотела проблем и неясностей, как же тебя угораздило загреметь в тюрьму? Раньше надо было думать. А гарантий никто не даёт. Скажи спасибо, что это не старые времена, когда всё было гораздо жёстче. В Тёмные Века, ещё до того, как у нас появилось цветное телевидение, Толстяк продавал все. Слуг для дома, рабочих на каменоломни, огромных надсмотрщиков-нубийцев с хлыстами и плётками. В общем, всё, что угодно, – на выбор. А амбре тут такое стояло! Пот, секреции всякие, сперма и боги знают что ещё. По крайней мере когда он решил, что самое прибыльное – это аукцион сексуальных игрушек, хоть контингент стал приличный. Смирные, безобидные девочки, чистенькие, симпатичные. – Он закатил глаза. – Ну, если нету специальных заказов на особенные услуги. А то клиенты бывают разные, иногда очень странные попадаются.

Женщину с пессимистическим взглядом на жизнь эта речь отнюдь не ободрила, даже наоборот. Она ужасно разволновалась:

– Я не хочу быть ничьей сексуальной игрушкой.

Рему выразительно приподнял бровь:

– Сперва попробуй, голубушка, а потом говори.

– Но это ошибка. Я всего-то и сделала, что смошенничала с аудитом.

– При таком раскладе, девочка, всё закончится тем, что тебя не купят. И тогда – помоги тебе Небо. Ты же слышала, что сказал Толстяк. Он в самом деле такой. Жестокий и злобный. Ему притворяться не надо. Если кто-то не продаётся, он ужасно расстраивается. А когда он расстраивается, это страшно. – Рему взглянул на хронометр, что свисал с его воротника. – Но я не могу тут трепаться с вами весь день. Мне ещё надо сходить проверить, что они там сотворили с мальчиками.

В гримёрной уже прошёл слух, что на шоу будут не только женщины, что примерно в одно время с женщинами из тюрьмы в студию доставили дюжину молодых людей. Их готовили на продажу отдельно, так что женщины не могли даже взглянуть на мужчин, а мужчины – на женщин. У Сэмпл в голове не укладывалось, как же так: чтобы в Некрополисе, этом рассаднике этического и морального вырождения, проходила такая жестокая сегрегация разнополых рабов?! Впрочем, как говорится, в каждом месте свои завихрения.

Поскольку гримёры, что трудились над Сэмпл и остальными, были в основном женщины или геи, разговор то и дело возвращался к тому, что сейчас происходит в другой гримёрной, где готовили юношей. Гримёрша, специализировавшаяся на глазах, многозначительно подмигнула Сэмпл – она как раз подводила ей правое верхнее веко тонкой кисточкой с тушью.

– Работать с парнями гораздо забавнее, если ты понимаешь, о чём я. Особенно когда дело доходит до членов. Надо, чтобы они смотрелись достойно. Тут тоже есть свои хитрости, в смысле – гримёрные. То есть не то чтобы гримёрные…

– Ты шутишь?

– Не вертись, дорогая, а то ты все мне испортишь, а я столько трудилась. – Гримёрша взяла Сэмпл за подбородок и слегка запрокинула ей голову. – Толстый Ари знает, как наиболее выгодно подать свой товар. Так что мы кое-что с ними делаем, ну… перед самым их выходом… так, пустяки, чтобы слегка набухли. Не полная эрекция, нет, ничего… как бы это сказать? Ничего нарочитого. Только чтобы слегка увеличились, в смысле размера. Небольшая стимуляция, причём только руками, в самый последний момент. Но часто бывает, что кто-то долго раскачивается, а кто-то, наоборот, возбуждается слишком быстро, и тогда шефу приходится срочно менять очерёдность.

Близилось время трансляции, и возбуждение в студии нарастало. Поскольку женщин, предназначенных на продажу, отвели в отдельный загончик, их не особенно задевали вся эта суета, беготня и ор; главное, тихо стоять, и помалкивать, и не особенно трепыхаться, чтобы нигде ничего не смазать. Уже перед самым эфиром пришёл Толстый Ари в сопровождении издёрганных нервных помощников. Так сказать, для последней инспекции перед торгами. Причём заявился он уже раздражённым донельзя, так что двенадцать бывших заключённых – голых, но зато обработанных в лучшем стиле в смысле макияжа и ухода за телом – в полной мере ощутили на себе его ярость. Их согнали с огороженной площадки и выстроили в ряд. Толстый Ари прошёлся вдоль ряда испуганных женщин с угрюмой решимостью Наполеона, проводящего смотр войска перед Аустерлицем. Все девушки из кожи вон лезли, чтобы выглядеть желанными и привлекательными. Вдруг, к ужасу Сэмпл, Толстый Ари застыл перед ней как вкопанный. Он внимательно посмотрел на её лицо, а потом обернулся к ближайшему ассистенту:

– А это ещё что за хрень?

Ассистент озадаченно заморгал:

– Номер пятый по списку.

Толстый Ари скривился:

– Считать до пяти я умею. – Он схватил ассистента за волосы и придвинул его лицо почти вплотную к лицу Сэмпл, которой сейчас больше всего на свете хотелось провалиться сквозь землю, вернее, сначала сквозь пол, а потом – сквозь землю. Теперь Толстый Ари обращался к помощнику, словно к умственно отсталому ребёнку: – И что с ней не так?

Сэмпл даже не знала, кто из них больше перепугался: она или помощник. Его голос дрожал и срывался:

– У неё нет штрих-кода.

– Замечательно. У неё нет штрих-кода. Молодец, что заметил.

– Но мы это знали с самого начала.

– Кто это «мы»?

– Я думал, вы знали.

Толстый Ари отпустил ассистента.

– Лично я в первый раз слышу.

У помощника был такой вид, словно его злобно предали.

– Но на собрании сегодня утром…

Сэмпл думала, что Толстый Ари дошёл до предела ярости, что злиться сильнее уже нельзя, но оказалось, можно. При упоминании утреннего собрания он так разъярился, что аж побелел – только что пар из ушей не пошёл. Теперь даже Сэмпл поняла, что с Толстым Ари шутки плохи. Перечить этому дядьке – себе дороже. Он произнёс ледяным голосом:

– Я сказал, что в первый раз слышу об этом. Тебе понятно?

– Да. Прошу прощения.

– Так почему у неё нет штрих-кода?

– Она нездешняя. У неё нет штрих-кода.

– Тогда почему её не отмаркировали?

– Мы подумали, что так будет более экзотично.

– «Мы» – это ты?

– Да.

– Тебе нельзя думать. У тебя нет способностей к этому делу.

– Прошу прощения.

– Ты подумал, что это будет большая экзотика, чтобы у нас тут расхаживали всякие чужеземки без маркировки? Что наша почтённая публика, плебей немытый, возбудится на эту незарегистрированную блядищу?

– Ну, я бы сказал чуть иначе, но да, основная идея была такая.

– Тогда, может быть, ты мне расскажешь, что будет, когда начнутся торги и клиенты бросятся делать заявки по её штрих-коду?

– Они обнаружат, что у неё нет никакого штрих-кола.

– И что будет дальше?

Помощник понял, что его загнали в угол, и виновато пролепетал:

– Клиенты придут в замешательство.

– А что бывает, когда клиенты растеряны и сбиты с толку?

– Они перестают торговаться.

– А если они перестают торговаться?

– Торговля у нас не идёт.

– А если у нас не идёт торговля?

– Мы умираем мучительной смертью.

– Теперь ты понял, почему тебе просто противопоказано думать самостоятельно?

Помощник упорно смотрел на свои сандалии. Кажется, он молился, чтобы Толстый Ари переключил своё начальственное внимание с его скромной персоны на что-то другое, более достойное сего внимания. Но он молился не тем богам, потому что боги, к которым он мысленно обращался, его не услышали. Толстый Ари смотрел на него сверху вниз, яростно сверкая глазами. Сэмпл, кстати, заметила, что в окружении Толстого Ари не было ни одного человека не то что выше его, а хотя бы одного с ним роста.

– И что ты теперь будешь делать?

В эту ловушку ассистент не попался.

– Не знаю, шеф. Что я теперь буду делать?

– Ты отведёшь её к доктору М., и пусть он её отмаркирует. Причём бегом отведёшь.

Ассистент энергично закивал головой:

– Да, шеф. Уже бегу.

– Когда её отмаркируют, она сможет называться товаром уже на законных основаниях, а мы сможем назначить начальную цену. По цене их узнаете их.

Ассистент продолжал кивать, как заведённый:

– Не беспокойтесь. Сейчас мы её отмаркируем.

Когда слово «отмаркировать» прозвучало в первый раз, Сэмпл сразу насторожилась. Инстинкт самосохранения упорно подсказывал, что надо немедленно что-то делать. Когда же это кошмарное слою прозвучало в третий раз, Сэмпл проговорила, не думая:

– Меня нельзя маркировать. А то мне придётся заново создавать все тело.

Толстый Ари даже и не взглянул в её сторону:

– Заткнись.

Помощник нахмурился:

– Даже если её отмаркируют прямо сейчас, она всё равно будет, как пьяная, после наркоза. До начала эфира она не отойдёт.

– Ну так пусть маркируют без наркоза.

– Нет! – закричала Сэмпл.

На этот раз Толстый Ари всё-таки соизволил взглянуть на неё:

– А ты заткнись. Ты здесь вообще ничего не решаешь.

– Я не дамся маркироваться!

Похоже, даже помощник был на её стороне:

– Если без анестезии – это уже штрафная маркировка.

Толстый Ари повернулся к нему:

– И что?

– У нас нет полномочий на карательные действия. Мы не можем так просто взять и выжечь ей клеймо без наркоза.

Толстый Ари опасно прищурился:

– Когда до эфира остаётся всего два часа, я могу все.

– Может так получиться, что она всё равно не сможет выйти на подиум.

– Но она ведь будет в сознании? Закуём её в цепи, вытащим волоком – представим как покорный объект для садистских игрищ.

При словах «выжечь клеймо» сердце у Сэмпл упало. Она не придумала ничего умнее, чем сыграть истеричную рабыню. Она бухнулась на колени, схватила Толстого Ари за полу кафтана и закричала дурным голосом:

– Не надо жечь мне клеймо! Так нельзя! Я же вам не какой-нибудь бычок!

Впрочем, Толстый Ари остался равнодушным к её надрывным, истошным воплям. Он резко вырвал у Сэмпл полу кафтана, в которую та вцепилась, казалось бы, мёртвой хваткой.

– Позовите охрану. Если будет орать, вставьте кляп.

– Но для штрафной маркировки нужны соответствующие бумаги. Если без документов, у доктора могут быть крупные неприятности. Он вряд ли возьмётся.

– Тогда напомните доктору Менгеле, что он остался мне должен за два последних комплекта близнецов.

* * *

– Медосмотр – обязательная процедура для всех форм жизни, которых мы принимаем к себе на борт. Такое правило. И оно не обсуждается.

Джим расправил плечи и выпрямился в полный рост. Пока что последнее слово всегда оставалось за этими глазастыми недомерками, и его это порядком достало. Пора заявить о своих правах. Джим не знал, сможет ли он напугать или хотя бы смутить этих тщедушных уродцев своим ростом и массой, но попробовать стоило. Тем более что других козырей у него не было.

– Обсудить можно все, – сказал он. – При желании.

Пришелец, который говорил густым прокуренным басом а-ля Хэмфри Богарт[19], и пришелец, который медик, стояли плечом к плечу в луче света. Просто стояли, и все – они не попятились и не двинулись к Джиму. Они смотрели на него своими огромными загадочными глазами, но испуганными не выглядели ни разу.

– Примерно такого ответа и следовало ожидать от землянина.

– Да неужели?

Пришелец, который Богарт, затянулся несуществующей сигаретой.

– Он прав, приятель, вы – прирождённые смутьяны. Иными словами, ходячий геморрой.

– Да неужели?

– Это повторное заявление даст все основания предположить, что дальше пойдут угрозы.

Хотя Джим ни за что бы в этом не признался, пришелец-доктор был абсолютно нрав. Он уже прикидывал свои шансы. Вряд ли эти худосочные эмбрионы окажут достойное сопротивление, если дело дойдёт до драки. Катастрофа НЛО в Росуэлле показала, что пришельцы – отнюдь не бессмертные боги. Там по всему чайному полю валялись исковерканные тела, в большинстве своём – мёртвые, правильно? Значит, их можно ранить, можно убить. Но у них наверняка есть какие-то хитрые штуки, типа как в научно-фантастических книжках. Невидимые силовые поля, скрытое смертоносное излучение. Против такого простая атака «в лоб» не сработает. Тем более что Джим уже видел, на что способна эта глазастая мелкота – достопамятный трюк с бутыльком, когда пришелец сначала поставил его на воздух, а потом заставил исчезнуть одной силой воли. Надо думать, они умеют не только бутылки телепортировать. Джим рассудил, что не стоит пока изображать из себя разъярённого Джона Уэйна[20], скорого на расправу, и попробовал продолжить мирные переговоры, взывая к инопланетному разуму:

– Если строго придерживаться выбранной терминологии, то я никакая не форма жизни. Скорее метафизическая сущность. Поскольку я уже умер.

– Ты здесь, следовательно, ты существуешь. А если ты существуешь, ты должен пройти обязательный медосмотр.

Джиму очень хотелось, чтобы эти чёртовы пришельцы хотя бы глазами моргали, пусть даже изредка. Но они просто таращились на него, да ещё и Декарта перефразировали, уроды. Вообще-то такая манера была у Дока Холлидея, и Джим подумал, что они, возможно, позаимствовали эту идею именно у него. У него было стойкое ощущение, что эта двое при всей своей внешней невозмутимости активно общаются между собой с помощью телепатии и при этом смеются над ним по-своему, по-инопланетному.

– Да, все правильно, я здесь, но это ещё не даёт вам права проводить надо мной всякие эксперименты. Я это к тому, что ведь всякое может случиться.

– Так тем интереснее. Мы проводим эксперименты и смотрим, что будет. Собственно, в этом и смысл всякого эксперимента, правильно?

– Да, наверное, за одним исключением…

– За каким исключением?

Джим вдруг задумался: а что они, собственно, собой представляют, эти пришельцы? Тут есть два варианта: либо они «законные» обитатели загробного мира, либо они вторглись в это пространство так же бесцеремонно, как и на Землю. Джим решил не гадать, а спросить прямо:

– Насколько я понимаю, вы тоже мёртвые, да?

По лицам пришельцев было никак невозможно понять, как они отнеслись к данному заявлению, но что-то подсказывало Джиму, что его проницательное замечание не произвело на них ни малейшего впечатления.

– Нет, мы не мёртвые.

Пришелец, который Богарт, добавил:

– Уж поверь нам на слово, Джим. Мы очень даже живые. И сейчас мы тебя осмотрим. Причём очень тщательно. Даже в задний проход залезем.

Джим мог бы поклясться, что пришелец, который медик, чуток скривился.

– Образно выражаясь.

– Тогда что вы делаете в нашем, в смысле – для людей, загробном мире?

– Наша миссия: поиск новых форм жизни и новых цивилизаций. По всей Вселенной.

– Вот только не надо мне парить. Ещё и «Star Trek» приплели.

– Ты узнал?

– Я же не идиот.

Пришелец-медик развёл руками, как бы давая понять, что он давно разуверился в людях. В смысле – в землянах.

– Вас не поймёшь. Иногда такие чертовски умные – это что-то, а иногда проявляете поразительный идиотизм. Причём заранее никогда не знаешь.

Джим нахмурился:

– Так вы поэтому не приземляетесь на лужайке у Белого дома и не говорите: «Отведите нас к вашему президенту»?

Пришелец, который Богарт, тоже вставил своё веское слово:

– Слушай, друг, это была ваша идея. Ложь и обман – это от вас всё идёт, не от нас. Думаешь, нам приятно, что само наше существование отрицают, обзывая нас то скоплением болотного газа, то птичьей стаей, то неуправляемыми аэростатами? Мы были готовы выступить на шоу у Эда Салливана или в «Лицом к стране» и открыто явить себя миру. У нас даже был свой человек у Уильяма Морриса, но Гувер поднял такой кипеж, что Трумен наложил вето на весь проект. Это была их идея – привлечь нас к своим секретным операциям в Зоне 51. Что-то вроде межпланетной пятой колонны. Дабы мы поставляли местному населению лучевое оружие. Прямиком в Пентагон, с чёрного хода. Они говорили: пока нам надо скрываться; если земляне получат неопровержимое доказательство, что где-то ещё во вселенной существует разумная жизнь, тут такое начнётся… типа все встанут на уши, арабы, евреи-хасиды, Библейский Пояс… да и Папа бы не одобрил, пока не нашёл бы очень уважительную причину, почему Господь Бог не поставил его в известность о нас. Кеннеди, кстати, отнёсся к нам с пониманием, и что с ним стало?! Знаешь, кое-кто даже пытался навесить это убийство на нас.

Джим поднял руку:

– Погоди-ка минуточку. Ты это серьёзно… ну, что в Агентстве Уильяма Морриса про вас знали[21]?

Пришелец кивнул:

– На месяц как минимум раньше, чем в ФБР.

– И вы собирались выступить на шоу Эда Салливана?

– Ну, Элвиса с «Битлами» они раскрутили, а мы чем хуже?

Джим уныло покачал головой:

– А вот у меня с ними как-то не сложилось.

Пришелец, который медик, небрежно махнул рукой:

– Это всё потому, что тебе надо было изображать из себя вздорного, наглого бунтаря, к тому же крепко подсевшего на наркоту. Я в том смысле, тебя же предупреждали, верно?

Джим понял, что он ничего не добился.

– Но я не из тех, кого вы похищаете в чистом поле для своих экспериментов.

– Мы уже в курсе. Ты поднялся на борт без приглашения и по собственной доброй воле.

– Ну так высадите меня в ближайшем удобном месте, и мы тихо-мирно расстанемся.

Пришелец, который медик, покачал головой:

– Боюсь, уже поздно высаживаться.

– Я, кстати, легко могу отрубить эктоплазмой ваш плазменный двигатель.

Хотя у пришельца, который медик, не было рта, Джим мог бы поклясться, что тот усмехнулся.

– У нас нет плазменных двигателей. Это тоже «Star Trek».Ну и кто кому парит?

Поскольку в глазах пришельцев не было ни зрачков, ни радужной оболочки, было никак невозможно понять, куда именно они смотрят, но Джима не покидало стойкое ощущение, что они оторвали взгляд от его лица и смотрят теперь мимо него, в темноту. А через пару секунд, как бы в подтверждение своей догадки, Джим услышал топот маленьких ножек. Как минимум дюжины маленьких ножек. И они приближались.

* * *

Сэмпл не могла припомнить ни единого случая, когда ей было так страшно. Её усадили в кресло, мало чем отличавшееся от зубоврачебного, разве что специальными приспособлениями для «фиксации пациента», обтянутыми простёганной тканью, чтобы нигде ничего, не дай бог, не натёрло. Ни один зубной врач не стал бы прикручивать руки Сэмпл к подлокотникам кресла, причём и в локтях, и в запястьях. Ни один зубной врач не привязал бы её к верхней части кресла тугим ремнём поперёк живота и двумя дополнительными ремнями, которые перекрещивались на груди и не давали ей пошевелиться. Ни один зубной врач не стал бы крепить её ноги к специальной подставке при помощи стальных браслетов – чтобы она не брыкалась в процессе, и ни один зубной врач не надел бы ей на голову стальной зажим и не сунул бы в рот резиновый кляп. Сэмпл никогда в жизни не чувствовала себя такой беспомощной. В этой маленькой комнате всё было устроено, как о самом обыкновенном медицинском кабинете: яркий свет, идеальная чистота, вся мебель – белый пластик и сияющая нержавеющая сталь, шкафы со стеклянными дверцами. И к дядьке, который здесь всем заправлял, обращались «доктор». Только вот операцию, которую этот так называемый доктор собирался сейчас сотворить над Сэмпл, нельзя было определить иначе чем изуверскую пытку.

Будь Сэмпл другим человеком, сохранись у неё хоть чуть-чуть чувство вины, которое при разделении сестёр полностью отошло Эйми, она могла бы использовать время, проведённое в мучительном ожидании самого худшего, с некоторой даже пользой для себя. Например, посвятить его душеспасительным размышлениям и раскаяться в том, что она причинила другим столько боли – только ради забавы, чтобы развеять скуку, что не имеет вообще никаких оправданий. В Некрополисе хоть были законы, пусть даже и созданные патологическими извращенцами; а Толстый Ари просто делал свой бизнес. И её сейчас будут мучить вовсе не потому, что кому-то хочется поразвлечься её мучениями, как она сама развлекалась, подвергая изощрённым пыткам несчастных Эйминых ангелочков и херувимов, а также бродячих духов, имевших неосторожность попасться ей в лапы. Выходит, Сэмпл ничем не лучше – а то и хуже – этого доктора Менгеле.

Но Сэмпл была женщиной жёсткой, безжалостной и к покаянию отнюдь не склонной. Даже если бы у неё не было кляпа во рту, она всё равно бы не стала стенать и клясться, что она осознала, готова искупить и больше так делать не будет. Если бы у неё не было кляпа во рту, она бы истошно орала и крыла всех матом: этого «доброго доктора» и его ассистента, Толстого Ари, копов, арестовавших её у бара, и всех остальных, так или иначе причастных к тому, что она оказалась здесь, в этом мудацком Некрополисе, где царит полное вырождение, а ей грозит боль. При всей безнадёжности своего положения, Сэмпл не сдавалась: дёргаться не получалось, но она напрягала мышцы и сердито вгрызалась зубами в жёсткий резиновый кляп. Когда настанет самый страшный момент, она не дрогнет. Она ни за что не доставит своим мучителям этого удовольствия. Обломитесь, ребята.

Однако страшный момент все откладывался и откладывался. Добрый доктор уже проявлял признаки раздражения. Он то и дело сердито поглядывал на своего ассистента, который скрючился над гудящим компьютером. Из компьютера били струйки пара – надо думать, крепления на стыках его микротруб были хлипкие.

– Какого чёрта ты там копаешься? Это же самая обыкновенная маркировка. А ты уже полчаса возишься.

– Да эти придурки из Городского архива… всего-то и нужно, что выписать номерной бланк, а они целое представление устроили.

– Она нужна Толстому Ари ещё до начала эфира.

Ассистент принялся лихорадочно тюкать по клавиатуре:

– А то я не знаю.

– А через двадцать минут у меня пациент по записи.

– Я знаю, доктор.

– Вот и давай пошевеливайся.

Сэмпл скосила глаза и попыталась повернуть голову, но стальной зажим с пластинами на висках держал крепко. Осуждённый в ожидании исполнения приговора всегда надеется на чудо. Вот и у Сэмпл забрезжила слабенькая надежда, что, если будет большая задержка, Толстый Ари решит, что она, Сэмпл, ему уже не нужна, и маркировку отменят. Впрочем, она была реалисткой и в глубине души знала, что этого никогда не будет. Если она не «успеет» на шоу, её все равно отмаркируют – просто так, чтобы жизнь мёдом не казалась, – и придержат до следующего эфира. Когда Сэмпл сюда привели, она успела как следует рассмотреть этого дядьку, которого все называют доктором, и поняла, что он не просто садист, а садист скрупулёзный. Садист-педант. Стремящийся к совершенству в своём садизме, который он культивировал и оттачивал, надо думать, не один жизненный срок.

Она также заметила, что добрый доктор, как и Толстый Ари, одевался отнюдь не в стиле всеобщего карнавального действа под названием «Ночь на Великом Ниле». На нём был белый врачебный халат, а под халатом – весьма элегантный, в тонкую полоску, ультраконсервативные костюм-тройка в стиле тридцатых годов. Волосы он зачёсывал назад и густо смазывал бриолином, ногти содержал в идеальном порядке – явно ходил к маникюрше не реже раза в неделю. Его чёрные полуботинки были начищены до зеркального блеска, а накрахмаленный воротничок сверкал ослепительной белизной. Элегантная внешность доктора и его почти патологическая аккуратность повергли Сэмпл в тихий ужас. Ей почему-то казалось, что при подобном раскладе её положение из категории «хуже уже не бывает» автоматически перемешается в категорию «полный пиздец», хотя ей было бы затруднительно объяснить, почему у неё вдруг возникло такое чувство. Прошло ещё минут пять, и ассистент с победным видом оторвался от своего компьютера:

– Все, номер нам дали, доктор.

– Не прошло и полугода. Матрица разогрелась?

Ассистент кивнул:

– Уже давно.

– Тогда устанавливай код, и давай уже приступать.

Сэмпл почувствовала запах раскалённого металла, и внутри у неё всё оборвалось. Несмотря на свою решимость держаться стойко, она почувствовала, что её сейчас вырвет.

– Маркировка готова, доктор. Уже вынимаю из нагревателя.

Доктор вступил в ограниченное поле зрение Сэмпл и наклонился над ней, обдай её запахом дорогого одеколона и мятного освежителя дыхания. Он слегка ущипнул кожу у неё на лбу своими бледными пальцами, обработанными антисептиком, и проговорил, обращаясь к ассистенту:

– Должно получиться, как надо: чёткий, хороший оттиск. Проблем вроде бы не предвидится.

Но не успел он закончить фразу, как вдруг компьютер, из-за которого только что встал ассистент, зашипел, испустил струю пара и издал пронзительный гудок. Сэмпл не видела ассистента, но в его голосе явственно слышался благоговейный страх.

– Вызов от самого господина Анубиса.

Доктор лишь раздражённо скривился:

– Давненько Фюрер не прерывал меня за работой. Чем, интересно, обязаны такой чести?

Благоговейный страх в голосе ассистента сменился страхом обыкновенным, иначе говоря, судя по голосу, ассистент был напуган до полусмерти.

– Умоляю вас, доктор, у нас могут быть неприятности, если кто-то услышит, как вы его называете.

Но доктор только небрежно махнул рукой:

– Не волнуйся. Здесь нет подслушивающих устройств. В этом смысле я все проверил, когда наш песьеголовый простак пригласил меня поселиться в этом нелепом городе. Кстати, я здесь периодически все проверяю на наличие всяких «жучков». И дело не только в нём. Мне вообще следует быть осторожным, а то тут много желающих украсть мои изобретения. – Доктор подошёл к компьютеру, нажал на какую-то клавишу и проговорил с уважением в голосе, но всё же несколько панибратским тоном: – Мой господин Анубис. Приятно вас слышать. Давненько мы с вами не общались.

Голос Анубиса был неестественным и огромным, если так можно сказать о голосе. Он заполнял собой все пространство и, казалось, вбирал и себя самый воздух, так что у тех, кому «посчастливилось» его слышать, нередко случался приступ клаустрофобии вкупе с лёгким удушьем.

– Чужестранку уже отмаркировали?

Сэмпл тяжело сглотнула. Теперь и сам Анубис решил поучаствовать в её унижении. Доктор быстро проговорил:

– Ещё нет, мой господин. Там была задержка с бумагами. Но мы сейчас быстро все сделаем.

Голос Анубиса снова сотряс пространство:

– Не надо ничего делать.

Доктор моргнул:

– Не надо?

– Да, я сказал: не надо. У нас что, связь плохая? Или я недостаточно ясно выражаюсь?

– Нет, мой господин. Вы выражаетесь ясно.

Сэмпл не верила своим ушам. Случилось чудо. Она избежала кошмарной участи. Её отчаянная надежда сбылась. Отныне и впредь она никогда не позволит холодному разуму заглушить голос надежды.

– Пусть её приведут ко мне.

В голосе доктора слышалось чуть ли не разочарование.

– Без маркировки?

– Без маркировки и без клейма.

– Сейчас все сделаем.

– Да уж, давайте быстрее.

– Было приятно с вами пообщаться, мой господин. Обязательно загляните ко мне при случае, хочу показать вам свою работу.

Но Анубис уже отключился. Стало быть, он велел, чтобы Сэмпл привели к нему. Интересно, что это значит: спасение или просто отсрочка? Да, маркировки она избежала, но кто знает, что ждёт её в будущем – может, что и похуже? Даже задуматься страшно. Вот и не надо задумываться, сказала себе Сэмпл. Не забивай себе голову всякими домыслами, а то накрутишь себя до полуобморочного состояния. Просто скажи спасибо, что не прижгли лоб калёным железом. В принципе, это был очень правильный подход, вот только недумать про песьеголового бога – вернее, про этого клинического маньяка, взявшего себе облик древнеегипетского божества с головой шакала, – было никак невозможно, поскольку его многочисленные изображении были повсюду. На изображения Сэмпл уже насмотрелась до тошноты, а теперь ещё и услышала голос. Интересно, он всегда так разговаривает? Даже когда вы с ним находитесь в одной комнате? Оставалось только надеяться, что голос был смоделирован на специальной аудиоаппаратуре, как рёв Тарзана в старых фильмах с Джонни Вейсмюллером. Сэмпл где-то читала, что крик Тарзана получили простым наложением голоса ревущего самца африканского слона, рычащего льва и поющего йодлем ковбоя. Так и голос Анубиса вполне мог быть смикширован в равных долях из голосов Бенито Муссолини, Джеймса Эрла Джонса[22] и позднего Элвиса Пресли на пике крещендо в «Мосте над бурными водами».

Ассистент уже отвязывал Сэмпл от кресла. Когда Анубис отключился, доктор вышел из кабинета, весь из себя раздражённый и злой: мало того, что Анубис выговорил ему при посторонних, так его ещё и лишили возможности причинить боль ближнему. Отстёгивая ремни, что держали Сэмпл, ассистент подозрительно оглядел комнату, словно не верил категорическим заявлениям доктора, что здесь нет никаких подслушивающих устройств. Он вытащил кляп изо рта Сэмпл и улыбнулся ей откровенно фальшивой улыбкой:

– Это большая честь, если тебя призывает Анубис.

Сэмпл принялась растирать затёкшую щеку. У неё не было желания вести светские беседы.

– Хочешь, местами с тобой поменяемся? Лично выразишь своё восхищение Большому Боссу.

Ассистент посмотрел на неё этак печально:

– Ты осторожнее. Они все слышат.

Сэмпл была совершенно не в настроении.

– А не пошёл бы ты в жопу, любезный. Ты же только что собирался меня прижечь раскалённым железом.

– У меня просто такая работа. Лично против тебя я ничего не имею.

– Все вы так говорите. И не надо рассказывать мне о своей тяжкой жизни, ладно? В данный конкретный момент мне вообще до пизды, слышат меня или нет. А если слышат, пусть слушают. Мне едва не прижгли лоб калёным железом. Чего мне ещё-то бояться? Какого хрена они со мной сделают?

Несмотря на всю свою браваду, про себя Сэмпл задавалась тем же вопросом. Какого хрена они с ней сделают? Пока что это её приключение представляло собой малоприятный коктейль из Вольтера и маркиза Де Сада. Она знала, как выглядит Анубис и какой у него голос. Она видела созданный им город, причём самые что ни на есть неприглядные его стороны. Вся исходная информация однозначно указывала на то, что и в дальнейшем ничего хорошего не предвидится.

Когда Сэмпл встала с кресла, в кабинет вернулся доктор Менгеле. Он злобно взглянул на неё. Выходит, он тоже был из той породы людей, кто совсем не умеет проигрывать.

– Ну что, всё-таки ты от меня ушла?

Сэмпл одарила его лучезарной улыбкой:

– Ну, ничего, док. Может быть, в следующий раз вам повезёт больше.

Доктор тоже улыбнулся. Но его взгляд оставался холодным и жёстким. Как арктический лёд.

– В следующий раз – обязательно. Мы ещё встретимся. Можешь не сомневаться.

* * *

Свет померк до приглушённого голубого сияния, и Джим обнаружил, что его окружают двенадцать – пятнадцать мелких пришельцев – мелких даже по сравнению с медиком и тем, первым, который Богарт, – росточком не выше двух с половиной футов. Они льнули к его ногам, словно стайка пытливых и дружелюбных детишек, а сознание захлестнуло приятное чувство, даже какое-то приторное в своей приятности. Словно ему в мозги залили сладкий тягучий сироп. Кое-кто из этой мелкоты пытался взять Джима за руку; другие щупали его хлопчатобумажную рубаху и кожаные штаны. Джим попытался их отогнать, просто шикнув на них, типа, брысь, мелочь пузатая. Руки прочь.

– Эй, со штанами, пожалуйста, поосторожнее. Мы с ними столько всего пережили вместе, и теперь они стали вроде символа меня.

Но маленькие пришельцы его не слушали. То есть не отгонялись. Похоже, им не было дела до символов Джима. Они продолжали хвататься и радостно щебетать, издавая какие-то странные звуки – нечто среднее между повизгиванием разыгравшегося щенка и писком только что вылупившегося птенца, – а приятное чувство стало совсем уже сахарным. Всё, что Джим делал и говорил, они принимали как весёлую детскую игру. Джим, однако, заметил, что при этом они медленно, но верно увлекают его в нужном направлении. И ещё он заметил – вернее, почувствовал, – что он здесь не один с этими маленькими и глазастыми. Рядом присутствовал кто-то ещё, кто-то невидимый, кто наблюдал, но сам не показывался – кто-то древний, недобрый, холодный и очень опасный. Каждый раз, как Джим пытался его разглядеть, мелкие пришельцы разворачивали его в другую сторону, и этот таинственный «кто-то ещё» оказывался за пределами поля зрения, умело пользуясь зыбким, неверным, галлюциногенным свечением, ловко скрывая себя. Джим так и не смог разглядеть, кто это был или что это было. Осталось лишь смутное впечатление чего-то совсем уже нечеловеческого: продолговатая голова, вроде лошадиной, длинные угловатые руки и зловещие паучьи движения. В голове почему-то вертелось слово «богомол», и это слово наполняло его непонятной тревогой. Правое полушарие мозга разнервничалось не на шутку.

– Не доверяй этим тварям. Говорю тебе. Им нельзя доверять. Представь ситуацию. Если бы был беспринципным, бессовестным и донельзя уродливым существом из другой галактики, с осьминожьими щупальцами и прозрачным мозгом, и тебе надо было вселить в представителей космической расы, которую ты собираешься злобно завоевать, ложное ощущение безопасности, что бы ты сделал?

Левое полушарие на секунду задумалось.

– Я бы замаскировался.

– И как бы ты замаскировался?

Левое полушарие снова задумалось.

– Я бы замаскировался в детёныша той космической расы, которую собираюсь злобно завоевать.

Правое полушарие поздравило левое за проявленную сообразительность.

– Вот именно. Большие глаза, хрупкое телосложение, огромная голова. Такие вроде бы безобидные существа, беззащитные, слабые – так и хочется их пожалеть, обогреть, защитить. Такая эмбриональная приманка. А приманки, как всем известно, бывают в ловушках.

У левого полушария созрел вопрос:

– Кто же тогда этот «богомол»?

Ответ правого полушария не понравился и ему самому: – Боюсь, это как раз и есть тот самый беспринципный, бессовестный и уродливый.

Полушария благополучно воссоединились, придя к соглашению, что теперь Джим не купится на уловки пришельцев. К несчастью, вся проделанная умственная работа пошла насмарку, едва Джим увидел стол. Этот стол был совсем не похож на привычный операционный, но его назначение было вполне очевидным. Стол был белым и круглым, с откидными вспомогательными столиками с разложенными на них инструментами и какими-то непонятными консолями и кронштейнами, которые, видимо, использовались в качестве миниатюрных подъёмных кранов. Все инструменты пришельцев были сделаны из блестящего, синего, как сапфир, металла. Своими странными обтекаемыми очертаниями они напоминали видения из пластических кошмаров Генри Мора, но их назначение, опять же, было более чем очевидным. Все они предназначались для зондирования, проникновения и вживления в плоть несчастных землян, коварно похищенных инопланетными существами, беспринципными, бессовестными и так далее. В общем, Джим понял, что его здесь держат за идиота. Он замер на месте.

– Ладно, ребята, спасибо большое, но мне пора выходить.

Он огляделся в поисках первого пришельца, который Богарт, но того нигде не было. Кто-то из мелкоты взял его за руку, но Джим резко её выдернул.

– В общем, так, дорогие мои. Меня зовут Джеймс Дуглас Моррисон, и вот что я вам скажу: поигрались – и хватит. На этот ваш стол я не лягу. Ни разу. Я, видите ли, не люблю медицину вообще и врачей в частности, кроме тех, кто выписывает рецепты на наркоту. Честное слово, ребята. Мистер Как-его-там восходит[23].

Мелкие пришельцы попятились. Выходит, с ними надо пожестче. Стоило рявкнуть – и они сразу же стушевались, что, собственно, Джиму и требовалось. Но тут он заметил одного из пришельцев повыше, и этот пришелец никуда не пятился и пятиться явно не собирался. Наоборот. Он пошёл прямо на Джима, целясь в него из какой-то штуковины, подозрительно похожей на оружие. Когда пришелец заговорил, Джим понял, что это был Богарт.

– На самом деле мне очень не хочется этого делать, друг мой, но ты сам напросился. Раз по-хорошему не хочешь, придётся применить силу.

* * *

Вскоре после того, как Сэмпл отделилась от Эйми, у неё развилась подсознательная и где-то даже маниакальная привычка подражать во всём героиням старых фильмов Джоан Коллинз. Очевидно, причиной тому было желание Сэмпл противопоставить себя бесхарактерной блондинистой непорочности Эйми. Всё началось ещё до разделения, когда Сэмпл трудилась над разработкой своего нового физического облика. Она тщательно изучила все фильмы Коллинз, начав с «Династии» и продвигаясь назад, к самым первым её ролям в низкобюджетных британских фильмах о трудных подростках типа «Только хорошие парни умирают молодыми». А сразу после разделения, когда Сэмпл в первый раз оказалась сама по себе и поэтому растерялась и даже слегка испугалась, она вдруг поймала себя на том, что фильмы Коллинз помогают ей преодолевать страх и неуверенность. Она строила свою новую жизнь, ориентируясь исключительно на героинь Коллинз, как будто актриса была ей «приёмной» сестрой или невидимой подругой, всегда готовой помочь добрым советом. Разумеется, Сэмпл, как человеку самостоятельному и строптивому, такой расклад очень не нравился; в конце концов, она всё же избавилась от этой дурацкой привычки – ценой немалых усилий, кстати, – и никогда никому не признавалась в своей маленькой слабости. Но теперь, когда Сэмпл привели в Тронный Зал Анубиса, былое стремление искать совета у Джоан Коллинз вновь заявило о себе со страшной силой; должно быть, вследствие затяжного стресса, появившегося в связи с её пребыванием в Некрополисе. Но как бы там ни было, едва Сэмпл вошла в Тронный Зал, она, сама того не желая, прониклась мыслью, что попала на съёмки «Земли фараонов».

Если Некрополис производил впечатление города обветшалого, замызганного и запушенного, то дворец Анубиса поражал царственным до нелепого великолепием. В цветовом оформлении Тронного Зала преобладали золото и бирюза, а размер помещения поражал своими эпическими пропорциями. Насколько Сэмпл поняла, Тронный Зал использовался Анубисом для приёма гостей и просителей из его же подданных, и понятно, что в присутствии царя и бога всякий, кто не царь и не бог, должен чувствовать себя подавленным и сокрушённым величием своего господина, но этот зал был размером с две баскетбольных площадки, его разделяли два ряда массивных колонн, а высота потолка достигала как минимум сорока футов. Стены были украшены фресками с изображением богов и демонов, причём сюжеты всех фресок однозначно подчёркивали главенствующее положение Анубиса в местном пантеоне: он, разумеется, был самый умный, самый красивый и самый сексуальный.

Непосредственно перед входом в Тронный Зал с Сэмпл провели небольшой инструктаж. Ей сказали, что в зал она пойдёт через золочёные двойные двери, прямо напротив трона. Как вновь прибывшей, ей надо будет спуститься по широкой лестнице, что начинается прямо от двери и ведёт вниз, непосредственно к трону – то есть до трона ещё остаётся ярдов пятьдесят, не меньше. Её строго-настрого предупредили, что начинать спускаться можно только тогда, когда Анубис так или иначе даст ей понять, что подзывает к себе. Может быть, все это и произвело бы на Сэмпл глубокое впечатление и даже внушило бы ей благоговейный страх, но она давно убедила себя в собственной исключительности, так что любые потуги на проявление чужой исключительности на неё не действовали.

Подготовка к встрече с Анубисом была ещё более тщательной и усердной, чем в студии Толстого Ари. Конечно, приятно, когда столько народу занимается твоим внешним видом – скачут вокруг тебя, только что не облизывают, – но не дважды же в день! Впрочем, «конечный продукт» получился и вправду роскошным. Глядя на себя в зеркало. Сэмпл подумала, что ради такого можно было и пострадать. Она примерно представляла, что уготовил ей этот маньяк с головой шакала, но какие бы мерзости он для неё ни припас, по крайней мере оные мерзости будут твориться в роскоши. Сэмпл рассудила, что, похоже, ей всё-таки повезло. Может быть, здесь, на своём участке загробного мира, Анубис и представляется богом, сокрушающим всех и вся своей мощью, как взбесившийся паровой каток, но Сэмпл уже поняла, что в глубине души это был робкий, закомплексованный и не уверенный в себе человек, который таким вот образом пытался поднять самооценку и отплатить за все унижения и обиды досмертной жизни. В общем, типичный мужик из породы затюканных неудачников. А уж как управлять мужиками, Сэмпл знала прекрасно. Дайте время, и этот Анубис сделает всё, что она ему скажет.

Первым делом с Сэмпл смыли всю студийную краску-замазку и стёрли с лица макияж. Очевидно, что было нормально для телешоу Толстого Ари, никак не годилось для дворцовых покоев самого бога-правителя. Сказать, что здешние визажисты были искуснее, чем гримёры на студии Толстого Ари, – это вообще ничего не сказать. Всё равно что сравнить бельгийских кружевниц с нью-йоркскими портнихами. Прислужницы во дворце Анубиса работали в благоговейном молчании, словно ткали гобелен из Байё [24] или трудились над миниатюрами в священных книгах. Если бы Сэмпл могла выбирать, она предпочла бы фривольную и язвительную болтовню студийной гримёрной, но её мнения никто не спрашивал, так что ей приходилось мириться с этой суровой тишиной. Впрочем, она не могла бы пожаловаться на результаты работы дворцовых прислужниц. Если на студии Толстого Ари её превратили в распутницу, доступную любому, кто платит деньги, то здесь, во дворце Анубиса, из неё творили настоящий шедевр – образчик изысканности и вкуса.

Когда визажистки закончили, их сменили костюмерши – или как это называется во дворцах? В общем, ответственные за наряды и украшения. Костюм, в который они обрядили Сэмпл, был достаточно скромным: та же стандартная юбка с запахом, хотя ткань была качеством явно повыше, чем всё, что Сэмпл видела прежде, и «летящая» накидка с огромными подкладными плечами и узором из причудливо переплетённых соколиных крыльев, расшитых красным, зелёным и золотистым шёлком с металлическим отливом. Надо сказать, что и качество ткани, и безупречный крой произвели впечатление на Сэмпл. При каждом движении вышивка на накидке поблёскивала и будто струилась, словно горячая кожа волшебной змеи из текучего расплавленного металла.

Непосредственно перед тем как идти к Анубису, Сэмпл разъяснили, что надо делать, когда ты в первый раз предстаёшь перед сиятельным господином. Причём инструктаж проводила сама Зиппора, старшая наложница Анубиса, – женщина в самом соку, вылитая Катрин Денёв в пору зрелости, – управлявшая сералем божественного владыки железной рукой Маргарет Тэтчер загробного мира. Её короткая лекция представляла собой очень формальную и где-то даже теологическую речь – как, собственно, и должно быть, когда приходится иметь дело с богом. Однако в конце, когда Зиппора ещё раз подчеркнула, что никогда, ни при каких обстоятельствах Сэмпл не должна возражать или перечить господину, Сэмпл сделала мысленную отметку: как только она прояснит все вопросы относительно своего положения и вероятности выйти из этого приключения живой и здоровой – если слово «живой» тут уместно, – уж она найдёт способ, указать этому придурочному божку, чего он стоит на самом деле.

У золочёных дверей, что вели в Тронный Зал, стояли огромные стражи-нубийцы, буквально лоснившиеся от масла. Прислужницы довели Сэмпл до самых дверей, но в зал она вошла одна. Стражники были совершенно одинаковые, словно их собирали на одной поточной линии по одному шаблону. Выше семи футов ростом, с гладко выбритыми головами, одетые в короткие военные юбки типа килтов, совершенно не оставлявшие простора воображению. В смысле интригующих догадок, а что там под юбкой. Вооружённые позолоченными кривыми турецкими саблями стражи смотрели прямо перед собой; когда Сэмпл подошла к дверям, они как будто её и не заметили – по крайней мере никак не дали понять, что они её видят. Зиппора ничего не говорила про стражей, однако Сэмпл решила, что кокетничать с ними не стоит, хотя искушение было велико. Она прошла мимо этих красавцев, даже не задержав на них взгляд, вышла на узенькую платформу, где начиналась лестница, и удостоилась чести в первый раз лицезреть Анубиса, великого и ужасного, во всей красе.

Впрочем, Анубисов было двое. Вернее, две версии: Анубис во плоти и гигантская скульптура, изображающая, понятно, того же Анубиса. Сам Анубис сидел на Великом Божественном Троне, а Великий Божественный Трон стоял на возвышении между ступнями гигантского, до потолка, изваяния Анубиса – то бишь себя, любимого, – высеченного из чёрного отполированного обсидиана и украшенного инкрустацией из золота и драгоценных камней. Снизу статую подсвечивали мигающие движущиеся прожекторы. Анубис был изображён сидящими на троне в царственной позе, с традиционными символам власти в руках – серпом и цепом. Подлинный же Анубис являл полную противоположность своему величавому изображению. Он сидел, небрежно развалившись на троне, закинув одну ногу на подлокотник, – в общем, изображал скучающего декадента. Как и статуя, живой Анубис был весь изукрашен золотом: короткая золотая юбка с запахом на бёдрах, широченный воротник из чеканного золота.

Сказать, что Анубис был хорошо сложён, это вообще ничего не сказать. Его тело являло собой совершённый образчик идеальной мужской фигуры, что обычно достигается лишь путём изнуряющих тренировок со штангой и прочими тяжестями; однако Сэмпл сомневалась, что Анубис добился таких результатов путём банального тягания железок, ибо не царское это дело. Даже с такого расстояния рельеф его божественных мышц выделялся под бронзовой кожей. Поскольку Анубис сидел, было трудно понять, какой у него рост, но по примерным прикидкам – уж никак не меньше семи футов. Но что действительно поразило Сэмпл, хоть и привыкшую, что здесь, в мире загробном, все фантазии, даже самые странные и ненормальные, воплощаются просто на раз, – это как органично его шакалья голова соединялась с человеческим телом. Разве что шея конусообразной формы смотрелась несколько необычно, но совершенно не портила общего впечатления.

Как Сэмпл и ожидала, бог был не один в Тронном Зале. Ещё двое стражей-нубийцев с мрачными и где-то даже зловещими лицами стояли по обеим сторонам трона, прижимая к груди свои кривые турецкие сабли. У подножия трона сидели три почти обнажённые прислужницы – подавали вино своему господину, гладили его по ногам и подносили золочёные блюда с какими-то экзотическими сластями. Надо ли говорить, что и стражи, и девушки полностью соответствовали общепринятым представлениям о том, какими должны быть стражи и прислужницы у великого бога-царя. Однако последний персонаж этой живой картины оказался не столь предсказуем, как все остальные. Он стоял в глубине зала, куда не доходил мерцающий свет прожекторов, и был одет в длинный плащ с капюшоном наподобие рясы монаха-картезианца. Лицо этого человека скрывалось под капюшоном, но стоило Сэмпл только взглянуть на него, как ей вдруг стало тревожно и неуютно. Тёмная, сумрачная фигура, таящаяся в тени, на границе сияющего ореола, что окружал трон Анубиса. Сэмпл даже не поняла, мужчина это или женщина. Оставалось только предположить, что это классический серый кардинал, всесильный советник, жестокий и деспотичный, наделённый немалой властью и непримиримый к соперникам. Из истории, а также по собственному печальному опыту Сэмпл знала, насколько опасны такие люди.

Пока Сэмпл размышляла и делала выводы, фигура в сером наклонилась вперёд и что-то шепнула на ухо Анубису. Тот резко повернул голову в сторону Сэмпл. В этом движении было что-то от хищной птицы. Пока этот самозваный бог разглядывал Сэмпл, её захватила здоровая тяга к ниспровержению всяческих дутых авторитетов, выразившаяся в почти безудержном желании засмеяться. Было в Анубисе что-то такое, что наводило на мысли о театре абсурда, где-то тревожном и даже страшном, но больше смешном. Под определённым углом Анубис – с его заострёнными, вытянутыми вверх ушами – был прямо вылитый Бэтмен с имплантированной собачьей мордой. Он вдруг увиделся Сэмпл нелепой смесью героя в плаще и маске и мультяшной собачки. Но как только Анубис взмахнул рукой, подзывая Сэмпл, все веселье внезапно сошло на нет. В жизни, если так можно сказать, его голос звучал ещё более мощно, чем в динамиках на компьютере в кабинете у «доброго» доктора – не сказать чтобы очень громкий, он всё равно подавлял и оглушал.

– Сэмпл Макферсон, подойти к нам.

Сэмпл сделала глубокий вдох, расправила плечи и пошла вниз по мраморной лестнице, очень стараясь произвести впечатление, показать себя в выгодном свете и подчеркнуть чувство собственного достоинства. Джоан Коллинз могла бы ею гордиться. И только где-то на середине лестницы она вспомнила, как в «Земле фараонов» Джоан Коллинз привязали к столбу, выпороли кнутом, а в конце фильма – заживо похоронили.

* * *

Джим схватил за руку ближайшего пришельца из мелких и со всей силы швырнул его в Богарта. Дальше всё происходило словно в замедленной съёмке. Джим ещё поразился, каким лёгоньким – почти невесомым – оказался инопланетянин. Он поднял его, словно это была кукла из пенополистирола; земного ребёнка того же роста и той же комплекции он никогда не поднял бы с такой же лёгкостью.

– Все правильно, ублюдки глазастые. Бегите отсюда, мелкие вы пиздюки. Вы меня довели, а я страшен во гневе. Все, у меня боевое безумие. Разойдись, а то пришибу на хрен. Я не какой-то там тихий и смирный придурок, которого вы утащили к себе на тарелку для опытов. Я – человек, который звучит гордо. Да, я, как и все, произошёл от обезьяны. Но моя обезьяна была задиристой и крайне вредной. Так что вы со мной поосторожней. У меня, знаете ли, дурная наследственность. Кстати, мы, в смысле земляне, изобрели огонь, колесо и рычаг и так испоганили собственную планету, что дальше некуда. В общем, мы неудержимы в своих разрушительных устремлениях, и нам не страшны никакие пришельцы, вот!

Джим огляделся. Что ему нужно – так это какое-нибудь оружие. Он уже окончательно распсиховался и не внимал голосу разума. Ему было плевать, что его сюда не приглашали и не тянули силой – он сам забрался на тарелку, по собственному, так сказать, почину. Ему было плевать, что беспорядочный погром на НЛО в полёте равносилен самоубийству – то есть не обязательно, но вполне вероятно. В конце концов, с ним уже было нечто подобное, когда он – пьяный, изнывающий от скуки и с обострённым стремлением к саморазрушению – пытался открыть аварийный выход в самолёте, где-то над Скалистыми горами, рейс из Лос-Анджелеса в Чикаго. Да и хрен бы с ней, с этой тарелкой! Разгромить её ко всем чертям! Ради такого удовольствия Джим был готов даже вернуться в Большую Двойную Спираль.

Богарт упал, сбитый мелким пришельцем, которого Джим запустил, как метательный снаряд. Сам Джим шагнул к операционному столу. Среди разложенных там инструментов должно найтись что-нибудь подходящее. В смысле, что можно использовать как оружие. Джим увидел какую-то хреновину длиной дюймов в десять, похожую на хирургическую пилу, схватил её и обернулся, готовый сражаться и стоять до конца. Но его ждал неприятный сюрприз. В том смысле, что конец уже наступил. Богарт уже выбрался из-под маленького пришельца и теперь стоял на коленях, деловито целясь в Джима из своего оружия, похожего на цилиндр матового металла.

Только свирепая ярость помешала Джиму сообразить, что у него нет ни малейшего шанса. Будь он сейчас в состоянии мыслить здраво, он бы бросил пилу и немедленно сдался. Вместо этого он бросился прямо на пришельца с оружием. Вспышка от выстрела ослепила его. Он вообще ничего не чувствовал, поэтому даже не знал, стоит он ещё на ногах или уже нет. Он видел только мерцающее голубое сияние – и все.

* * *

Анубис высунул ярко-красный язык и слизал соус из тёртого хрена со своей собачьей морды. Язык был длинный и доходил до самых усов. За исключением глотки и голосовых связок голова у Анубиса была в точности как у собаки – те же движения, те же повадки, – Сэмпл даже подумала, что в жару он, наверное, вываливает язык. Было действительно трудно понять, где кончается человек и начинается пёс. При виде алого языка Анубиса у Сэмпл возникли и другие вопросы, более интимного, скажем так, свойства, но поскольку Анубис, похоже, закончил её разглядывать и собирался заговорить, она решила отложить все свои размышления и домыслы на потом.

Оглядев Сэмпл с головы до ног, Анубис прочистил горло и проговорил с важным видом:

– Если ты собираешься нам солгать или же наплести небылиц, якобы объясняющих, как ты оказалась в нашей реальности, можешь не утруждать ни себя, ни нас. Мы знаем про тебя все, Сэмпл Макферсон.

Он подался вперёд и подхватил очередной кусок сырого мяса с серебряного блюда, которое держала одна из прислужниц. Сэмпл так и не поняла, он что, ел всё время или просто решил воспользоваться благоприятной возможностью слегка перекусить, раз уж все равно тут сидеть. Молодая прислужница, что держала блюдо, была почти полностью обнажена, не считая тонких плетёных сандалий, золотого воротника, отделанного бирюзой, и золотой же цепочки на талии. Анубис брал кусок мяса, макал его в миску с соусом – майонез со сладкой горчицей и тёртым хреном, – которую держала другая прислужница в синем шёлковом тюрбане и с огромным опалом в пупке. Песьеголовый бог-царь подносил мясо в соусе к носу, слегка запрокидывал голову, а затем опускал его в рот. Потом закрывал глаза и жевал, смачно чавкая и причмокивая от удовольствия, – иными словами, великий правитель совершенно не умел вести себя за столом. Доев мясо, он опять облизал морду и снова воззрился на Сэмпл:

– Также мы знаем все про твою сестру Эйми и про её поиски совершённых Небес.

Сэмпл, до этого только молчавшая, решила, что уже пора и высказаться:

– Похоже, вы хорошо информированы, мой господин.

Анубис прищурился:

– Разумеется, мы хорошо информированы. Мы же боги, правильно?

Сэмпл опустила глаза, старательно изображая униженное смирение перед лицом столь великого и всезнающего божества. Пока что надо ему подыгрывать – ещё не время показывать свой характер. И ещё Сэмпл хотелось как следует рассмотреть человека в сером плаще, за троном Анубиса. Как и Толстый Ари, и доктор Менгеле, он, по всей видимости, обладал здесь немалым влиянием – по крайней мере мог позволить себе выбрать облик по собственному усмотрению, не считаясь с обязательной древнеегипетской тематикой. Да, Сэмпл очень хотелось его рассмотреть, но сейчас было не самое подходящее время.

– Ты явилась сюда без приглашения.

– Прошу прощения, мой господин. Я не знала, что для этого требуется специальное разрешение.

– Похоже, ты много чего не знаешь. Для человека, который до этого управлял своим собственным скромным владением, ты поразительно невежественна.

Сэмпл давно уже не называли невежественной, и ей стоило немалых трудов сдержаться и не высказать Анубису всё, что она о нём думала. Но она понимала, что сейчас самое безопасное – изображать раболепное смирение. Это было непросто. Анубис жутко её бесил.

– Я слышала столько чудесных рассказов о вашем великом городе, мой господин, что мне захотелось увидеть все это своими глазами.

Сэмпл казалось, что у неё получается очень даже лихо, но тут Анубис издал глухой рык.

– Мы тебя предупреждали, не пытайся нам лгать, Сэмпл Макферсон.

Сэмпл подняла голову и посмотрела прямо в глаза Анубису:

– Уверяю вас, мой господин, я не лгу.

– Но и не говоришь всей правды.

– Мой господин?

– Мы, разумеется, понимаем, что тебе захотелось увидеть все великолепие нашего царства, но мы также знаем, что ты проникла сюда незаконно, выполняя особую миссию, порученную своей сестрой. Ты же не станешь отрицать, что прибыла сюда в поисках человека – художника с богатым воображением, – чтобы он помог твоей сестре Эйми довести до ума её жалкие Небеса?

После этого ошеломляющего заявления Анубис ещё пару секунд смотрел Сэмпл прямо в глаза – так сказать, для закрепления эффекта, – а потом отвернулся и потянулся за очередным куском мяса. Сэмпл, кажется, удалось не выказать своего удивления, хотя это и стоило ей немалых усилий. Откуда урод с запущенным случаем мании величия знает столько всего про неё и про Эйми? Может быть, у него есть шпионы на Небесах Эйми? Или, ещё того хуже, у неё в Аду? Ведь кто-то же поставляет ему информацию. Похоже, она серьёзно недооценила этого песьеголового психопата. Может быть, у него есть своя шпионская сеть по всему Загробному Миру, состоящая из свихнувшихся неудачников, отмороженных садистов и вечно всем недовольных придурков, которым нравится изображать из себя Джеймса Бонда или Эдгара Гувера[25].

– Могу лишь повторить, мой господин, что мне действительно очень хотелось увидеть ваш город, о котором я слышала столько рассказов. Я не отрицаю, что согласилась посодействовать сестре в поисках человека, который смог бы помочь ей в обустройстве её владений, но…

Анубис вдруг прекратил жевать и оборвал Сэмпл на полуслове:

– Давай предположим, что ты явилась бы сюда по открытому приглашению, со всеми необходимыми документами и верительными грамотами. Но попытка похитить кого-то из наших подданных, каковые являются нашей собственностью, и увезти во владения твоей сестры – это само по себе уже тяжкое преступление.

Сэмпл так и не поняла, к чему он клонит, и решила сыграть под дурочку:

– Я не понимаю, мой господин.

– Если бы ты завербовала своего художника здесь, в Некрополисе, и попыталась увезти его из города, это было бы покушением на мою личную собственность. Иными словами, это расценивалось бы как кража. А ты стала бы воровкой.

Сэмпл изобразила оскорблённую невинность:

– Мой господин, я не воровка.

– Да? Все в Некрополисе, на прилегающих территориях и в протекторатах, включая и население, является нашей личной и неотчуждаемой собственностью. Поэтому похищение любого из граждан Некрополиса считается воровством.

– У меня и намерений таких не было, мой господин.

– Как там говорится: дорога в Ад вымощена благими намерениями? Уж ты должна знать эту пословицу – ты же пыталась свой собственный Ад создавать. Такой мелкий, ничтожный адик.

Тут Сэмпл не выдержала. Ещё не хватало, чтобы этот ушастый мутант критиковал её творение!

– Мой Ад – не мелкий.

Анубис закатил глаза:

– Да неужели?

Сэмпл вспомнила предупреждение Зиппоры: никогда, ни при каких обстоятельствах не перечить и не возражать Анубису. Но его замечание насчёт «мелкого и ничтожного адика» вывело её из себя. Анубис повторил свой вопрос, теперь в его голосе явственно слышалась угроза:

– Да неужели?

Сэмпл быстро пошла на попятный.

– Наверно, правильнее было бы сказать «скромный», мой господин. Или может быть, «камерный».

– Мелкий? Скромный? Камерный? Какая разница?! – рявкнул Анубис. – Он хоть в чём-то похож на Некрополис?

Теперь Сэмпл могла сказать чистую правду:

– Нет, мой господин. Он совсем не похож на Некрополис.

– Он с ним сравнится в размерах?

– Нет, мой господин.

– В великолепии и пышности?

– Нет, мой господин.

– В широте и размахе замысла?

– Нет, мой господин.

– Тогда стоит ли вообще о нём говорить? Жалкая, второстепенная конструкция.

Сэмпл едва поборола искушение высказать этому самодовольному мудаку, что его Некрополис, при всей своей «пышности, великолепии и широте и размахе замысла», представляет собой самое худшее проявление тоталитаризма с тех пор, как в Албании свергли коммунистов. Она развела руками, как бы признавая своё поражение.

– Пусть и жалкая, но моя собственная.

Анубис нахмурился, словно его оскорбил даже этот примирительный жест, но тут человек в сером плаще выступил из-за трона и что-то шепнул на ухо своему повелителю и господину. Анубис весь просиял и кивнул:

– Хорошая мысль, Я бы даже сказал, очень верная мысль.

Человек в сером плаще вновь отступил в тень. Сэмпл так и не успела его рассмотреть. Она увидела только сверкающие глаза – лицо скрывал капюшон. Анубис покосился на Сэмпл:

– Наш хранитель снов говорит, что даже если не принимать во внимание твоё преднамеренное покушение на нашу собственность, планы твоей сестры по расширению владений – это само по себе может стать очень серьёзной проблемой.

Теперь Сэмпл действительно растерялась, и ей уже даже не нужно было притворяться, что она чего-то не понимает. Во-первых, что это за должность такая, хранитель снов?

– Проблемой, мой господин?

– Наш хранитель снов предполагает, что такая экспансия – это только начало, что твоя сестра претендует на то, чтобы назваться божественной сущностью. А всякое мыслящее существо должно понимать, что мы – единственный аккредитованный бог, облечённый соответствующими полномочиями, в этом секторе Загробного Мира.

Сэмпл расправила плечи. Пора уже высказать этому напыщенному уроду с явными отклонениями в психике всё, что она о нём думает – и по поводу его аккредитованной божественности, и по поводу проницательных предположений его хранителя снов. Она напустила на себя официозный вид с элементами истерического слабоумия – похоже, это был единственный верный способ разговаривать с Анубисом.

– Смею уверить вас, мой господин, поскольку я всё-таки знаю свою сестру лучше, чем ваш хранитель снов, а стало быть, мне как-то сподручней судить о её намерениях…так вот, смею уверить вас, что у неё даже и в мыслях не было претендовать на роль Бога. Она просто пытается, в меру своих скромных сил, создать максимально удобные и приятные условия для всех, кто приходит в её владения после смерти в поисках традиционного христианского Рая. Разумеется, если вам недостаточно моего слова, вы всегда можете обсудить все интересующие вас вопросы непосредственно с моей сестрой.

Сэмпл была очень довольна собой. Она посрамила хранителя снов, не вступая в открытую конфронтацию. И самое главное, Анубис, похоже, купился. Во всяком случае, он призадумался. А чтобы было не так скучно думать, отправил в рот очередной кусок мяса. К несчастью, и хранитель снов не дремал. Он снова склонился к уху сиятельного господина и принялся что-то шептать, сверкая глазами из-под капюшона. Анубис опять улыбнулся:

– Наш хранитель снов отмечает, что эта дискуссия относительно наличия или отсутствия у твоей сестры устремлений к обожествлению своей персоны носит чисто академический характер. Поскольку ты вряд ли увидишь свою сестру в обозримом будущем.

Сэмпл совсем не понравилась эта последняя фраза. Равно как и улыбка Анубиса.

– Почему – вряд ли, мой господин?

– Потому что, как очень верно заметил наш хранитель снов, теперь ты тоже являешься нашей собственностью.

Уверенность Сэмпл как-то сразу поумерилась.

– А позвольте спросить, из чего ваш хранитель снов вывел такое умозаключение?

Анубис небрежно взмахнул рукой, как бы давая понять, что ответ очевиден.

– Ты явилась и наши владения нелегально, без приглашения и без предварительного ознакомления с нашими правилами относительно статуса иногородних приезжих. Ты не запрашивала разрешения на въезд, вида на жительство и других необходимых бумаг. Ты не испросила у нас аудиенции и не представила верительных грамот. Ты даже не попросила у нас метафизического убежища. Если б ты поступала в соответствии с действующим законодательством, ситуация была бы иной. Может быть. А так…

Сэмпл попыталась схватиться за подкинутую соломинку.

– Допустим, я попрошу метафизического убежища прямо сейчас?

Анубис нахмурился и поглядел на хранителя снов. Тот покачал головой. Анубис опять повернулся к Сэмпл:

– Нет, нам подсказывают, что у тебя вышли все сроки для подачи прошения. Если бы ты обратилась к нам сразу же по прибытии, тогда, может быть, что-то и получилось; но ты отправилась развлекаться по грязным барам, самого низкого пошиба, так что в итоге тебя арестовали и едва не продали в рабство. А сейчас уже поздно, Сэмпл Макферсон. Теперь ты наша собственность.

Он умолк, словно обдумывая интересную мысль, которая только сейчас пришла ему в голову, но тут же тряхнул головой, как бы давая понять, что, при здравом размышлении, мысль оказалась не такой уж и удачной.

– Осталось только решить, что нам с тобой делать?

* * *

Джим парил в облаке синего электричества. Его тело лежало обмякшее и безвольное. Он прислушался к своим ощущениям – ощущения подсказывали, что он именно парит. Но при этом не движется. В смысле, в каком-то конкретном направлении. Просто висит в невесомости, в облаке синего электричества, в окружении трескучих искр. И ему это очень не нравилось. Он хорошо помнил, что было до этого: вступил в драку с космическими пришельцами на их территории, в него стреляли из лучевого ружья, после чего он оказался здесь, в этом странном облаке. В общем, сыскал приключений на задницу.

– Зря я, наверное, отказался от медосмотра, Надо было соглашаться. Может, тогда бы отделался лёгким испугом, а теперь неизвестно, что со мной будет.

Мысли вслух принесли некоторое облегчение. По крайней мере теперь Джим знал, что вокруг существует некая внешняя среда, некое пространство, которое можно определить как «объективно ощущаемую реальность». Больше всего он боялся, что его заперли внутри собственного сознания и эти искры статического электричества – всего лишь вспышки в его собственных синапсах[26]. В общем, Джим малость воспрянул духом. Тем более что он получил ответ на свои мысли вслух, чего уж совсем не ожидал.

– Да, ты очень зря отказался от медосмотра. Надо было соглашаться. – Голос трещал электрическими помехами, но Джим подумал, что это был тот пришелец, который медик. Уж точно не Богарт.

– И долго вы меня собираетесь тут держать?

И вдруг оказалось, что он лежит на мягком, как будто простёганном полу. Он уже понял, что если задать НЛО вопрос, есть хорошие шансы получить ответ, пусть даже это будет совсем не такой ответ, которого ты ожидаешь. Джим быстро себя осмотрел, убедился, что с ним вроде всё в порядке – голова-руки-ноги на месте и не подверглись каким-то загадочным изменениям, и мозги тоже работают, мысли мыслятся, думы думаются, – приподнялся на локтях и сел, насторожённо глядя по сторонам в ожидании новых сюрпризов. Он ни капельки не сомневался, что пришельцы с ним ещё не закончили. Как говорится, продолжение следует.

По форме комната напоминала яйцо. Вернее, половинку яйца, которое разрезали вдоль и положили срезом вниз, так что пол получился плоским, шириной где-то в двадцать пять футов и самом широком месте, а потолок – куполообразным. В интерьере имелись две большие плоские подушки, опять же яйцеобразной формы, из какого-то мягкого пластика или, может, резины. Джим подумал, что это, наверное, кресла. Была и «кровать», то есть что-то похожее на кровать – такая же яйцеобразная подушка, но значительно больше размером, чем «кресла». Вверху, под куполом, плавали сплюснутые шары – кружились по вытянутым орбитам, наподобие игрушки «вечный двигатель», только если в земных «вечных двигателях» шарики держатся на штырьках и на проволочках, у здешних движущихся элементов декора не было никакой видимой поддержки.

Даже дверь – или входной люк – была сделана в форме яйца, повторяющего изгиб закруглённой стены в самой узкой части комнаты. На двери не было ни замка, ни ручки. Джим поднялся на ноги. Он решил провести небольшой эксперимент: подошёл к двери, опёрся на неё обеими руками и толкнул. Сначала легонько, потом сильнее. Дверь не поддавалась. Хотя, может быть, это была и не дверь, а просто какая-нибудь декоративная панель. Но ведь надо же как-то входить-выходить. Если это не дверь, тогда где же дверь?

Впрочем, не исключён и такой вариант, что его заперли здесь, словно в какой-нибудь футуристической камере для злостных еретиков и возмутителей спокойствия. Но поскольку такой вариант Джиму очень не нравился, он решил сразу его исключить. Во всяком случае, из списка того, о чём надо подумать в первую очередь. Он отступил от двери – он всё-таки думал, что это дверь, – и проговорил громко и чётко:

– Откройте, пожалуйста.

Ничего. Тогда он попробовал вместо просьбы приказ:

– Откройте дверь.

Опять – ничего. Джим улыбнулся, представив, как он выглядит со стороны.

– Откройте, пожалуйста, дверь. Или всё-таки люк? Люк откройте. Пожалуйста.

На самом деле Джим и не ждал никаких положительных результатов, и дверь – или люк – его в этом смысле не разочаровала. Он отошёл от двери – или люка – и присел на кровать, чтобы обдумать своё положение. Кровать оказалась мягкой и немного просела над ним, как самый обыкновенный матрас, – хотя с виду казалась твёрдой. Ну что ж, пришельцы хотя бы подумали о его удобствах. Пустячок, а приятно. Хотя… например, мини-бара здесь нет. То есть удобства ему обеспечили самые минимальные.

– А можно стаканчик мартини?

Похоже, нельзя.

Сейчас Джима больше всего волновало, что пришельцы предпримут дальше – в смысле, по отношению к нему, – и, погружённый в свои, прямо скажем, не очень весёлые размышления, он даже не сразу сообразил, что это была за комната. А когда до него наконец дошло, понимание обрушилось грудой футуристических стеклянных кирпичей.

– Господи, это ж, бля, «Джетсоны».

Пришельцы заперли его в комнате, оформленной под кадиллак из научной фантастики 1950-х годов. То, что Джим уже начал считать своей тюрьмой, оказалось всего-навсего декорацией к крупнобюджетной космической опере типа «Запретной планеты» или «Этот остров Земля». Одно из двух: либо это рукотворная иллюзия, либо контролируемая галлюцинация. Джиму как-то не верилось, что настоящие инопланетяне стали бы оформлять свой корабль в ретро-традициях школы дизайна от «Капитан Видео». Скорее всего эту комнату сконструировали специально для него, ориентируясь на информацию, добытую из его же сознания; то есть либо он был для пришельцев подопытным зверем для бихевиористских исследований, либо они с маниакальным упорством пытались создать ему такие условия, чтобы он себя чувствовал здесь «как дома».

– Хоть бы окна тут сделали, что ли.

Джим даже подпрыгнул от неожиданности, когда целая секция закруглённой стены просто исчезла и за нею открылся безбрежный космос – пронзительная чернота в ярких звёздах, и Сатурн с его кольцами на заднем плане.

– Черт!

Джим буквально похолодел от ужаса. Тарелка разваливается на части. В неё попал метеорит. Их подбили фотонной торпедой. Но потом до него дошло, что ничего страшного не происходит – просто открылась смотровая панель.

– Мать моя женщина.

Вид на космос из космоса – это было потрясающе. Зрелище поразительное и ужасающее в своём безмерном великолепии. Это было похоже на первый кислотный трип на Земле. На глаза навернулись слёзы. Такой красоты Джим не видел ещё ни разу. Небо было не просто чёрным – оно было предельно чёрным. Звезды – невообразимо яркими. Они не мерцали, потому что здесь не было атмосферы, чтобы преломлять свет. Одни из спутников Сатурна – наверное, Титан, хотя Джим не особенно разбирался в астрономии, – как раз поднимался над краем огромной планеты. Джиму было даже не важно, настоящее это всё или просто иллюзия. И кажется, безразлично, что готовят ему пришельцы. Они показали ему это небо, по сравнению с которым все меркнет, и ради этого он готов был простить им все – что бы они с ним ни сделали.

– Вот блин, на фиг.

В земной жизни у Джима было три самых больших огорчения. Из разряда «безумных мечт», которым не суждено сбыться именно в силу своего безумства. Джим не видел живого концерта молодого Элвиса Пресли, не мог летать, как Супермен, и никогда не был в открытом космосе. И вот теперь одно из этих безумных мечтаний сбылось. Осталось, стало быть, ещё два. Если бы Джим уже не был мёртвым, теперь он мог бы умереть счастливым. Захваченный этой сияющей бесконечностью, Джим не заметил, как дверь в стене тихо открылась.

– Привет, Джим. – Первый голос был светлый, блондинистый, если так можно сказать о голосе, с придыханием, и как бы испуганный своей собственной силой.

– Добрый вечер, Джим, – Второй голос был равнодушный, прохладный, с намёком на ленивое презрение.

Джим обернулся. Зрелище, представшее его изумлённому взору, само по себе было не менее великолепным, чем вид из смотровой панели.

– Я Эпифания.

– А я Девора.

– Любовался на звёзды, Джим?

– А теперь полюбуйся на нас.

Джим сразу понял, что это – искусно сработанная иллюзия, но ему было уже всё равно. Живая картина в стиле научной фантастики пятидесятых теперь была полностью завершена. Эти две женщины, явившиеся нарушить его уединение, словно сошли с обложки космических комиксов Уолли Вуда. Статные и высокие, почти одного роста с Джимом, они были одеты в облегающие костюмы звёздных воительниц и в прозрачные круглые шлемы. Эпифания была роскошной блондинкой – в полном соответствии с голосом, и костюм на ней был серебряный с голубым отливом – того же оттенка, что стены в комнате. Девора была жгучей брюнеткой с кожей цвета густого мёда, и её костюм очень подходил к волосам – чёрный металлик в тонкую красную полоску. Джим так и не понял, из чего сделаны эти костюмы. То ли из мягкого пластика, то ли из стекловолокна. В общем, мечта фетишиста. Тем более что костюмы сидели на девушках как влитые – словно вторая кожа, – повторяя все изгибы их великолепных фигур, вплоть до тщательной имитации сосков и пупков. Добавьте к этому высокие, до середины бедра, сапоги на высоченных шпильках и перчатки выше локтя. В тон костюмам. Бедра и плечи девушек оставались голыми, то есть можно было с уверенностью предположить, что их костюмы – это не настоящие космические скафандры, а лишь впечатляющая бутафория. В открытом космосе в таком костюмчике не продержишься и секунды. Впрочем, Джим хорошо понимал, что этим роскошным девицам никогда не придётся выходить в открытый космос. Этих девочек сделали исключительно для него, для Джима.

Для его обольщения. И ещё он понимал, что эти красотки, Эпифания с Деворой, эти равнопротивоположные Королевы Галактики – милая и высокомерная, добрая и злая, хорошая и плохая, – всего лишь красивая упаковка. Пришельцы явно хотят от него чего-то, но при этом не без основания опасаются, что Джим снова начнёт возражать и брыкаться, если ему предъявить это «что-то» без всяких прикрас, в его подлинном виде. Вот они и пошли на хитрость. Но с другой стороны, девочки получились весьма аппетитными, и если они таковыми останутся до конца, то почему бы не доставить себе удовольствия? В конце концов, терять ему нечего. Ну, или почти нечего. Так что когда Эпифания шагнула к нему с застенчивой, но всё-таки сладострастной улыбкой – и надменная Девора тоже соизволила улыбнуться, – Джим улыбнулся а ответ. И только когда они подняли руки к застёжкам шлемов, Джим заметил, что хотя Эпифания и была безоружной, но на поясе у Деворы, низко на бёдрах, висело необычное лучевое ружьё, выполненное в виде мужского члена в стиле арт-деко.

* * *

– А им обязательно здесь оставаться, служанкам?

Анубис резко поднял голову, оторвавшись от серебряного подноса с солёным печеньем и кусочками сушёной рыбы. Похоже, он ел постоянно. Возможно, всё дело в его собачьих повадках, или, может, когда он был смертным ребёнком, родители всячески измывались над ним, давили на слабую детскую психику – например, запирали в чулане, оставляя без завтрака, ужина или обеда. Даже здесь, в спальне, две почти голые прислужницы с подносами, уставленными едой, ходили за богом-царём по пятам, пока он расхаживал из угла в угол, а ещё две с такими же подносами стояли в изголовье огромной божественно-царской кровати, застеленной шёлком. Анубис взглянул на Сэмпл с презрительным высокомерием:

– Служанки всегда остаются. Они в любой момент могут понадобиться.

– И стражники тоже?

– И стражники тоже. Мы же не знаем, а вдруг ты планируешь покушение на нашу жизнь. Что, кстати, вполне вероятно.

Сэмпл отметила про себя, что даже в спальне – можно сказать, почти в уединении – Анубис продолжает использовать это царственное «мы». Да, у мальчика явно было трудное детство. Робкий, забитый ребёнок… изуверы родители… куча комплексов, низкая самооценка. А теперь, стало быть, он отрывается. Тешит своё самолюбие всеми возможными способами. В общем, тяжёлый случай.

– Это у нас первый раз, и, наверное, было бы лучше без посторонних. А то так у меня не получится полностью раскрепоститься, и удовольствие будет не то. Я не могу заниматься любовью при посторонних.

Анубис замер, не донеся до рта очередного печенья.

– В наши намерения не входит заняться любовью, глупая женщина. В наши намерения входит просто поебаться на сон грядущий! И ты доставишь нам все удовольствие, которое мы намереваемся получить, иначе тебе будет плохо и больно. Тем более что, может быть, нам захочется, чтобы в процессе к нам присоединилась кто-нибудь из прислужниц. Там видно будет.

Сэмпл заметила, что две прислужницы, стоявшие в изголовье кровати, выразительно переглянулись за спиной у Анубиса. Типа, как же нас это достало. Было приятно увидеть хотя бы какой-то намёк на возмущение в этом царстве патологического абсолютизма с уклоном в психопатическую тиранию. Сэмпл хотелось бы как-то выразить им свою сестринскую солидарность, но Анубис смотрел прямо на неё, так что она ничего не могла сделать. Решение Анубиса, что ему делать с Сэмпл, оказалось вполне предсказуемым. После весьма неприятных для Сэмпл раздумий вслух с пространными и омерзительными отступлениями откровенно садистского толка Анубис вдруг объявил, что ему все это наскучило и он собирается уединиться в своих покоях. Он резко поднялся с трона, весь из себя такой раздражённый и даже как будто обиженный, и двое стражей-нубийцев бесшумно встали у него за спиной. Анубис направился к потайной двери за правой ногой гигантской статуи, сделав Сэмпл знак, чтобы она шла за ним. Хранитель снов шагнул было следом, но Анубис развернулся в дверях и покачал головой:

– Сейчас ты нам не нужен. Мы предлагаем тебе прямо сейчас и заняться тем делом, которое мы обсуждали раньше.

Хранитель снов, кажется, собрался возразить, но по знаку Анубиса стражи-нубийцы закрыли дверь у него перед носом. Анубис взглянул на Сэмпл и улыбнулся гаденькой улыбкой:

– Хранитель снов очень расстроился. Мы почти обещали тебя ему, но потом передумали и решили пока придержать тебя для нас. Кстати, это большая честь. Наши капризы и прихоти далеко не всегда столь милостивы.

– Я очень ценю оказанную мне честь, мой господин.

Глаза Анубиса вспыхнули изумлением.

– Учишься послушанию и покорности, Сэмпл Макферсон?

«Нет, мой пёсик, я просто пытаюсь выжить в критической ситуации, мало пригодной для выживания».

– Мне хочется вам угодить, мой господин.

– Или ты предпочла бы хранителя снов?

Сэмпл изобразила ослепительную улыбку:

– Как можно, мой господин?! Удостоиться вашего царственного внимания – о чём ещё можно желать?!

Анубис, словно капризный ребёнок, тут же принялся противоречить сам себе:

– А чем тебе, интересно, не нравится наш хранитель снов? Или ты хочешь сказать, что ты для него слишком хороша?

Сэмпл тяжко вздохнула – разумеется, про себя. И когда ты уймёшься, Бенджи[27]?

– Откуда мне знать, мой господин? Я его даже не видела. Видела только фигуру в плаще.

– И уж поверь нам на слово, лучше тебе и не видеть, что там под плащом. Зрелище отвратительное.

Про себя Сэмпл возмутилась и даже изобразила обиду – то есть игриво надула губки, не рискуя как-то иначе выказывать своё недовольство.

– И вы собирались отдать меня этому человеку, мой господин?

– Но не отдали же, верно? И ни твоём месте мы бы уже задумались, как нам выразить свою безмерную благодарность.

Покои Анубиса представляли собой роскошные апартаменты комнат, наверное, из двадцати, причём каждая была укомплектована собственным полным набором прислужниц и стражей. Анубис, однако, не выказал царственного желания осчастливить Сэмпл экскурсией по своим личным покоям. Он провёл её прямо в хозяйскую спальню, хотя слово «спальня», наверное, не совсем подходило для этого огромного помещения размером с небольшой бальный зал, с соответствующей же кроватью, на которой легко поместились бы человек десять-двенадцать, и, должно быть, не раз помещались. Комната была отделана в лиловых тонах с пурпурно-бордовым отливом. Должно быть, Анубис считал эти цвета изысканно-декадентскими и эротичными, но у Сэмпл они ассоциировались исключительно с цветами ядовитых растений семейства паслёновых. По стенам были развешены зеркала, причём они располагались под таким углом, что почти из любой точки комнаты ты видел свои многочисленные отражения, уходящие в бесконечность. Мерцающий свет создавал почти психоделическую атмосферу, рисуя в отражённом зеркальном пространстве узоры из движущихся теней и преломлённых лучей. Громадные жаровни с курящимися благовониями извергали клубы ароматного дыма почти промышленной мощи. Когда Сэмпл только вошла в эту комнату, она даже слегка растерялась. Все эти зеркала… Она, разумеется, предполагала, что Анубис страдает клиническим нарциссизмом, но не в такой же степени. Впрочем, наверное, так и должно было быть. Будуар бога-пса состоял сплошь из зеркал и дыма, тьмы и обмана – чего, собственно, и следовало ожидать от хозяина этого места, предполагаемого господина и хозяина Сэмпл.

Помимо огромной кровати, в спальне стоял телевизор в форме пирамиды. Едва Анубис вошёл, он первым делом его включил. Сэмпл подошла поближе и встала так, чтобы видеть треугольный экран. На экране обнажённые женщины с застывшими улыбками проходили одна за другой по узкому подиуму, с трудом удерживая равновесие на явно для них непривычных высоких каблуках. Это и был, надо думать, «Невольничий телерынок Толстого Ари» – если не какая-нибудь другая конкурирующая программа. Но прежде чем Сэмпл успела хоть что-нибудь рассмотреть, Анубис переключил канал. Теперь на экране появился сам бог-царь, собственной, так сказать, персоной, пялящий сзади блондинку, каковая стонала не переставая; рядом с ними лежала ещё одна женщина, рыженькая, с веснушчатой спиной, и ублажала обоих всеми возможными способами. Неужели с Анубисом так все плохо, что он занимается сексом в сопровождении видеозаписи своих предыдущих побед?

Анубис взмахнул рукой в сторону Сэмпл:

– Раздевайся.

«Ага, сукин сын, и виноградик ещё мне почисти. Мог бы хоть притвориться, что тебе интересно». С трудом скрывая презрение, Сэмпл изобразила улыбку:

– Как скажет мой господин.

Раздеться догола в городе, где все тётки и так щеголяют голыми сиськами, было, как говорится, раз плюнуть. Она вовсе не собиралась развлекать Анубиса соблазнительным стриптизом, тем более что он и не ждал от неё ничего подобного – судя по всему, его больше интересовало это кустарное порно. Блондинка на треугольном экране либо испытывала феерический оргазм из тех, который бывает раз в жизни, либо притворялась, но столь гениально, что это тянуло на Оскара. За лучшую женскую роль. Она выводила такие рулады, что им позавидовали бы оперные примадонны. Сэмпл сдержанно вздохнула, чтобы привлечь внимание бога-пса, и элегантным жестом сбросила с плеч накидку. Следом за накидкой на пол упала и юбка.

– Мой господин?

Анубис смерил её пристальным взглядом и нехотя кивнул, вроде бы с одобрением. Во всяком случае, Сэмпл приняла этот кивок за выражение царственной благосклонности. При этом он сбросил с себя свою золочёную юбку-килт – и Сэмпл замерла, не веря СВОИМ глазам. Размером и формой божественный причиндал напоминал руку ребёнка, сжимающего и кулаке яблоко, только цветом под красное дерево, весь какой-то искривлённый и шишковатый, словно ствол виноградной лозы, в оплётке из выступающих вен. Поначалу Сэмпл решила, что это, наверное, какое-то декоративное приспособление – то ли для красоты, то ли для устрашения. И только когда это декоративное приспособление зашевелилось, она поняла, что её дело плохо. Анубис опустил взгляд на свой устрашающий причиндал и улыбнулся, как гордый доберман:

– Страшно тебе?

Даже если бы Сэмпл испугалась до полусмерти, она всё равно бы в этом не призналась. Поскольку он определённо настроился всунуть в неё эту штуку, её действительно беспокоил вопрос, сможет ли она принять её в себя, не прибегая к физической модификации собственных органов, однако она быстро отказалась от этой мысли и решила подойти к предстоящему опыту с долей здорового академического любопытства. В конце концов, это всегда интересно – узнать что-то новое. Показать себя искушённым и опытным знатоком, привыкшим к работе в экстремальных условиях, всяко приятнее, чем рвать на себе волосы и закатывать глаза, словно униженная рабыня.

Она выразительно приподняла бровь:

– Ваше… мужское достоинство воистину великолепно, мой господин. Я в жизни не видела ничего подобного.

Анубис самодовольно улыбнулся:

– Мы и не сомневаемся.

Он поманил Сэмпл к себе. «Ладно, прорвёмся, – сказала она себе. – Держись, Фидо. Придёт и твой день, Сэмпл Макферсон». Теперь у неё два вопроса на повестке дня: не только выбраться из Некрополиса, но ещё и «опустить» этого пёсье-голового мудака. Не важно, как именно она его опустит – морально, физически или материально. Но она обязательно найдёт способ. И мало ему не покажется, это точно. Он поманил её пальцем:

– Подойди ближе и встань на колени.

Вот ведь гадство, подумала Сэмпл. Она-то решила, что он просто всунет в неё свою штуку и на том успокоится. А она, типа, отделается лёгким испугом. И вот теперь выясняется, что ей ещё предстоит ублажать этого психа орально. Да, похоже, что здесь, в Некрополисе, ничто не даётся легко.

* * *

Джим застонал и закрыл глаза. Он хотел, чтобы это не прекращалось. Чтобы длилось и длилось – всегда. Ему было уже всё равно, что это только иллюзия, созданная пришельцами для прикрытия чего-то другого. Зато эта иллюзия в тысячу раз лучше любой реальности. Запертый в этой фантазии, он ощущал в себе силы вырваться в бесконечность – чего никогда не случалось на самом деле. Эпифания сжимала бедра, обвивая его ногами, и задавала ритм, в то время как сотни рук, тысячи ловких умелых пальцев как будто ласкали его всего, проникая до самых нервов.

– Эпифания, не останавливайся.

Её голос откликался у него в сознании:

– Не бойся, малыш. Я-то не остановлюсь. Пока ты сам не попросишь.

А ведь не прошло ещё и пяти минут с тех пор, как Эпифания, обольстительно перебирая пальцами, расстегнула серебряные застёжки-колечки, удерживающие её шлем, – и вот теперь эти пальцы ласкают Джима, доводят его до безумия.

– Мы с тобой замечательно развлечёмся, Джим Моррисон.

Одно движение руки – и шлем снят. Второе движение – и костюм просто исчез. Джим не успел даже удивиться. Она не дала ему на это времени. Она стояла перед ним в высоких сапогах на шпильках и длинных перчатках – больше на ней не было ничего. Потом медленно сняла перчатки, и в её каждом движении сквозила влекущая непристойность.

– Да, мы с тобой замечательно развлечёмся, Джим Моррисон. Я из тебя выжму всё, что можно. Как ты считаешь, выдержишь?

Джим заметил, что Девора что-то не торопится раздеваться, но это его ничуть не встревожило. Ему было уже всё равно, что происходит вокруг. Девора хочет смотреть, как они с Эпифанией будут… того? Ну и пусть смотрит. Разве не обещала ему Эпифания небо в сияющих звёздах?

– Таких звёзд ты в жизни не вплёл, малыш.

Они опустились на голубую кровать, и Джима тут же накрыло волной сладострастного исступления. В какой-то момент, пока он ещё не утратил способности к восприятию окружающей обстановки, он заметил, что Девора сняла с пояса своё фаллическое лучевое ружьё в стиле арт-деко и теперь сосредоточенно смазывает его каким-то прозрачным гелем. Джима это насторожило, но было уже поздно что-либо предпринимать.

* * *

Сэмпл застонала и закрыла глаза. Ей хотелось лишь одного: чтобы это немедленно прекратилось. Всё происходило в окружении множащихся отражений её самой – её, распростёртой под песьеголовым богом. Ей это всё остопиздело уже давно, а Анубис все долбил и долбил её своим членом явно завышенных габаритов. Ей надоело, что он лижет ей грудь своим шершавым собачьим языком, но больше всего надоело выдавать сладкие стоны и одобряющие банальности, чтобы этот придурок ощущал себя половым гигантом:

– О, мой господин, он такой большой, мне больно, мне так больно, пожалуйста, сейчас он меня разорвёт. О, мой господин! Мне больно, но не останавливайтесь, только не останавливайтесь…

Поначалу ей ещё удавалось сдерживать отвращение, волевым усилием отрешившись от происходящего, – сперва оттого, что она делала Анубису, а потом оттого, что он делал с ней. Она как бы вышла из своего физического тела и заняла позицию стороннего наблюдателя. С такой точки зрения вся эта сине – лиловая спальня в клубах ароматного дыма и могучее, жадное и неуёмное существо с собачьей головой, склонившееся над распростёртым покорным телом, которое стонет под ним, задыхаясь, пока он вертит его, как хочет, – была исполнена определённого порнографического очарования с налётом эстетики прерафаэлитов. Абзац наступил, когда Сэмпл вдруг поняла, что в этой своей отстраненности она испытывает некое извращённое удовольствие – что ей это нравится. И тут она вспомнила, какой он на самом деле мудак, этот Анубис, а как только вспомнила, блаженная отрешённость развеялась, и Сэмпл охватило гадливое отвращение.

А потом, когда её терпение было уже на пределе, случилось что-то совсем уж непонятное.

* * *

А потом, когда Джим подумал, что он сейчас просто сойдёт с ума, случилось что-то совсем уж непонятное. Хотя он и так перестал понимать, что происходит. Эпифания, казалось, была одновременно повсюду, под ним, над ним, впереди, сзади, она обвивала его живой лентой Мёбиуса, взвихрённой галактикой плоти, бьющейся в ритме вселенского пульса. Голубая комната то исчезала совсем, то вновь появлялась. Вперёд-назад, вперёд-назад. Два тела – синхронно. В эротическом ритме сфер. В одно мгновение – комната, а уже в следующее – свободное падение сквозь атмосферу Сатурна, сквозь аммиак и метан. Кольца Сатурна вздымались над ними гигантскими дугами, и они задыхались в безвоздушном пространстве, свободные от капризов своенравной реальности. Всё расплывалось, теряло плотность. Единственной постоянной величиной оставалась Девора в её чёрном, с металлическим отливом костюме. Всегда – у Джима за спиной. Всегда – на периферии его искажённого зрения. В какой-то момент он почувствовал, как в него проникает какое-то инородное тело. Но ему не было больно или неприятно. Наоборот. Это проникновение только усилило то пронзительное, сводящее с ума наслаждение, которое он уже получал с Эпифанией. Если подружке его неожиданной любовницы захотелось трахнуть его своим хромированным лучевым ружьём, кто он такой, чтобы ещё выражать недовольство?

Потом была вспышка света, почти ослепившая Джима. Он испугался, что это Девора в какой-то момент своего холодного инопланетного возбуждения непроизвольно – а может быть, даже нарочно (маленький богомол сидит в каждом) – нажала на спусковой крючок лучевого ружья. Да, Эпифания довела его до исступления, но он всё-таки был в сознании и понимал, что если не ошибся насчёт лучевого ружья, то это чревато серьёзными неприятностями. Ощущение было такое, что позвоночник сейчас переломится пополам, а мозги вскипят и потекут из ушей. Он уже не различал, где наслаждение, а где боль. А затем он вдруг оказался в каком-то совсем другом месте.

Сэмпл не на шутку перепугалась. Ощущение было такое, что позвоночник сейчас переломится пополам, а мозги вскипят и потекут из ушей. Она уже не различала, где наслаждение, а где боль. А затем она вдруг оказалась в каком-то совсем другом месте, с другим человеком – она не сумела его разглядеть как следует, но это определённо был человек. Молодой парень с тёмными волосами до плеч. Его лицо расплывалось словно в ускользающем сне. И они были вместе и любили друг друга с неистовой страстью, и сила перетекала из тела в тело, хотя ни он, ни она не знали, почему так.

Джим оказался в объятиях Царицы Нила, её чёрные кудри обрушились на него мягкой лавиной; она заглянула ему в глаза и как будто вцепилась в него взглядом. Она прижалась к нему всем телом, она держала его крепко-крепко, как будто знала, что они встретились в зыбком и мимолётном пространстве, которое могло появиться лишь в результате случайного отклонения космического потока. Он знал, что уже через долю секунды она исчезнет. Она прильнула губами к его губам: здравствуй и прощай. А потом Джим начал падать. Множественные оргазмы рвали его тело на части. Никогда и жизни он не испытывал ничего подобного. И он падал. Все падал и падал куда-то вниз.

Сэмпл кричала. Множественные оргазмы рвали её тело на части. И она кричала. Кричала, кричала.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE