READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Джим Моррисон после смерти

ГЛАВА 2. Когда музыка умолкает, будь осторожней!

Белые лошади мчатся в тумане, Белые лошади мчатся в тумане, Белые лошади мчатся в тумане, Бледные всадники – следом за псом С налитыми кровью глазами.

Импозантный старик – он называл себя Долгоиграющий Роберт Мур – в салатовом муаровом костюме играл блюз с поистине неземным воодушевлением. Мур сидел у пианино в музыкантском углу в кантине Дока Холлидея. Руби, местная тапёрша, сидела тут же, на своём табурете, но не подыгрывала старику, а лишь наблюдала, как он играет. Роберт Мур сидел наклонившись вперёд на деревянном стуле. Его перламутрово-серая мягкая шляпа была надвинута низко на лоб, так что глаз не было видно. Золото сверкало на его правой руке, когда он с непогрешимой точностью брал аккорды на своей гитаре. Серебро сверкало в его левой руке, когда он водил по струнам флягой с горлышком из нержавеющей стали. Когда он пел, во рту у него тоже сверкало золото и одинокий бриллиант.

Мур давно уже достиг совершенства в музыке, причём он периодически ненарочито подчёркивал это обстоятельство, позволяя себе улыбаться вроде бы робкой, но знающей полу улыбкой. Сейчас он вышел на тот уровень, когда голос и инструмент звучат как одно целое – соединившись в едином намерении. Мелодия разворачивалась вовне, звенела, как колокол по покойнику, и снова закручивалась внутрь себя с убийственной точностью ядовитой змеи, нападающей на свою жертву. Звук резонировал от металлического корпуса и уплывал далеко-далеко, за пределы комнаты, через окна и двери, сквозь отсутствующие стены незавершённого бара, тёк плавным эхом по улице, вплоть до самой пустыни, где он отражался от голой бесплодной земли, и, задержавшись, возвращался обратно – жутковатым, нездешним отзвуком.

Джим Моррисон сидел на деревянном крыльце ещё одного недоделанного здания, через улицу от бара Дока. Делать ничего не хотелось, хотелось просто сидеть и слушать – вот он и сидел, попивая виски прямо из бутылки, и слушал чуть ли не с трепетным благоговением музыку Долгоиграющего Роберта Мура. Там, в земной жизни, подобной чистоты тона при таком уровне громкости можно было добиться только с помощью мощного усилителя. Здесь, в жизни загробной, этот звук просто существовал.

Музыка в мире ином при умелом подходе приближалась к волшебному совершенству, неподвластная никаким физическим ограничениям, – здесь воплощалась любая звуковая фантазия, при умелом подходе, опять же. Но звук, который Долгоиграющий Роберт Мур извлекал из своей гитары, всё равно был особым. Необыкновенный звук, исключительный. Джим был рад, что все так замечательно совпало: Роберт Мур играл свою музыку, а сам он вполне расслабленно надирался. Он уже достиг той степени опьянения, когда не хотелось ни с кем общаться – а при желании ему было с кем пообщаться, в баре уже собирался народ, – однако хотелось просто сидеть и, закрыв глаза, слушать музыку.

Джим обнаружил, что в мире Дока он быстро пьянеет. Может быть, всё дело в воздухе. Может, тут воздух какой-то особый. Отсюда, кстати, и такая акустика. Воздух здесь кажется неестественно чистым. Джим это заметил сразу, как только вышел из бара на улицу. Хотя на улице было достаточно жарко – за день пустыня нагрелась на солнце, – воздух был свежим, как на высокогорье. Такое впечатление, что этот воздух сначала отфильтровали, потом сжижили, продистиллировали, дополнительно насытили кислородом и перегнали обратно в газообразное состояние. Таким мог быть воздух над Антарктидой, воздух в Центре контроля здоровья, лабораторно-кондиционированный воздух. Даже странно, что Док Холлидей уделяет столько внимания чистоте воздуха. Это как-то не вязалось с образом человека, курящего опиум и чёрные кубинские сигары, пропитанные ромом; человека, который в качестве основной черты своего имиджа выбрал туберкулёз на последней стадии – когда уже кашляешь кровью. Хотя, может быть, этот девственно-чистый воздух был для Дока его единственной уступкой физическому аспекту бытия.

Трудно ли перевернуть следующую страницу?

Трудно ли перевернуть следующую страницу?

Трудно ли перевернуть следующую страницу?

Трудно ли усвоить урок?

Фиолетовая ночь опустилась на мир Дока Холлидея, и вялая леность разморённого дня сменилась обещанием мечтательного порыва. Теперь, когда свет померк и даже алое с золотом зарево за горами на горизонте сгустилось до черноты, кантина Дока и весь крошечный городок зашевелились в предвкушении ночи. Лола на какое-то время пропала, а потом появилась в красном испанском платье и красных же туфлях, с ярко-красной помадой на губах и с мантильей на голове. Похоже, красное платье Лолы послужило сигналом к началу ночного веселья. Долгоиграющий Роберт Мур сдвинул шляпу на затылок и, сверкнув бриллиантовым зубом, открыл потёртый чёрный футляр и достал свою гитару. Настоящую National steel. В бар набилось народу: судя по тому, как рьяно все они взялись выпивать – мужчины с женщинами наравне, – ночь обещала быть интересной. Либо всеобщий загул до утра, либо массовое побоище с перестрелкой в лучших традициях голливудских вестернов.

Джим, как и все остальные, был настроен как следует погулять. Ни в чём себе не отказывая. Так что он сам удивился, когда ему вдруг захотелось уединиться и посидеть где-нибудь в уголочке. Может быть, это всё из-за воздуха; а может, запоздало сказались последствия чуть было не состоявшейся второй смерти, когда он едва избежал притяжения Большой Двойной Спирали. Или всё дело в количестве – качестве – неопознанных, но явно неслабых колёс, которые он съел на завтрак. Как бы там ни было, Джим прихватил с собой бутылочку виски и вышел на улицу, где и уселся, приватно выпивая, пока к нему не подошёл чёрный пёс с узкими, как у китайца, глазами. Пёс присел рядом и заговорил:

– А ты знаешь, что электрический стул в Парчменской тюрьме выкрашен в ярко-жёлтый цвет?

Джим покачал головой:

– Нет, не знаю.

Чёрный пёс степенно кивнул и вывалил язык.

– Об этом мало кто знает. Подобные вещи не афишируют.

Джима совершенно не удивило, что пёс разговаривает человеческим голосом. Он знал, что люди, которые выбирают для жизни в загробном мире облики животных: собак, лошадей, мулов, котов и т.д., – как правило, умеют говорить. Один парень выбрал себе обличье огромной морской черепахи размером с «фольксваген»; некоторые из рьяных поклонников Кафки воплощаются в гигантских жуков. Но этот пёс выглядел как-то странно. Взгляд у него был странный. Джим решил, что с ним лучше не спорить. По принципу: психам надо подыгрывать – так безопасней.

– Да, о таком лучше не распространяться.

Пёс взглянул на него с подозрением:

– Это ещё почему?

Джим на пару секунд задумался, но ничего конструктивного не придумал.

– Не знаю. Я всегда думал, что электрический стул должен быть таким солидным, монументальным, из красного дерева… да, из красного дерева, с медной фурнитурой… вроде как гроб или судейская скамья.

Пёс раздражённо щёлкнул пастью.

– А вот и нет. Во всяком случае, в Парчменской тюрьме. Уж поверь мне на слово. Он ярко-жёлтый. Такая дешёвая жёлтая эмаль, в несколько слоёв. И ещё и блестит.

– Кошмар какой.

– Точно. – Пёс резко сменил тему: – Ты Дока ждёшь, что ли?

Джим покачал головой:

– Нет, просто жду. Хотя, наверное, даже не жду. Просто сижу.

– Док в притоне. Ну, для курильщиков опиума. Обычно он не выходит, пока веселье не раздухарится по полной.

Джим встрепенулся:

– В притоне? Для курильщиков опиума?

Пёс обнажил клыки. Джим решил, что это эквивалент дружелюбной улыбки, а не злобный оскал. Пёс указал носом на дальний конец улицы:

– Ага. Вон там. Сразу за прачечной. Рядом с домом, где был бордель.

Джим подался вперёд, оторвав спину от перил. Всю жизнь он мечтал побывать в настоящем, старинном опиумном притоне. У него была такая возможность в Париже, и он туда собирался, но смерть нарушила планы.

– Нет, правда? Опиумный притон? Настоящий китайский опиумный притон, где всё как положено: койки, веера и парни с косичками курят трубки?

Пёс кивнул:

– Полный набор плюс печеньица с предсказаниями судьбы и Джон Колтрейн и Майлс Дэвис на стерео. А держит его один парень по имени Сунь Ят-Сен[13]).

– Что, правда?

Пёс пристально поглядел на Джима:

– Может, сначала предложишь мне выпить, а потом будешь дальше расспрашивать?

Джим растерянно поглядел на бутылку в своей руке:

– Прости, пожалуйста. Я не знал, что собаки пьют.

– Лично я – пью.

Джим нахмурился:

– Никогда раньше не угощал виски собаку. Как это делается вообще?

– Это просто. Берёшь бутылку, суёшь мне в рот и льёшь. Только лей потихонечку, а то я захлебнусь.

Поить пса виски «из горла» оказалось не так уж и просто. Тут надо было приноровиться. А то получалась напрасная трата продукта – больше прольёшь, чем вольёшь. Наверное, половина виски вылилась из собачьей пасти, и ладно бы только на землю, а то ещё – Джиму на штаны. Впрочем, само по себе его это не напрягало. На эти штаны столько выпивки вылито – не счесть. Его напрягало другое: не хотелось, чтобы подумали, будто он так напился, что уже и бутылку ко рту поднести не может, всё на себя выливает. Хотя это даже не он выливал, а пёс. Когда же Джим наконец вынул бутылку у пса из пасти и кое-как стёр со штанов виски и собачью слюну, то обнаружил, что виски в бутылке существенно поубавилось. Пёс встряхнулся, и слюна вновь полетела Джиму на штаны. Потом он слегка пошатнулся и довольно зарычал:

– Чёрт, вот чего мне не хватало.

Джим раньше не видел, чтобы собаку шатало от непомерного потребления алкоголя. И тут в конце улицы показался одинокий всадник, который медленно ехал в их сторону: некая измождённая фигура в истрёпанной форме Гражданской войны, и конь у него был под стать – измождённый и бледный. Джиму хватило одного беглого взгляда на всадника и его коня, дабы понять, что ему очень не хочется задумываться, кто они такие и зачем здесь. Он повернулся к псу и указал в сторону опиумного пригона:

– А что надо делать, чтобы туда попасть? Ну, в притон.

Теперь у пса заметно заплетался язык.

– Ну, войти в переднюю дверь – этого точно ещё недостаточно.

– Нужно, чтобы меня представили Сунь Яту?

– Всё не так просто.

– Вот как?

– Тут всё зависит от Дока. От его прихотей и капризов. И уж поверь мне на слово, капризов и прихотей у него хватает.

Джим вздохнул:

– Мне бы очень хотелось туда попасть. Полежать, покурить, помечтать, унестись в дальние дали.

Пёс ухмыльнулся:

– Я слышал, что Док в своих опиумных мечтах уносится обратно на Землю.

Джим задумчиво кивнул:

– Правда? Мне бы тоже хотелось.

Но пёс, кажется, не собирался его ободрять.

– Я бы на твоём месте не переживал понапрасну. Если ты Доку понравишься, он тебя сам пригласит. Если не понравишься – ты всё равно долго здесь не задержишься, так что и приглашение тебе уже будет без надобности.

Джиму совсем не хотелось знать, что происходит с теми, кто не нравится Доку, поэтому он поспешил увести разговор в сторону:

– Ты говорил, что притон располагается рядом с домом, где был бордель?

– Ага.

– То есть был раньше, а теперь его нет?

– Ага.

– А что с ним сталось?

Пёс рассмеялся:

– Ну, дом-то стоит, как стоял. А вот шлюхи все разбежались. Резко вдарились в религию, бросили ремесло и подались восвояси. Сам, наверное, знаешь, что это такое, когда шлюхи в религию вдаряются. Говорят, это всё потому, что они, когда на работе, по большей части все в Небо глядят.

Джим понятия не имел, что это такое, когда шлюхи вдаряются в религию. Все шлюхи, которых он знал, как были шлюхами, так ими и остались, за исключением тех, кто вообще бросил это занятие и крепко сел на иглу. Но он не стал развивать тему.

– И куда они все подались?

Пёс покачал головой:

– Точно не знаю. Ходили слухи, что сбежали к этой подруге, что святее, чем сам святой Боже. У неё свой экто-сектор где-то там, я не знаю. Она называет себя «сестра Эйми».

– Сестра Эйми?

– Ну, так говорят. У неё там что-то вроде небес в вариации воскресной школы.

Джим на пару секунд задумался:

– И как Док отнёсся к их массовому исходу?

Пёс нахмурился:

– Да никак. А чего Доку-то волноваться?

– А разве не он их создал, ну, шлюх?

Пёс посмотрел на Джима, как на законченного идиота:

– Нет, конечно. Док здесь почти ничего и не создал.

– То есть как – ничего? – удивился Джим.

– Ну, в смысле, он создал здания и вообще – обстановку. Но ты сам видишь, с каким «старанием» он к этому подошёл. Доктор Калигари[14] и то проявлял больше заботы о своём кабинете. Джим огляделся по сторонам. Большинство зданий так и остались незавершёнными в той или иной степени; дома лепились друг к другу под совершенно невообразимыми углами.

– Эти хреновины держатся только на честном слове и упаковочной проволоке, – продолжал пёс. – Скажу тебе откровенно, я даже писать на них боюсь – ну, когда Док не видит, – боюсь, что они просто развалятся. Удивительно, как они держатся и не падают, и Док, похоже, не собирается их укреплять.

– А люди, которые тут живут?

– Док людей не создавал.

Джим вдруг понял, что он уже не въезжает в то, что ему говорит этот четвероногий любитель виски.

– Не создавал?

– Ну, тебя же он не создавал, правильно?

Джим по-прежнему мало что понимал.

– Да, но я как-то сразу предположил…

– А вот и не надо предполагать, – перебил его пёс. – Тут у нас предположений не строят, приятель. Док категорически не одобряет, когда кто-нибудь создаёт людей как массовку для воплощения своих фантазий. Он всегда говорит: «Если не можешь привлечь к себе настоящих людей, то иди, милый, на хрен». Док считает, что людей создают только законченные психопаты или садисты.

– Тогда как они здесь оказались? В смысле – все эти люди, которые тут живут?

Пёс взглянул на него с раздражением:

– Слушай, если я тут у тебя подрядился говорящим путеводителем, тогда дай ещё выпить.

Джим приподнял бутылку. Виски в ней оставалось дюйма на полтора.

– Если я дам тебе выпить, ты прикончишь бутылку. Ты, блядь, половину пролил.

– Ну и прикончу, какие проблемы? Встанешь, перейдёшь через улицу и возьмёшь в баре ещё бутылку.

– Проблема такая: я не уверен, что смогу встать и перейти через улицу.

Пёс выразительно поглядел на него:

– Все ты сможешь. Просто ломает тебя вставать.

Джим подумал, что этот пёс уже начал его напрягать.

– А чего бы тебе самому не сходить за бутылкой? У тебя, блядь, четыре ноги. Тебе легче.

Похоже, что и пёс тоже начал потихонечку напрягаться на Джима. Теперь его голос звучал обиженно:

– А того, блядь, что неудобно нести бутылку, когда у тебя только ноги и нету рук.

Джиму совсем не понравилось, что на него рычит какой-то пёс-алкоголик.

– Может, тогда тебе стоит подумать насчёт бочонка на шее, ну, с коньяком, как у этих… как их… сенбернаров.

Пёс сердито оскалился:

– Да пошёл ты, блядь, в жопу. А я тоже пойду куда-нибудь – туда, где народ хоть и пьяный, но всё-таки не хамит.

Джим подумал, что сейчас пёс его укусит. И что тогда делать? Драться с ним, что ли? Но пёс просто пошёл себе восвояси. Джиму вдруг стало стыдно. Может быть, он и вправду вёл себя по-хамски? Он окликнул пса:

– Эй, погоди. Можешь допить, что есть.

Пёс обернулся и посмотрел на него с холодным собачьим презрением:

– Сам, блядь, допивай. У меня есть друзья, если ты понимаешь, что я имею в виду. – Сделав это двусмысленное заявление, пёс развернулся и направился в сторону бара.

Джим проводил его взглядом. Пёс зашёл внутрь. Джим был почти уверен, что через пару минут пёс вернётся и приведёт с собой целую свору говорящих собак и они просто разорвут его на куски – такое собачье возмездие за обиду, нанесённую их сородичу. Хотя Джим ни разу такого не видел и даже не слышал истории «из первых рук», по загробному миру ходили слухи, что если тебя разорвут собаки, или разнесёт на куски при взрыве, или твоё квазитело будет расчленено как-то иначе, тогда ты, как говорится, попал, причём попал крупно. Средоточие твоего существа – та составляющая твоей личности, которую некоторые называют душой, – почти гарантированно вернётся в Спираль.

Но это ещё полбеды. А беда в том, что остальные твои части попробуют соединиться, причём результат чаще всего получается в рамках от нелепого до ужасного. Мало того: не исключён и такой вариант, что этот самый «нелепый ужас» потом ещё станет тебя искать.

И найдёт.

Джим с трудом поднялся на ноги – опасность надо встречать стоя. Но прошло время, и никакие разъярённые псы, алчущие мщения, так и не появились. Джим уселся обратно и снова предался блаженному безделью. Долгоиграющий Роберт Мур начал новую песню. Джим расслабился, закрыл глаза и погрузился в волну чистого звука.

Если я завтра проснусь, Я даже не знаю, где это будет. Может, совсем в другом времени, Может, в печали.

И тут над ухом у Джима раздался ещё один посторонний голос. Кто-то ещё пришёл, чтобы нарушить его уединение. Джим открыл глаза, поднял голову и увидел дородного мужика в ярком дашики – красном с зелёным и золотым – и с причёской в стиле «афро». Мужик улыбался во все тридцать два зуба, сверкая инкрустациями из драгоценных камней, по сравнению с которыми одинокий бриллиант Долгоиграющего Роберта Мура смотрелся просто жалко.

– Я Саладин.

Джим кивнул.

– Саладин?

– Ага.

Джим с трудом оторвал взгляд от сверкающих каменьев во рту растаманского султана и протянул руку:

– Очень рад познакомиться.

Саладин не стал важничать и просто пожал протянутую руку.

– А ты Джим Моррисон, да?

Джим напряг ноги, готовый в любую секунду вскочить и броситься наутёк или в драку – смотря по обстоятельствам.

– Ну, вроде как был с утра.

– Я тебя видел однажды.

Джим малость расслабился. Похоже, он не должен этому Саладину денег и он не сотворил ничего ужасного с его сестрой.

– Ты меня видел?

– Ага. В Окленде, в 1968-м. Ты-то, понятно, меня не видел. Ты на сцене стоял, в свете прожекторов, а я в толпе зрителей тусовался, косяки продавал помаленьку.

– Надеюсь, тебе понравилось, как мы пели.

– Я подумал, что ты совершенно отвязанный распиздяй.

Джим решил, что это комплимент. Драки вроде бы не намечалось. Бежать тоже вроде не надо. Он приподнял бутылку:

– Спасибо. Я бы предложил тебе выпить, но тут почти ничего не осталось.

Саладин покачал головой:

– Мне пока хватит. Тем более у меня тут своя эвтаназия. – Он достал из складок своего дашики толстый косяк размером с хорошую сигару и кивком указал на крыльцо. – Не возражаешь, если я тут присяду? Я ведь тебе не мешаю? Не нарушаю границы личного пространства и всё такое?

Джим сделал приглашающий жест:

– Садись, приятель. Мне много места не надо.

Саладин тяжело осел на крыльцо.

– Я смотрю, этот придурок Эвклид раскрутил тебя на дармовую выпивку.

Джим озадаченно нахмурился. Похоже, он что-то упустил.

– Эвклид?

– Ну пёс, с которым ты тут болтал.

– Это Эвклид?

– Так он себя называет.

– Эвклид, который математик?

Саладин раскурил косяк прямо от пальца. На мгновение дым окутал его растаманские дреды густой пеленой, так что было вообще непонятно, где кончаются волосы и начинается дым.

– Да нет, блядь, Эвклид, который пёс. Эвклид, который математик, уже давно обретается где-нибудь с Эйнштейном и Стивеном Хокингом, помогает управлять Вселенной.

– Он, похоже, расстроился, когда бутылка закончилась.

– Да он вообще псих ненормальный. И хам, каких поискать. Но к нему тут терпимо относятся, всё-таки казнили его и всё такое.

Джим уже ничего не понимал. Бред какой-то.

– Собаку казнили?

– Думаешь, он и в той жизни был собакой?

– Нет, но…

Саладин передал Джиму косяк.

– Он тебе говорил, что электрический стул в Парчменской тюрьме выкрашен в ярко-жёлтый цвет?

Джим глубоко затянулся и сразу почувствовал себя, будто его подсветило солнышком.

– Ага, говорил. Собственно, с этого он и начал.

– И откуда, ты думаешь, он это знает?

– Да я особенно не озадачивался. Я же беседовал с пьяной собакой, причём явно с большим прибабахом.

Улыбка Саладина померкла.

– Ты что-то имеешь против собак? Думаешь, ты чем-то лучше собаки?

Джим уже начал терять терпение. Он честно пытался избегать конфликтов, но этот парень его напрягал. Он вернул Саладину косяк.

– Ты, наверное, не поверишь, но бывают такие мгновения, когда я действительно думаю, что я лучше собаки. В смысле – я, например, не ловлю фрисби зубами.

Он снова напрягся в ожидании вероятной негативной реакции. Но к его удивлению, Саладин рассмеялся:

– То есть ты на мой бред не купился?

Джим покачал головой:

– Сегодня я не в покупательском настроении.

Драгоценные камни на зубах Саладина поблёскивали в свете огней из окон бара.

– Просто проверка, если ты понимаешь, о чём я.

Долгоиграющий Роберт Мур все ещё пел эту песню:

Если я завтра проснусь, Я даже не знаю, где это будет.

Саладин покосился на Джима:

– Охренеть как поёт, правда?

Джим кивнул:

– Точно.

– Я так думаю, Роберт Мур – это ненастоящее его имя.

– Нет?

– А ты послушай, на кого похож голос?

Джим задумался, хотя у него было чувство, что ответа от него не требуется. Тем более что Саладин снова заговорил про Эвклида:

– Если бы ты встретил Эвклида там, в той жизни, когда он был человеком, ты бы, наверное, тоже подумал, что ты лучше него.

– Да?

Саладин серьёзно кивнул:

– Да.

– Совсем мерзавец?

– Совсем.

– То есть абсолютно?

– Мерзее уже не бывает. Законченный отморозок, белая шваль. Звали его Уэйн Стенли Сакстон. Убил троих человек, застрелил за какие-то сраные тридцать пять баксов. Вооружённое ограбление какой-то там бакалейной лавки. В Тунике, штат Миссисипи. Приговорён к смертной казни. Я так думаю, это была не большая потеря для общества. Но наверное, он был не совсем уж дерьмом. Раз он вышел из Спирали в облике пса, значит, какое-то чувство стыда испытывал.

– Ты так думаешь?

– Казнят очень многих. Док, широкой души человек, разрешает им поселиться здесь, на его территории. Я так думаю, это всё потому, что его самого пару раз чуть не повесили. Понимаешь, приятель, если тебя казнят, ты попадаешь в Спираль в состоянии полного раздрая. Это самое низкое положение – ниже уже не бывает. Те, которые законченные мерзавцы, становятся призраками и другой ночной нечистью. Особенно серийные убийцы и сексуальные маньяки. Пока священник к тебе придёт, потом – комендант, потом – тринадцать ступеней к смерти. Тебе кажется, что у тебя нет выбора. Ты себя чувствуешь полным дерьмом, когда тебя прикручивают к электрическому стулу, или заводят в газовую камеру, или кладут на кушетку для смертельной инъекции. Подумай об этом, приятель. Тебя приговаривают к смерти. Но до исполнения приговора может пройти не один год. Восемь, девять, десять лет. И всё это время ты мучишься и ждёшь, подаёшь апелляции и только и слышишь, какой ты мерзавец, какая ты сволочь и вообще не заслуживаешь того, чтобы жить. Так что, когда ты потом попадаешь в Большую Двойную Спираль, сны, которые тебе снятся, они, блядь, совсем не о том, что ты станешь в Посмертии Властелином мира, уж поверь мне, приятель.

– И откуда ты все это знаешь?

– Это что, вежливый способ спросить, казнили меня самого или нет?

Джим твёрдо выдержал его взгляд.

– Что-то типа того.

– Ответ будет: нет. Меня не казнили на электрическом стуле, или в газовой камере, или посредством смертельной инъекции. В меня не палила из ружей расстрельная команда в Юте, и мне не отрубали голову на французской гильотине. Меня, блядь, коп застрелил. Мудила. Героем себя возомнил, свиномордия жирная. Думал, он Элдриджа Кливера ловит, что ли. Десятое ноября, 1972-го. Барстоу, штат Калифорния. В девять семнадцать вечера. Я тогда из Лос-Анджелеса смывался.

– Тоже, наверное, не шибко приятно?

– Уж надо думать, дружище. Я когда из Спирали выбрался, злой был, как чёрт. Но потом, когда начал въезжать, что к чему, я подумал, что мне скорее всего повезло.

– В смысле?

– В смысле, ещё неизвестно, как бы там всё сложилось.

Я мог бы таки доиграться до смертного приговора. Или умер бы, скажем, от рака, причём умирал бы долго и мучительно. Но я умер быстро и почти безболезненно. И вот за это я искренне благодарен судьбе, если ты понимаешь, что я имею в виду. Если тебе суждено быть убитым, то пусть это будет быстро и яростно.

Косяк уже почти иссяк; Саладин сбросил дымящийся уголёк ногтем большого пальца и съел остатки травы.

– Может, поэтому Док разрешает им здесь поселиться. Там, в той жизни, он был не из тех, кто действует быстро и яростно. Он тоже мурыжил людей, заставлял их чувствовать себя полным дерьмом. А потом умер нелёгкой смертью. Быстро и яростно – это единственный путь.

Джим кивнул:

– Понимаю.

– Как Ли Освальд[15]. Так лучше всего. Заходишь в гараж. Ни о чём другом думать не можешь, только, блядь, как бы смыться отсюда подальше, пока снова за жопу не взяли, и вдруг – БАБАХ! Джек Руби при шляпе и всё такое, и ты отправляешься в мир иной, даже не успевая сообразить, что случилось. И не сидишь в камере смертников, и не ждёшь десять лет исполнения приговора. И не терзаешься всякими мыслями.

После этой тирады Джим слегка онемел. Сказать действительно было нечего, и пару минут они с Саладином просто сидели-молчали, а потом тот снова заговорил:

– Он тоже тут обретался какое-то время.

– Кто?

– Ли Освальд.

– Да ну тебя.

– Честное слово. Бродячая душа, проходящая мимо. Он называл себя Харви Хайделлом, а с виду был – вылитый Лев Троцкий, но почти все знали, кто это. А кто не знал, так узнал очень быстро.

– Лев Троцкий? Нет, ты точно прикалываешься.

Саладин, похоже, рассердился.

– Лев Троцкий, бля. Командир Красной армии, бля, подвергнут сталинской чистке, убит в 1940-м, в Мехико-Сити. В чём дело, приятель? Думаешь, я не знаю, как выглядит Троцкий? Думаешь, я тупой, или что?

Джим примирительно поднял руку:

– Не психуй, хорошо? Ты меня не так понял. Я просто хотел сказать, что это совсем уж странно, когда человек выбирает для себя внешность Льва Троцкого. В смысле, эти очочки, бородка… волосы дыбом. Мать моя женщина.

Саладин пожал плечами:

– Я так думаю, он и не метил в красавчики. Понимаешь, о чём я? Когда ты – ходячий парадокс с претензией на загадочность, этот имидж надо поддерживать. Времени на красоту просто не остаётся.

После внезапной вспышки Саладина, Джим думал, что он сейчас встанет и уйдёт, но тот остался сидеть на месте. Какое-то время они молчали, а потом Саладин улыбнулся чуть ли не застенчиво:

– Слушай, я…

Джим покачал головой:

– Да ладно, фигня.

Саладин отвернулся и проговорил, глядя на пустыню:

– Наверное, я и вправду никак не избавлюсь от старых комплексов. До сих пор вот психую на… – Он резко умолк и выпрямил спину. – Ой-ой-ой.

Джим встрепенулся:

– В чём дело?

– Ой, бля.

Это второе «ой, бля» было наименее ободряющим из всех «ой, бля», которые Джиму доводилось слышать. Саладин продолжал смотреть на пустыню.

– Похоже, у нас проблемы.

Джим проследил за его взглядом. По пустыне змеился яркий сине-белый свет, то ли низко над землёй, то ли прямо по земле, причём явно – по курсу на город. Джим поглядел на Саладина:

– Что это там?

Саладин будто его и не слышал. Как заворожённый, он смотрел на свет, который, кажется, приближался. Потом тихо выругался себе под нос:

– Ебать-колотить.

Джим уже не на шутку встревожился:

– Что это?

Саладин нахмурился:

– Это может быть всё, что угодно. В пустыне всегда были огни. Это может быть просто случайная протечка. А может быть – и предвестник.

– Предвестник чего?

Саладин нахмурился ещё больше:

– Да хрен его знает. Тем они и опасны, предвестники.

* * *

Твёрдая, каменистая и изначально неровная поверхность Голгофы сейчас была густо усеяна человеческими черепами и костями – они крошились под ногами буквально при каждом шаге. Сэмпл уже начала жалеть, что настояла встретиться с Эйми в этом проклятом месте; её высокие каблуки грозили подломиться в любую минуту. Ей нравилось раздражать сестру, и она специально выбрала наряд, который гарантированно её взбесит: ярко-красный костюм в стиле восьмидесятых, такая ретро «Династия» – короткая, очень узкая юбка и отделанный оборками пиджак с огромными подкладными плечами. Ансамбль завершали красная шляпка-таблетка с вуалькой и уже упомянутые туфли на шпильках – понятно, красные. Эйми на эту встречу оделась во все голубое, чтобы подчеркнуть свою чистоту и невинность этим цветом Девы Марии. Она даже подвесила над головой бледный радужный нимб. Очевидно, что Эйми сейчас находилась в процессе плавного перехода от состояния благоговейной и истовой веры к состоянию независимой божественности. Плюс к тому, будучи более организованной, она прибыла на Голгофу первой, тем самым избавив себя от прискорбной необходимости ковылять по костям к вершине под язвительным взглядом сестрицы. Таким образом, счёт пока был один – ноль в пользу Эйми.

Ещё до полного разделения сестёр как-то само собой подразумевалось, что кошмарный пейзаж Голгофы создала Сэмпл. Она была тёмной половиной. Кто ещё, кроме неё, мог сотворить такую живую картину опустошения, страдания и отчаяния? Сэмпл, однако, всегда это отрицала. Она не помнила, что создавала нечто подобное. Конечно, необходимое зло всегда таилось у неё в душе, но изуверская грубость Голгофы с её многочисленными распятиями и застывшей, обожжённой ветрами землёй – это был просто не её стиль. Голгофа была примитивной, вонючей и грязной, а Сэмпл никогда не позволила бы себе создать что-то столь неприглядное.

Эйми, однако же, удалось убедить её, что она создала это место как бы бессознательно: может, во сне, а может, когда занималась другими делами. Эйми рассудила, что Голгофа – безотчётный продукт испорченности, запрятанной в самых мрачных глубинах больной психики Сэмпл.

И только когда Эйми и Сэмпл окончательно разделились, а Голгофа осталась на месте и даже раздвинула свои границы, Эйми пришлось признать правду. Сэмпл была здесь ни при чём. Голгофа выросла – и продолжала расти – из некоего изъяна, некоего порока в душе самой Эйми. Может быть, Сэмпл и была тёмной половиной, но что-то от тьмы было и в самой Эйми. С точки зрения Сэмпл, здесь было только одно удручающее обстоятельство: если Эйми не такая уж чистая и непорочная, какой ей хочется представляться, то, может, и сама Сэмпл не такая уж и плохая. И когда-нибудь, в необозримом будущем, эта непредвиденная внутренняя добродетель может проявиться и предать её в самый что ни на есть неподходящий момент.

С тех пор как правда вышла наружу, Сэмпл не упускала возможности напомнить сестре, что Голгофа – её рук дело. Именно поэтому Сэмпл и предложила встретиться здесь, но теперь, кажется, вместо того чтобы в очередной раз ткнуть Эйми носом в метафизический прыщ на её чистой душе, она сломает себе ногу или даже обе ноги. Высокий каблук подвернулся на какой-то очередной кости, так что Сэмпл едва не упала. Она всё-таки удержала равновесие, но ей было не слишком приятно, что Эйми всё это видит. Смотрит и улыбается. Да ещё эти её монашки, которых она притащила с собой – хихикают, прикрывшись ладошками, под своими белыми апостольниками.

– Дорогая, ты что, пьяна?

Сэмпл мрачно взглянула на сестру:

– Нет, я не пьяна. Здесь ходить невозможно – все ноги переломаешь. Ты бы распорядилась, чтобы здесь убрали. Или хотя бы тропинки расчистили среди этих костей.

– Может, всё дело в твоей непрактичной обуви?

Монашки опять захихикали, и Сэмпл очень пожалела, что сейчас у неё нет времени сотворить пару десятков татаро-монголов или русских солдат из Второй мировой войны. Уж они бы быстренько разобрались с этими сучками.

– Если ты не собираешься упразднять это проклятое место, то хотя бы поддерживай здесь порядок. А то здесь скоро лавины пойдут из костей. Тут что, по-твоему? Камбоджа Полпота?

Эйми обернулась к одной из монашек:

– Возьми на заметку, милая. Надо привести в порядок Гору Черепов.

Монашка кивнула и достала маленькую записную книжку и серебряный карандаш. Сэмпл слышала, что эти монашки и те девицы в вонючих лохмотьях, с всклокоченными волосами и совершенно безумными глазами – которые толпились у подножий крестов и наблюдали за мучениями распятых с каким-то не то чтобы извращённым, а просто патологическим восторгом, – раньше работали проститутками в одном печально известном эктосекторе, где всем заправляет явно больной на голову дегенерат, бывший дантист и наёмный убийца по имени Джон Холлидей. Впрочем, девицы присоединились к зверинцу Эйми относительно недавно, уже после того, как сестры разделились и разошлись, так что Эйми не могла быть уверенной в достоверности этой истории. Эйми опять повернулась к Сэмпл:

– Может быть, подойдёшь ближе?

Сэмпл покачала головой:

– Мне и здесь хорошо.

Дальнейший поход по иссохшим костям вполне мог бы закончиться новыми унижениями, а то и серьёзной травмой.

Эйми снисходительно улыбнулась:

– Ну, что ты решила? Отыщешь мне моего поэта?

Сэмпл кивнула:

– Да.

Эйми, похоже, удивилась:

– Что? Так вот просто? И никаких условий? Никаких обсуждений и переговоров?

– Я же сказала: я тебе помогу.

Сестры смотрели в глаза друг другу. Сейчас их разделяло футов пятнадцать. Повсюду вокруг возвышались кресты: и пустые, и с распятыми на них людьми, прикрученными верёвками или прибитыми гвоздями. Кресты были словно стволы больных деревьев, потерявших все листья – мёртвый лес под разъярёнными алыми небесами и лиловыми тучами. Поскольку все жертвы на крестах Голгофы были уже мертвы, они не могли умереть совсем, но на каком-то этапе своих крёстных мук – часто по прошествии нескольких дней нестерпимой боли – они просто исчезали. Не в силах больше выносить страдания, они достигали необходимой частоты вибраций и возвращались в Спираль. И что самое странное – у этих людей не было никаких причин для таких нетерпеливых страданий. По идее, они могли бы отбыть ещё до того, как их доставят к кресту или же, на крайняк, когда им в руку или ногу вобьют первый гвоздь. Так что логично было бы предположить, что эти люди на крестах – либо продвинутые мазохисты, либо религиозные фанатики, повёрнутые на искуплении своих грехов, либо клинические идиоты с больной фантазией. Странно ещё и то, что большинство этих распятых были подлинными существами, а не ручными творениями Эйми.

Этих несчастных отбирали из неприкаянных душ, у которых были проблемы с самоопределением и выбором личности для посмертного существования, так что они просто тянулись к уже существующим эктосекторам, в данном случае – к личным Небесам Эйми. Пока что приток этих печальных сущностей не создавал никаких проблем, они без труда ассимилировались среди рукотворных ангелов и херувимов. Жертвы, выбранные для распятия – все мужчины, за редким исключением, – так или иначе согрешили и теперь расплачивались за свои грехи. Сэмпл нисколечко не сомневалась, что этих преступников и еретиков вычисляют бывшие шлюхи, а теперь добродетельные монашки, которые выполняли при Эйми двойную роль: шпионской сети и тайной идеологической полиции. Как говорится, самая рьяная и нетерпимая праведница – это бывшая шлюха, ступившая на путь добродетели. Единственное, что так и осталось для Сэмпл загадкой: откуда берутся все эти кости?

Эйми, стоявшая чуть выше по склону, обращалась к сестре сверху вниз, то есть свысока в прямом и переносном смысле. Причём её высокомерие было, понятное дело, ничем не оправдано.

– И когда ты собираешься выйти на поиски?

– Да, наверное, прямо сейчас.

– Прямо сейчас? – удивилась Эйми.

Сэмпл кивнула:

– А чего ждать?

– Да, действительно. И с чего думаешь начинать?

– Думаю, с Некрополиса.

Эйми нахмурилась:

– С Некрополиса? Думаешь, это удачная мысль?

– Это ближайший к нам крупный город.

– Некрополис – нехорошее место. Там всё пропитано злом. Я слышала, там живёт больше миллиона человек и все подчиняются одному. Он называет себя богом Анубисом, и про него говорят, что он – само воплощение вселенского зла.

Сэмпл улыбнулась нехорошей улыбкой:

– Я вот тоже подумала: местечко как раз для меня.

– В Некрополисе много странного.

Теперь на горе появилась толпа маленьких чёрненьких обезьянок с белыми лысыми мордочками, похожих на сморщенных старичков. Они принялись разбрасывать кости, словно пытаясь воссоздать в миниатюре пролог к «2001: Космическая одиссея» Стенли Кубрика. Но при упоминании слова «Некрополис» они прекратили своё занятие и, кажется, стали прислушиваться к разговору. Сэмпл отметила про себя, что эти зверюги – ещё одно новшество. Раньше их не было. Что, интересно, творится в голове у Эйми? Шарики явно заходят за ролики. Помимо чёрных обезьянок, появились стервятники, кружащие над крестами, словно в ожидании поживы, крысы, что шуровали среди костей, и тощие, желтушного вида псы, роющиеся в иссохших костях в надежде хоть чем-нибудь поживиться.

– И по-твоему, все это нормально?

– Не надо недооценивать Анубиса. Насколько я знаю, он – жестокий правитель, а его город – полицейское государство.

Сэмпл покосилась на шайку монашек, но воздержалась от комментариев насчёт доморощенной тайной полиции самой Эйми.

– Я и сама люблю поиграть во властелина вселенной. Не вижу причин, почему я должна бояться какого-то шакалоголового мёртвого бога из древнеегипетского пантеона. Тем более что бог-то наверняка поддельный.

– Поддельный или нет, но я слышала, он поощряет каннибализм.

Сэмпл пристально посмотрела на Эйми. Чёрные обезьянки продолжали прислушиваться к их разговору.

– Тебя что-то тревожит по поводу моего отъезда? Ты пытаешься меня отговорить?

– Нет, конечно. С чего бы мне вдруг тебя отговаривать? – И снова ответ Эйми прозвучат как-то неискренне.

– Или может, ты думаешь, что если мы отдалимся в пространстве, то могут возникнуть проблемы?

– Бред какой-то.

– Ты думаешь, бред?

– Я вообще об этом не думала.

– Правда?

– Да, правда.

Сэмпл пожала плечами:

– А я вот думала, что это может на нас отразиться.

– Как именно отразиться?

Сэмпл вдруг поняла, что её замечание оказалось более точным, чем она сама предполагала.

– Не знаю. Между нами есть прочная связь, вроде как нить. Если её растянуть в пространстве, она может порваться. И тогда… ну, не знаю… это может нас как-то ослабить.

Эйми, кажется, испугалась.

– Думаешь, так и будет?

– Не знаю. Я просто не исключаю такой возможности.

– Но ты готова рискнуть?

– Тебе же нужен твой поэт?

– Да, но…

– Значит, мне надо ехать. Всё равно это случилось бы, рано или поздно. Мы же не можем прожить всю вечность, связанные невидимой пуповиной.

– Думаю, ты права.

– Тем более если ты собираешься заменить Господа Бога.

Эйми сделала шаг назад и быстро окинула взглядом свою свиту монашек:

– Я не собираюсь заменить Господа Бога. Что ты такое говоришь?!

– Я говорю правду.

– Это же богохульство.

– Но это ещё не значит, что это неправда.

– Но это неправда.

Сэмпл указала на монашек за спиной у Эйми:

– Знаешь что, Эйми, мой тебе добрый совет: ты поосторожнее с этими сучками. Как сказал Уинстон Черчилль о немцах: они либо валяются у тебя в ногах, либо вцепляются тебе в глотку. – Она указала взглядом на ближайший крест. – Тебе лучше не делать неверных движений, сестрица, а то они и тебя приколотят к кресту.

Надо отдать Эйми должное, она очень быстро взяла себя в руки и вновь приняла сахарно-снисходительный тон:

– Это были слова прощания?

– Да, наверное.

– Ты прямо отсюда сорвёшься?

Сэмпл выдавила натянутую улыбку. Ей и самой было немного страшно, но безрассудная сумасбродка у неё внутри ни за что не призналась бы в этом.

– А что? Место не хуже любого другого. В смысле – для переноса. Зачем откладывать?

– Собираешься перенестись прямиком в Некрополис?

– Большой же город. Вряд ли я промахнусь. Вы мне поможете сфокусировать энергию?

Эйми кивнула:

– Конечно.

Сэмпл попросила, чтобы монашки и Эйми встали в кружок, а сама встала в центр, точно напротив Эйми. И тут неожиданно заговорил человек с одного из ближайших крестов. Это был смуглый мужчина, которого прибили к кресту совсем недавно – из ран на руках и ногах ещё текла свежая кровь. Он обратился к Сэмпл:

– Знаешь, она права. В Некрополисе есть каннибалы. Я знаю. Я сам был таким каннибалом. Вот почему я пришёл сюда. Дабы обрести спасение. Это было…

– А ну, замолчи! – Одна из монашек вышла из круга и бросилась к кресту, на котором висел несчастный. – Тебе кто вообще разрешал говорить?! Как ты смел заговорить?! – Она замахнулась тяжёлыми деревянными чётками. К счастью для распятого экс-каннибала, монашка была низкорослой, так что удар пришёлся ему по ногам. Эйми велела ей вернуться в круг и взглянула на Сэмпл:

– Ты готова?

– Готова. – На самом деле Сэмпл было слегка страшновато. Слова распятого встревожили её больше, чем ей хотелось бы показать. Да, у неё было больное воображение, её всегда привлекали пороки и извращения, но она была твёрдо уверена, что это неправильно – когда люди едят людей.

Монашки подняли руки перед собой, направив кончики пальцев на Сэмпл. Энергия потекла из их пальцев, и Сэмпл вобрала её в себя. Вибрация её внешнего тела уже приближалась к частоте переноса. Окружающий мир всколыхнулся и пошёл рябью. Сэмпл в последний раз взглянула на Эйми:

– Я вернусь вместе с твоим поэтом.

Держа в голове образ Некрополиса, Сэмпл Макферсон исчезла с Небес сестры.

* * *

Свет был таким ярким, что Джиму казалось, будто лучи пронзают его насквозь. Воздух гудел и потрескивал. Вдруг запахло озоном. Стены недостроенных зданий в крошечном городе Дока Холлидея задрожали зловещими симпатическими резонансами, и земля затряслась под ногами у Джима. Это было похоже на массированную атаку на все органы чувств. Даже во рту возник странный металлический привкус. Световой вихрь неправильной сферической формы вырвался из пустыни и трижды пронёсся из конца в конец улицы, на высоте около четырёх футов над землёй, до опиумного притона Сунь Ята и обратно. Потом он резко остановился прямо напротив бара, в непосредственной близости от Джима с Саладином, которые вскочили на ноги, а Джим так ещё и мгновенно протрезвел. Как раз в то мгновение, когда свет завис на месте, Долгоиграющий Роберт Мур закончил очередную песню и прекратил играть – Джим решил, что это был дурной знак.

Свет представлял собой единую сущность, и в то же время он складывался из миллиардов искрящихся точек, они подрагивали и кружились в безумном танце, как скопление звёзд в сердцевине бурлящей спиральной галактики. Всё это вместе давало слепящую белизну, в которой на самом деле присутствовали все цвета спектра, просто этого было не видно, потому что смотреть на ослепительное свечение больше доли секунды было никак невозможно. Джим с Саладином стояли, закрывая руками крепко зажмуренные глаза. Джим всё же решился быстренько взглянуть и едва не заработал ожог сетчатки.

Свет оставался на месте не больше минуты, хотя Джиму показалось, что значительно дольше. Он уже начал всерьёз опасаться – хотя и не чувствовал никакого жара, – что его одежда сейчас задымится, а участки открытой кожи просто спекутся в алую корку. Ему казалось, что такой свет мог бы оплавить вселенную и напрочь выпарить из него душу. Но когда Джим уже собрался бежать, страшный свет начал меркнуть. Джим медленно опустил руки и приоткрыл глаза. Первое, что он увидел среди расплывчатых пятен остаточных изображений на обожжённой сетчатке, – три нечёткие, но явно человеческие фигуры в центре блекнущего сияния.

Джим поглядел на Саладина:

– Это ещё что за хрень?

Но Саладин отвернулся, по-прежнему крепко жмурясь:

– Нет!

– Что?

– НЕТ!

Истошный вопль Саладина вогнал Джима в растерянность. Мужик был явно напуган до смерти, что совсем не вязалось с его характером, насколько Джим успел его узнать. Он ещё раз взглянул на свет и на три фигуры. Свет уже не слепил. Сейчас это было лишь зыбкое марево бледных звёзд, и Джим сумел наконец разглядеть фигуры. Какими они были на самом деле. Что немедленно породило вопрос: а что это было на самом деле? Вроде бы люди, но при ближайшем рассмотрении – как бы и не совсем люди, а скорее персонажи из какого-нибудь тропического кошмара. В них всё было неправильно, неестественно. Не считая того, что все трое были под девять футов ростом. Женщина в центре напоминала величественное изваяние из чёрного дерева. Да, у неё была абсолютно чёрная кожа, а её длинное, до полу, одеяние было сшито как будто из застывшего пламени. На голове у неё красовался замысловатый тюрбан из кручёного золота и страусиных перьев.

Справа от чёрной женщины стоял неправдоподобно худой мужчина, прямо ходячий скелет, разве что чуть поупитанней человечка из палочек. Он был во фраке, при бабочке и в высоченном цилиндре, так что вместе с цилиндром его рост приближался к одиннадцати футам. Бледное лицо под цилиндром представляло собой голый череп, отлитый из какого-то девственно-белого материала, похожего на дорогой фарфор самого лучшего качества.

Последний из тройки – тоже мужчина, но уже не такой устрашающе тощий, а вполне даже нормальный, – был наряжён, как на парад в честь Дня независимости, в пышную военную форму, нечто среднее между Германом Герингом и Майклом Джексоном. Основным мотивом его многочисленных знаков различия был зигзаг молнии, похожий на знак на униформе капитана Марвела-младшего или на логотип Элвиса Пресли, который он сам придумал для ТСВ.

Этого третьего можно было бы принять за разряженного клоуна – если не видеть его лица. Потому что в его лице не было ничего от весёлого клоуна, зато было много от Иди Амина. Это было лицо человека, который способен часами беседовать с отрубленными головами своих врагов, – человека, который способен на самую страшную ярость, ярость, переходящую все мыслимые и немыслимые пределы.

Пока Джим гадал, что это за существа и зачем они здесь, он получил неожиданную подсказку. Во всяком случае, что касается первой половины вопроса. Как будто кто-то другой заговорил у него в голове, какое-то завёрнутое воспоминание из смертной жизни: «Чёрная женщина – это Данбала Ля Фламбо, Королева Негасимого Огня. Тощий скелет – это Доктор Пикюр, или Доктор Укол, по-английски. Дух, отвечающий за наркотики и за людей, эти наркотики употребляющих. Вы с ним раньше встречались, хотя ты этого и не помнишь. Тот, который в военной форме, это Барон Тоннер, Барон Гром, воплощение гнева богов. Все трое – боги среднего звена из пантеона Вуду. Они очень старые и очень холодные, и они абсолютно реальны – это не порождение фантазии какого-то очередного затейника с гипертрофированным честолюбием. И ещё они очень опасны, так что послушай доброго совета и не выдрючивайся перед ними».

Как будто услышав мысль Джима, Саладин судорожно схватился за его руку.

– Не смотри на них, парень! Не смотри! – Глаза Саладина были по-прежнему крепко зажмурены, и даже обращаясь к Джиму, он отворачивался в сторону. – Они тебя оседлают и насмерть заездят, они это могут. Они тебя выжмут как тряпку, так что вообще ничего от тебя не останется. Нельзя, чтобы они заметили, что ты на них смотришь. У них – ключи от Большого Замка.

Но предостережение несколько запоздало. Джим уже посмотрел, и те трое заметили, что он на них смотрит. Они повернулись к нему все разом. Свет, из которого они вышли, погас окончательно. От него не осталось уже ни единой искорки. Только фигуры трёх богов мерцали тусклыми переливами, наподобие смутных отблесков рыбьей чешуи. У них из-под ног вырывались короткие вспышки статического электричества, как будто в них сохранились остаточные заряды от того слепящего света.

Саладин упал на колени, бормоча что-то бессвязное. Но самое страшное в этих троих – их глаза. Даже с такого расстояния Джим разглядел их глаза слишком отчётливо, гораздо отчётливей, чем ему бы хотелось. Эти глаза даже по стандартам загробного мира никак не могли принадлежать человеческим существам в пространстве и времени. Это были не глаза, а провалы в иные миры, куда Джиму совсем не хотелось попасть – даже в плане краткого познавательного визита, не говоря уж, чтобы там поселиться надолго, если не насовсем.

Доктор Укол неожиданно сдвинулся с места в вихре бледно-голубых электрических искр. Он двинулся прямо на Джима, и у того внутри всё оборвалось. Прямо как в той прежней жизни. При нормальном стечении обстоятельств самое худшее, что может случиться с обитателями загробного мира, – их отбросит обратно в Большую Двойную Спираль, как говорится, прямой наводкой. Но кто знает, что сотворят над тобой боги Вуду, если заметят, что ты на них смотришь, и решат, что тебя надо слегка проучить? К счастью, Данбала Ля Фламбо махнула рукой Доктору Уколу, и тот замер на месте и отвернулся от Джима.

В ту же секунду где-то в районе притона Сунь Ята хлопнула дверь, и на улицу из-за угла вышел Док Холлидей.

Он шагал не спеша, но решительно. Боги Вуду повернулись к нему. Джим вздохнул с временным облегчением. Это всё-таки город Дока; вот пусть он сам и разбирается с этой кошмарной троицей. Может, ему уже не впервой принимать у себя туристов из Запредельных Пределов Тьмы. По крайней мере было незаметно, чтобы Док как-то напрягся. Он шёл спокойно, не торопился. Разве что его рубаха, расстёгнутая на груди, была явно наспех заправлена в брюки. И некоторая нетвёрдость походки выдавала явное опиумное опьянение.

Появление Дока как будто слегка приободрило Саладина. Он медленно поднялся с колен и, по-прежнему глядя в землю, пробормотал, словно извиняясь:

– Нервы сдали, наверное.

Джим кивнул:

– Как я тебя понимаю. Я и сам чуть коньки не откинул.

– Дерьмовая ситуация, если ты понимаешь, о чём я.

– Я понимаю, но Док, кажется, знает, как с ними справляться.

– Док-то знает. Он всё это видел. Либо здесь, либо в снах. Док тоже из этих, из Тёмных.

Джиму как-то не верилось, что Док был на равных с богами Вуду.

– Но он же совсем не такой, как эти.

– Да, он не такой, как эти. Но у него есть свои тёмные стороны.

И действительно. Док уже подошёл и теперь преспокойно беседовал с Королевой, Доктором и Бароном, нисколько не впечатляясь их ростом и подавляющим величием. Доктор говорил тихо, и у него слегка заплетался язык, так что Джим не мог разобрать ни слова. Боги же говорили на гаитянском французском, в котором Джим не понимал ни бельмеса. Но ему очень не нравилось, что в ходе беседы Док и вудушные боги то и дело поглядывают в его сторону.

Саладин беспокойно заёрзал, переминаясь с ноги на ногу.

– Как бы меня это ни огорчало, приятель, но, похоже, тебя заметили.

Джим беспокойно кивнул:

– Боюсь, что ты прав.

Похоже, Док предложил Ля Фламбо, Уколу и Тоннеру продолжить беседу в баре – всё-таки лучше, чем стоять на улице. Барона и Доктора эта идея как будто не привлекла, но Данбала Ля Фламбо решила иначе и направилась вместе с Доком ко входу в бар. После секундного колебания двое богов неохотно двинулись следом. Тут же возник занятный логистический вопрос. Дверь была высотой в семь футов, и Джиму стало интересно, как Ля Фламбо справится с этой проблемой. Пригнётся она или нет? Джим почему-то не думал, что она станет пригибаться, и оказался прав. Часть стены над дверным проёмом просто приподнялась, так что Ля Фламбо прошла без помех. Не роняя достоинства. Как и подобает богине. И как только она прошла, стена тут же вернулась на место.

Укол и Тоннер поднялись по ступенькам, но уже на пороге вдруг остановились и обернулись. Они очень пристально посмотрели на Джима, и у того внутри снова всё оборвалось. Потом двое богов вошли в бар.

* * *

Когда Сэмпл Макферсон вспыхнула, пошла искажениями и исчезла, на Эйми Макферсон вдруг накатила волна непомерной усталости, а в душу закралось дурное предчувствие. Сэмпл ушла, и никто не знает, когда она теперь вернётся и с чем. Эйми просила сестру найти ей поэта, творческую личность, чтобы он помог в обустройстве её Небес, но разве можно заранее сказать, что в дурную голову Сэмпл не стукнет внести свои дополнения в первоначальный план. В любом уравнении, где замешана Сэмпл, надо учитывать допустимую степень злобных намерений, равно как и долю капризной спонтанной импровизации, или, проще сказать, отсебятины. И ещё Эйми вдруг стало очень одиноко. Да, Сэмпл совсем другая и даже опасная, но она всегда была рядом, всю их жизнь на Земле и всегда – после смерти. Эйми и вправду не знала, как она теперь будет жить без Сэмпл. Она знала много историй о близнецах – и сиамских, и просто, – когда после смерти или долгой отлучки одного второй начинал тосковать и чахнуть. Они с Сэмпл были не совсем близнецами. На самом деле они были гораздо ближе. Они были разделившимися половинками одного целого, что создавало ряд проблем.

Она оглядела Голгофу. Господи Боже, как же ей ненавистно это кошмарное место. Будь её воля, она бы вообще никогда сюда не приходила. Эйми вздохнула и повернулась к своим монашкам:

– Пойдёмте отсюда, нас ждут дела праведные.

Сэмпл Макферсон возникла в Некрополисе в лучистом мерцании переходных атомов, переместившись в пространстве силой коллективного телекинеза Эйми и её монашек. Когда Сэмпл вышла в относительно устойчивую реальность, оказалось, что она угодила в волюметрическое пространство, уже занятое другим человеком – каким-то мальчишкой в облике уценённого Джеймса Дина с подведёнными глазами и в металлическом одеянии под Древний Египет.

При иных обстоятельствах подобное столкновение двух тел в пространстве могло бы спровоцировать серьёзный конфликт, вплоть до плазменного взрыва малой мощности. Но у этого мальчика не было никаких шансов против железной воли Сэмпл, тем более что в ней ещё и сохранилась коллективная энергия переноса. Её сознание захватило его сознание, полностью его обездвижило и вытеснило из тела. В то же время молекулы её тела подавили его материальную сущность, так что мальчик отправился прямиком в Спираль.

– Будешь знать, как стоять у меня на пути.

Она не почувствовала ни малейшего сопротивления с его стороны. Разве что – слабый намёк, вялый шёпот, но этого шёпота всё же хватило, чтобы его расщеплённое тело сохранило единственный орган, а именно половой член, и на какую-то долю секунды Сэмпл соблазнилась идеей, что будет забавно его сохранить. Это действительно будет прикольно – побыть мужчиной, но она тут же отбросила эту мысль, хоть и заманчивую, но непрактичную. Она сейчас находилась на чужой территории – незнакомой и, может быть, даже опасной, – и новизна ощущений мужского тела наверняка будет её отвлекать. А это чревато последствиями. Одной этой мысли хватило, чтобы перебить плавный ход изменений.

Душа мальчика освободила тело безо всякого сопротивления, зато тело яростно сопротивлялось. Мгновенное колебание Сэмпл привело к тому, что она превратилась в дородного блондинистого гермафродита, с пышной женской грудью, с пенисом и влагалищем, с высокой причёской а-ля мадам де Помпадур, пышными бакенбардами и явно запущенными прыщами по всему лицу. Но что самое неприятное: между двумя половинами её/его мозга образовалась огромная брешь. Неимоверным усилием воли она всё-таки восстановила своё привычное тело, убрала все мужские органы и синхронизировала работу обоих полушарий мозга. Но когда Сэмпл вновь стала собой, она поняла, что проблемы только начинаются.

Она вернула себе своё тело, но одежда осталась та, что была на мальчишке, хотя и подогнанная под женскую фигуру. В каком-то смысле это было и к лучшему. Ярко-красный костюм в стиле «Династии» был бы здесь явно не к месту. С другой стороны, тот наряд, что сейчас был на ней, создавал свои собственные неудобства. Сэмпл оглядела себя и увидела, что она была голой по пояс, если не считать широкого позолоченного воротника, отделанного ляпис-лазурью, который и близко не прикрывал грудь. Утешало лишь то, что все женщины были одеты так же. Похоже, в славном городе Некрополисе голые сиськи были в моде.

Дальнейшие наблюдения показали, что создатель Некрополиса был одержим вопросом, а как бы все это смотрелось, если бы религия, эстетика и культура Древнего Египта сохранились до конца двадцатого века. Создатель Некрополиса – очевидно, тот самый товарищ, который сейчас называет себя богом Анубисом, – творил свой посмертный мир явно по образу и подобию своих неуёмных фантазий изданную тему. В частности, женщины Некрополиса ходили по улицам с голой грудью, как это было принято в тринадцатом веке до нашей эры. Сэмпл ещё не приходилось бывать в местах, где сверкать голыми сиськами считалось абсолютно нормальным, и ей надо было к этому привыкнуть. И дело отнюдь не в притворной скромности или в каких-то нравственных предубеждениях насчёт явить миру свою обнажённую грудь. Когда они с Эйми разделились, она позаботилась, чтобы скромность и предубеждения остались с сестрой. Однако ей пришлось привлечь определённую гибкость и быстренько подкорректировать своё тело, чтобы его части, оказавшиеся теперь открытыми для всеобщего обозрения – и без поддержки бюстгальтера, – смотрелись как можно более привлекательно.

Потом она провела мысленную ревизию остального костюма, который ей, судя по всему, предстояло носить на всём протяжении визита. Костюм состоял из юбки с запахом с длинным, ниже колен, декоративным передником. Среди аксессуаров, безусловно, главенствовали вышеупомянутый позолоченный воротник и тонкий, позолоченный же венец в виде кобры, поддерживающий волосы – по-прежнему тёмные, но теперь ещё и донельзя кудрявые. На ногах обнаружились плетёные сандалии. Хотя зеркальца у Сэмпл не было, она нисколечко не сомневалась, что её макияж очень похож на грим Элизабет Тейлор в «Клеопатре». В общем и целом она являла собой футуристический вариант древнеегипетской фрески эпохи Рамзеса II. Сэмпл пока не решила, нравится это ей или нет, но с учётом сложившихся обстоятельств, когда тебе буквально навязывают внешний вид, всё могло получиться значительно хуже. А так, в общем, терпимо.

Разобравшись с собственной внешностью, Сэмпл приступила к осмотру местности. Похоже, она материализовалась на крытой площади наподобие атриума у длинного здания, больше похожего на тоннель из стекла и чугунных конструкций – типа викторианских железнодорожных вокзалов в золотой век парового двигателя, хотя, разумеется, никаких рельсов и поездов тут не было. По периметру мощёной пешеходной зоны стояли торговые палатки и стенды, а в центре располагалось что-то вроде бульвара с пальмами, расположенными в строгом геометрическом порядке, и массивными мраморными статуями древнеегипетских богов. Самые высокие из статуй – футов сорок, если не все пятьдесят, – едва не касались макушками закруглённой стеклянной крыши. Народу на площади было немало. Вид у всех был озабоченный. Все спешили по своим делам. Похоже, это вообще был донельзя деловой мир. А строение, должно быть, – торговый центр. Сэмпл нахмурилась и тяжко вздохнула:

– Вот так вот, с голыми сиськами – прямо в пассаж.

Конечно, торговые центры претерпели существенные изменения после смерти Сэмпл и Эйми, но Сэмпл изучила их очень подробно в ходе своих углублённых исследований культуры девушек из Долины. Конкретно этот торговый центр в Некрополисе относился к разряду «в состоянии упадка». Он создавал впечатление общей запущенности. За чистотой здесь, похоже, вообще не следили. И пахло здесь тоже противно – чем-то прогорклым. У Сэмпл даже глаза заслезились. Депрессивный серый свет едва пробивался сквозь грязные панели когда-то роскошной стеклянной крыши, а кое-где стёкол не было вообще. Пальмы либо уже зачахли, либо были на грани. Среди ровных рядов деревьев виднелись провалы – пустые кадки были похожи на пеньки от сгнивших зубов. По углам громоздились кучи мусора. Нездорового вида голуби-уродцы путались под ногами прохожих, и Сэмпл показалось, что среди мусорной кучи она даже видела крысу.

В полном согласии с окружающей грязью и явным упадком жители Некрополиса казались донельзя замороченными и напряжёнными, как будто заботы загробной жизни лежали на их плечах тяжким грузом. Интересно, подумала Сэмпл, сколько здесь настоящих людей, а сколько – игрушек, наподобие ангелов Эйми, сотворённых Анубисом себе на забаву. Одеты все – как в униформу. Совершенно одинаковые костюмы. И одинаковый макияж. Все – черноволосые, смуглые. Все примерно одного роста. И Сэмпл не заметила ни одного ребёнка. Это наводило на мысли, что большинство этих созданий – создания и есть. В смысле, что их создал Анубис. Причём создал по одному шаблону. И это очень встревожило Сэмпл. Как она успела заметить, у всех горожан без исключения на лбу был чёрный штрих-код, размером чуть больше почтовой марки – точно посередине лба, на три четверти дюйма выше переносицы. Такой высокотехнологический вариант кастовой метки индусов.

Из всего этого неизбежно следовал вывод, что решение посетить Некрополис было большой ошибкой. Поэта для Эйми здесь по определению быть не могло. В обществе, где граждане безропотно позволяют ставить себе на лоб штрих-код, поэты просто не живут. Да и способ её появления в этом месте, как говорится, оставляет желать. Могут возникнуть большие трудности, если не хуже. Слишком многие видели, как она билась с тем мальчиком за более-менее пристойный облик. Многие даже остановились, чтобы понаблюдать, как тело уличного мальчишки растворилось в мареве эктоплазмы, а потом сформировалось заново, сперва в облике нелепого гермафродита, а потом в виде высокой, красивой женщины. Подобные вещи случаются явно не каждый день, и кое-кто из очевидцев сего знаменательного события ещё долго стоял на месте, разинув рот, мешая Сэмпл незаметно смешаться с толпой.

Как и предвидела Эйми, Некрополис оказался жёстким полицейским государством. Во всяком случае, так это смотрелось со стороны. Даже не сходя с места, Сэмпл заметила как минимум три пары тяжеловооружённых мужчин в броне, которые держались с очевидным апломбом служителей правопорядка на патрульном обходе вверенной им территории. Здесь, в Некрополисе, лица полицейских являли собой апофеоз суровой анонимности, поскольку были полностью скрыты под глухими забралами мрачных и даже зловещих шлемов яйцевидной формы, совершенно гладких, за исключением декоративных рудиментарных крылышек на месте ушей. Тяжёлая синяя броня также смотрелась весьма устрашающе, поэтому все остальные граждане старались обходить их сторонкой, причём по самой широкой траектории. Броня была сделана из гибких пластин кевлара, расположенных наподобие щитков насекомых, может быть, в честь жука-скарабея. Сэмпл так и не поняла, какое было у них оружие – вроде бы ружья, а вроде бы и не ружья, – но смотрелось оно внушительно. Такая предельная демонстрация силового потенциала. И хотя Сэмпл в жизни не видела ничего подобного, ей было нетрудно представить всю разрушительную мощь этих штуковин.

Первое впечатление – что решение отправиться в Некрополис было большой ошибкой – крепло с каждой минутой. Сэмпл рассудила, что единственный шанс на спасение – это как можно скорее уйти из этого людного места. Найти какой-нибудь уголок поукромней и подумать, что делать дальше. При отсутствии круга поддержки у неё не получится просто перенестись отсюда – одной ей никак не собрать необходимую концентрацию телекинетической энергии. Придётся ей выбираться из Некрополиса, как говорится, своими силами, и это притом, что города она не знает и прилегающих измерений – тоже. В общем, надо напрячь мозги.

Но даже поиски временного убежища оказались нелёгкой задачей. Первый торговый ряд на краю площади – это были лишь переносные киоски. А сразу за ними начиналась сплошная стена из прилегавших друг к другу зданий, как поняла Сэмпл, с местными эквивалентами магазинов и кафе. Проблема в том, что все вывески были написаны иероглифами эпохи девятнадцатой династии, и Сэмпл никак не могла их прочесть. Конечно, можно было ориентироваться и по запаху. Из кафе должно пахнуть едой, правильно? Но Сэмпл беспокоило другое. Она ничего не знала об обычаях и нравах города. Какой, например, статус у здешних женщин? Может ли женщина в Некрополисе просто войти в бар и заказать себе выпить, или это общественное табу? И как она будет платить за выпивку? Здесь вообще есть какие-то деньги? Местная валюта? Сэмпл помнила по своей прежней – досмертной жизни, что есть бары, где дамам наливают бесплатно. Но даже если здесь тоже есть что-то подобное, то как ей найти нужный бар? Проклятые иероглифы.

Только теперь Сэмпл начала понимать, как много она забыла из своих похождений на пару с сестрицей там, на Земле, когда они с Эйми раскручивали мужиков на раз. Первое правило для девушки в незнакомом городе: нужно уметь читать вывески и объявления. Второе правило: нужно иметь при себе для начала хоть немного наличности. В загробной жизни, где все прихоти и желания выполняются словно по мановению волшебной палочки, она как-то расслабилась. И если она сейчас не соберётся, то всё может закончиться очень плачевно.

Низко опустив голову, избегая встречаться глазами с прохожими и стараясь держаться как можно дальше от стражей порядка, она быстренько отошла от того места, где появилась на площади и где ещё оставались свидетели её появления, видевшие, что стало с мальчиком и с временным гермафродитом. Но все усилия Сэмпл слиться с толпой оказались тщетны. Люди таращились на неё по-прежнему. Она постоянно ловила на себе любопытные взгляды. Даже торговцы на краю площади, которые уж никак не могли видеть её появления, смотрели на Сэмпл как на диковинного мутанта.

Сэмпл уже начала нервничать:

– Да что со мной, чёрт возьми, не так?

Вроде бы ничего уж такого особенного в ней не было. Одета точно так же, как все. Эти юбки с передником – они тут у всех, у мужчин и у женщин, без разницы. Цвета и узоры могли быть разными, но фасон был у всех одинаковый. У всех – накрашены губы и подведены глаза. И мужчины, и женщины ходили голыми по пояс, хотя некоторые мужчины носили короткие безрукавки с выступающими плечами, как в научно-фантастических фильмах. У многих были декоративные воротники наподобие её собственного, которые действительно различались размерами и количеством украшений – может быть, это был признак богатства или социального статуса. Воротник у Сэмпл был достаточно широким и густо выложен ляпис-лазурью, и если её догадка о статусе и богатстве верна, то эти проклятые пролетарии должны выказывать ей почёт и уважение, а не таращиться, будто у неё две головы.

С одеждой, стало быть, всё в порядке.

– Значит, что-то не так с лицом.

Зеркала у Сэмпл не было, и посмотреть на себя она не могла. Со спины она себя тоже не видела. Хотя она сомневалась, что кто-то успел прилепить ей на спину бумажку с местным некропольским эквивалентом «ПНИ МЕНЯ ПОД ЗАД». Может, её превращение завершилось не слишком удачно и у неё теперь стало три глаза или два носа? Впрочем, проверить нетрудно. Она поспешила к ближайшей витрине и, взглянув на себя, не заметила никаких отклонений. Или каких-то физических недостатков. На самом деле лицо у Сэмпл осталось таким же, как было, разве что вместо обычных прямых волос стали пышные кудри. Боевая раскраска а-ля Клеопатра – так что её догадка насчёт макияжа оказалась верна. Глаза густо подведены чёрным, линии на внешних уголках глаз доходят чуть ли не до середины виска. Тени – имперский пурпур. Чего Сэмпл не ожидала, так это белой перламутровой помады, хотя она видела это новшество и у других женщин, так что вряд ли на неё таращились из-за необычного цвета помады. Так в чём же проблема?

И тут на неё снизошло озарение. У неё нет штрих-кода. Вот блядь. Она замерла перед витриной. Сердце упало. У всех без исключения в этом городе есть штрих-код. Сэмпл выругалась вслух:

– Я, блядь, попала в египетское полицейское государство, и у меня нет документов! Одежда и макияж вроде как прилагаются в комплекте. Но почему нет штрих-кода?!

Мысли проносились в голове с такой скоростью, что голова закружилась. Сэмпл впала в панику. Насколько это опасно – отсутствие кода? Видимо, очень опасно и очень погано, раз все горожане таращатся на неё, как на какого-то ярмарочного уродца. И зачем он вообще, штрих-код? Просто удостоверение личности или что-то ещё? Может быть, это замена денег – татуированные кредитные карточки, на которых основана вся экономика города? Если так, то она крупно влипла. Мало того, что к ней здесь будут относиться как к какому-то диковинному мутанту, так придётся ещё просить милостыню, чтобы не умереть с голоду. Ну, умереть – это сильно сказано, но голодные обмороки – тоже не слишком приятно.

– Ну и что ты теперь собираешься делать, девочка? Ты попала в торговый центр без гроша в кармане.

Хотя краткосрочный план действий был достаточно прост. Все в этом городе красят глаза и губы, значит, здесь должно быть немало магазинов косметики. Есть три варианта: выпросить, потихоньку попользоваться и положить на место или украсть. Найти карандаш для бровей. Нарисовать на лбу штрих-код. Чашку кофе на это не купишь, но хотя бы народ перестанет на неё таращиться. Она быстренько обвела взглядом ближайшие магазины, но в зоне видимости не было ничего, что хотя бы отдалённо напоминало лавку косметики или аптеку. Витрина, в которую она смотрелась, принадлежала, видимо, магазину тканей – в ней были выставлены рулоны разных оттенков «металлик», модных в этом сезоне. Магазины справа и слева от тканей были вообще закрыты. Да, этот пассаж явно давно пережил свои лучшие дни.

Сэмпл пошла вдоль магазинов, отворачиваясь всякий раз, когда навстречу ей шли прохожие, и вообще стараясь привлекать как можно меньше внимания. Она прошла мимо лавки, где продавали какие-то непонятные штуки в глиняных горшках, может быть, даже что-то съедобное, и мимо витрины, где были выставлены замысловатые приспособления наподобие конской сбруи, из кожи и металлических цепей. Сэмпл не знала, что это такое, и не горела желанием узнать. Никаких косметических вывесок вроде не было, хотя если бы рекламное объявление ТОЛЬКО У НАС – БЕСПЛАТНАЯ ТУШЬ ДЛЯ РЕСНИЦ даже и висело прямо перед носом у Сэмпл, она всё равно не смогла бы его прочесть.

Следующий магазин был вообще без витрины. То есть это был никакой не магазин. Отштукатуренная стена густо покрыта неоновыми иероглифами, разноцветными и ослепительно яркими. Сэмпл без труда догадалась, что это такое. Бар – он и в посмертии бар.

У Сэмпл был большой опыт «работы» по барам, хотя так вот с виду не скажешь. Там, на Земле, когда они с Эйми ещё уживались в одном смертном теле, Сэмпл – по ночам, когда сознание Эйми спало сладким сном, – выходила развлечься. Она прихорашивалась, наряжалась, как распоследняя шлюха, от белья до помады, и отправлялась по барам и пивнушкам в поисках моряков в увольнительной, коммивояжёров, в общем, жеребцов всех мастей, – а утром Эйми могла притвориться, что они не доставили ей удовольствия.

В этом некропольском баре пахло немного не так, как в обычном пивном заведении двадцатого века, где пахнет пивом, табачным дымом и крепким пойлом. Запах был странным и чуть сладковатым. Сэмпл не знала, что это может значить, но она знала другое – ей просто необходимо туда войти. Она прошла мимо неоновых иероглифов, открыла дверь, на миг замерла на пороге, глядя в мягкий полумрак, пропитанный алкогольным теплом, и решительно шагнула внутрь.

* * *

Из бара донеслось два звучных и гулких удара, похожих на замедленные раскаты грома. За ними последовали быстрые всполохи сине-белого света, как будто кто-то внутри щёлкал фотоаппаратом со вспышкой. Тридцатифутовое полотнище шелка, закрывающее отсутствующую часть стены, внезапно надулось, как парус под ветром. Джим, наблюдавший все это с улицы, поглядел на Саладина.

– Похоже, эти, с Гаити, очень даже неплохо проводят время.

Саладин вздрогнул.

– Ты лучше молчи. Вообще про них не говори.

Сейчас в баре осталась лишь жалкая горстка клиентов, людей и животных. Остальные поспешно ретировались, причём Долгоиграющий Роберт Мур был в первых рядах. В одной руке он держал футляр с гитарой, а другой придерживал шляпу, как будто боялся, что налетит буря. Пёс Эвклид забился под крыльцо, где раньше сидели Джим с Саладином, так что наружу торчали лишь нос да встревоженные глаза. Однако и Док и Лола остались в баре.

Джиму очень хотелось пойти туда. Любопытно было посмотреть, как развлекается эта троица вудушных полубогов. Но самое главное, ему жуть как хотелось выпить. Как это часто бывало там, в досмертной жизни. Тем более после стольких потрясений: слепящий свет, появление вудушных богов, – ему было просто необходимо снять напряжение. Плюс к тому он почти протрезвел и теперь страшно злился, что его блаженное опьянение было нарушено столь бесцеремонным образом. Надо было скорее восстановить разрушенную эйфорию. Единственное, что его останавливало, – это психоз Саладина.

Королева, Барон и Доктор наводили на этого растамана подлинный и неподдельный ужас. Можно было с уверенностью предположить, что ему было известно нечто такое, чего не знал Джим; поэтому Джим решил не спешить.

И всё-таки зов манящего алкоголя оказался сильнее. Джим решительным шагом направился к бару, но остановился на полпути, когда внутри вновь прогремел раскат грома. Эта короткая пауза дала Саладину возможность перехватить Джима.

– Ты что, с дуба рухнул, дружище? Туда нельзя.

Джим рассерженно обернулся к нему:

– Мне ещё будут указывать, бля, что мне можно, а что нельзя. Меня мучит жажда, и никакая компания захолустных божков не прогонит меня из бара, когда мне надо выпить.

Саладин аж позеленел.

– Ты, Моррисон, на голову ебанутый. Вообще, блядь, без мозгов. Ты даже не знаешь, на что замахнулся.

– Я так понимаю, сейчас ты меня просветишь.

Саладин уставился на вход в бар, где опять полыхал синий свет.

– Ничего я тебе не скажу.

Джим уже начал терять терпение.

– Да что с тобой такое? Всё это напоминает кино про Тарзана. «Не ходи туда, бвана. Там много-много злых духов».

Для Саладина это было уже чересчур, и ярость всё-таки возобладала над страхом.

– Следи за своим языком, мудила. Никто не смеет так разговаривать с Саладином Аль Джабаром.

Джим пристально посмотрел на него:

– Да неужели?

Они стояли буквально нос к носу.

– Да, блядь. Никто.

Они бы, наверное, бросились в драку прямо там, посреди улицы, если б из бара не вышел Док Холлидей. Он огляделся по сторонам, увидел Джима и Саладина и направился к ним.

– Моррисон, погоди пока драться. Нам надо поговорить.

Джим отступил на шаг от Саладина и сделал глубокий вдох.

– Вернёмся к нашему разговору чуть позже.

Саладин одарил его яростным взглядом:

– Я тебя подожду.

Док, конечно, не мог не заметить, как они напрягаются друг на друга. На мгновение Джиму показалось, что Док собирается высказаться по этому поводу, но тот передумал и обратился к Джиму:

– Ты лучше расслабься, мой юный друг. У меня для тебя одна новость, которая вряд ли тебе понравится.

Джим обречённо вздохнул.

– Обычно мне надо было пробыть в одном городе хотя бы сутки, прежде чем начинались плохие новости. – Он взглянул на Саладина. – Я имею в виду, я ещё даже и не подрался.

Док пропустил реплику мимо ушей.

– Мне очень жаль, но я вынужден попросить тебя покинуть город.

Джим не поверил своим ушам.

– Покинуть город?

– Покинуть город.

– Ты выгоняешь меня из города?

– Что-то типа того.

– Но я же ничего не сделал.

– А я и не говорю, что ты что-то сделал.

– У тебя собаки-убийцы напиваются в жопу прямо посреди улицы, а ты прогоняешь меня, тихого и безобидного?!

– Это вовсе не потому, что мне что-то не нравится в твоём поведении.

– Тогда почему?

– Главное, пойми: тут нет ничего личного.

Док бросил быстрый взгляд в сторону бара, и Джим сразу просёк, что к чему.

– Это всё из-за этих вудушных страшилищ?

– Да, только ты ничего у меня не спрашивай, я всё равно не отвечу.

– Они велели тебе выгнать меня из города?

Док выразительно посмотрел на Джима, и взгляд у него был тяжёлым.

– Ты потише ори.

Саладин тоже решил внести свою скромную лепту:

– Скажи ему, Док. А то меня он не слушает. Этот хрен ничего не боится. Потому что мозгов-то нету.

Теперь взгляд у Дока был мрачным.

– Доля здорового страха – лучший друг человека.

– А я думал, что собака – лучший друг человека.

– К здешним собакам это не относится.

Салалин не унимался:

– Вот если бы кто-нибудь мне сказал «убирайся из города», да ещё намекнул бы по доброте душевной, что за этим стоит Королева Данбала Ля Фламбо со своей командой, да меня бы давно уже не было. Без вопросов. Понимаешь, о чём я? Ебена мать, делайте ноги, ребята, и всё такое. Поверь мне, Моррисон. Я бы давно уже смылся. И очень охотно.

Джим перевёл взгляд с Саладина на Дока, и в глазах у него вспыхнул прежний бесшабашный огонь.

– А что, если я никуда не уйду? Вот просто возьму и останусь?

Док слегка развернулся, так что свет из окон бара отразился на перламутровой рукоятке элвисовского кольта. Пистолет висел в кобуре, на груди Дока, слева. Вспышка золотой молнии на рукояти тут же притянула взгляд Джима. Док проследил за его взглядом и сухо улыбнулся:

– Убедительный аргумент?

Джим кивнул.

– Это тот Пистолет, Который Принадлежал Элвису, да?

Лицо Дока оставалось непроницаемым.

– Ты абсолютно прав, мой невезучий друг.

Оружие в Загробном мире – и особенно огнестрельное оружие – носили в основном ради имиджа, или же из тщеславия, или просто по старой памяти о земной жизни. Реальной опасности это оружие не представляло, разве что для рукотворных созданий, живых игрушек. Но Пистолет, Который Принадлежал Элвису, – это было совсем другое. Так же, как Пламенеющий Меч Алого Ангела, Праща Давида, Револьвер Гитлера, Нож, Которым Князь Юсупов Зарезал и Оскопил Распутина, или Большая Осадная Пушка Дона Карлоса О’Нила, Пистолет, Который Принадлежал Элвису, был очень значимым артефактом небесной мифологии и постсмертного фольклора. Это был символ, а действие всякого символа непредсказуемо. Золотая пуля из этого пистолета могла бы отправить Джима обратно в Большую Двойную спираль или даже подвергнуть его насильственной трансформации, в результате чего он обрёл бы новую, неизвестную и, вполне вероятно, совершенно неприемлемую форму.

Джим своими глазами видел, как Док стрелял из этого самого пистолета в Моисея и самозваный пророк даже от боли почти не морщился, то есть даже могучие артефакты действуют не всегда и не на всех. Но проверять это на себе – нет уж, большое спасибо. Теперь, когда память начала потихонечку возвращаться, Джим вспомнил легенды о Кольте Элвиса, и то, что он вспомнил, ему не понравилось. Если Док угрожает ему Кольтом Элвиса, стало быть, дело серьёзное. Очень серьёзное.

Джим благоразумно пожал плечами:

– Ну, значит, пойду я себе восвояси. Принесло вместе с пылью и ветром же и унесёт.

Никто не заметил, как подошёл Долгоиграющий Роберт Мур. Когда он заговорил, бриллиант в его золотом зубе засверкал, как звезда.

– Если хочешь, сынок, могу подвезти тебя до Перекрёстка.

Джим нахмурился:

– Подвезти?

Старый блюзмен улыбнулся:

– На моём кадиллаке.

– У вас свой кадиллак?

– Ну да. Длинный, чёрный, и бак залит под завязку.

– До Перекрёстка?

– До самого Перекрёстка.

– А потом?

– А потом мы разойдёмся, каждый пойдёт своей дорогой.

Джим задумался в нерешительности. Все остальные выжидающе смотрели на него. Наконец Джим рассмеялся:

– Ладно, поедем на кадиллаке. До этого Перекрёстка.

Роберт Мур кивнул:

– Тогда я иду за машиной. А вы ждите здесь.

Когда Мур ушёл, из бара снова послышались громовые раскаты. Джим, Док и Саладин невольно пригнулись, но Долгоиграющий Роберт Мур даже не вздрогнул, шёл себе вдоль по улице, в ус не дул.

Когда через пару минут он вернулся на кадиллаке, Джим застыл, поражённый. Агрегат был и вправду роскошный. Чёрный Coupe de Ville, вероятно, пятьдесят шестого или пятьдесят седьмого года выпуска, но переделанный так, что уже даже и не поймёшь, как он выглядел изначально. На нём стояло шесть фар и четыре военных прожектора. В длину он был футов сорок, а хвостовые плавники смотрелись так, как будто их проектировали для ракеты U2. Чёрная краска была такой безупречно чёрной, такой насыщенной и глубокой, что Джим побоялся смотреть слишком пристально – как бы его не втянуло в эту чёрную дыру. Вместо стандартных хромированных бамперов на кадиллаке Долгоиграющего Роберта Мура стояли фигурки двух обнажённых женщин в стиле Эрте.

Передняя пассажирская дверца открылась, и Долгоиграющий Роберт Мур махнул Джиму рукой – залезай. Джим посмотрел на Дока.

– Ну что, я пошёл?

– Как я уже говорил, ничего личного.

– Я так и не заглянул к Сунь Яту.

– Может, в следующий раз.

– В следующий раз?

– Вечность – это очень и очень долго, друг мой.

Джим вздохнул:

– В самом деле.

Он сел в машину. Сиденья были обтянуты леопардовой шкурой. Внутри пахло ладаном, старой кожей, «Шанель № 5» и первоклассной марихуаной. Роберт Мур сидел за рулём. Джим с удивлением обнаружил, что на заднем сиденье присутствует блондинка, вылитая Мэрилин Монро, в комплекте с белым платьем. Она улыбнулась ему, но ничего не сказала. Долгоиграющий Роберт Мур переключил скорость и посмотрел на Джима:

– Ну что, рок-н-ролльщик, погнали?

Джим кивнул:

– Погнали.

* * *

Хотя свет снаружи был не таким уж и ярким, и даже скорее наоборот, Сэмпл все равно потребовалось две-три секунды, чтобы глаза привыкли к красноватому полумраку. Да, она не ошиблась. Это был бар. Пусть и оформленный в древнеегипетском стиле, но это был именно бар – со стойкой, высокими табуретами и кабинками вдоль стены. Не хватало только музыкального автомата с песнями Пэтси Клайн или Фрэнка Синатры, но, может быть, здесь, в Некрополисе, такого нет в принципе. В баре было достаточно сумрачно, так что Сэмпл не могла разглядеть зал во всех подробностях, но в общем и целом обстановка напоминала захудалый земной пивняк, хоть и с претензиями.

Она почти ожидала чего-нибудь странного и экзотического типа бара, втопленного в пол, мягких диванов, где можно прилечь, и умащённых благовониями рабов, что обмахивают посетителей опахалами из павлиньих перьев и разливают вино из каменных кувшинов, – но всё было настолько обыденно и нормально, что даже как-то сбивало с толку. Может, стандартная обстановка бара двадцатого века оказалась самой оптимальной и самой практичной для заведений подобного рода, а может, просто Анубису не хватило воображения. Единственная характерная деталь – большой плоский экран треугольной формы на стене за барной стойкой. Сэмпл решила, что это, наверное, телевизор, хотя она не особенно разбиралась в подобных устройствах – она покинула Землю в век радио. В данный момент по некропольскому телевидению не показывали никаких передач. На экране медленно вращалась шакалья голова Анубиса. На фоне зловещего неба, затянутого грозовыми тучами.

Сэмпл уселась на табурет у стойки. Она ужасно расстроилась, не обнаружив в баре ни одной женщины: она надеялась подкараулить кого-нибудь в дамской комнате и попросить косметичку, чтобы нарисовать себе на лбу штрих-код. Но с другой стороны, её не выгнали сразу, так что, похоже, пока что она не нарушила никаких местных обычаев.

Кроме неё, в баре был только один посетитель, до неприличия толстый мужик с огромным обвисшим пузом. Они с барменом у дальнего конца стойки – таким плюгавеньким и плешивым дядькой – обсуждали предстоящее публичное наказание беглых рабов. Очевидно, подобные развлечения были весьма популярны в Некрополисе. Сэмпл приуныла. Выходит, Некрополис – рабовладельческое государство. Малоприятная новость. И особенно – для неё. Неспособной доказать свой статус свободной гражданки.

Бармен прервал разговор с толстяком и двинулся в сторону Сэмпл. При этом он смачно присвистнул, очевидно, оценив по достоинству её голую грудь. Надо думать, живя в Некрополисе, он давно привык к зрелищу голых сисек, однако, судя по реакции, притягательность женской груди для среднестатистического мужика остаётся всегда неизменной – независимо ни от каких обстоятельств.

– Чего желаете, барышня?

Сэмпл мысленно возрадовалась. По крайней мере она понимала местный язык. Либо бармен говорил по-английски, либо её мозг неожиданно проявил способности к мгновенному синхронному переводу. Она быстро огляделась по сторонам и указала на стакан перед толстым мужиком на дальнем конце стойки:

– Того же, что у него.

– Я не смогу вас обслужить.

Про себя Сэмпл застонала, но решила, что надо попробовать как-то выкрутиться:

– Почему?

Бармен указал на её лоб, как будто это было само собой разумеющимся.

– Сами знаете почему. У вас нет отметки. Вы нездешняя.

– А это что, преступление?

Сэмпл поняла, что сказала что-то не то. Бармен гаденько рассмеялся и окликнул толстого мужика:

– Тут вот барышня интересуется, если ты чужестранец – преступление это или нет?

Сердце у Сэмпл упало. Толстый мужик кое-как слез с табурета и направился к ней.

– Ну-ка, посмотрим, что тут у нас.

Только когда мужик встал, Сэмпл разглядела, что он не просто очень толстый. Это была настоящая туша. Он и ходил-то с трудом, что, в общем, и неудивительно. Подошёл к ней вразвалочку и внимательно посмотрел на неё. Взял её двумя пальцами за подбородок и повернул голову сначала в одну сторону, потом в другую. Сперва Сэмпл не сопротивлялась, даже когда мужик заговорил и у него изо рта пахнуло чесноком и чем-то похожим на дешёвый джин.

– Нет отметки.

Бармен кивнул:

– Нет отметки.

– Но ты всё равно ей налей.

– А как она будет платить?

Толстяк ухмыльнулся:

– Я за неё заплачу.

Бармен явно сомневался:

– У меня могут быть неприятности.

Толстяк небрежно взмахнул рукой:

– Да никто не узнает.

– У тебя могут быть неприятности.

– Да чего ты такой пугливый? Это же замечательная возможность.

Бармен:

– Ты так думаешь?

Глаза толстяка зажглись нехорошим блеском.

– Ну конечно. Сперва малость с ней развлечёмся, а потом сдадим, куда надо.

Сэмпл подумала, что пора вмешаться, а то мальчики слишком уж увлеклись.

– Эй, ребята, а моего мнения никто не спросит?

Толстяк и бармен удивлённо уставились на неё:

– Твоего?!

Хотя Сэмпл по-прежнему было страшно, разозлилась она не на шутку.

– Ага, моего.

– Своё мнение, сучка, оставь при себе. Ты – чужестранка. И мой тебе добрый совет: будь с нами поласковее.

– А если не буду?

– А нам, думаешь, не плевать? Я в том смысле, к кому ты жаловаться побежишь? Уж явно не к стражам. Так что будь с нами поласковее, и, может быть, мы любезно тебя отпустим, когда закончим.

Сэмпл попробовала надавить на жалость:

– Да, я знаю, что я чужестранка. Но я здесь случайно. Меня по ошибке сюда занесло. Вам же не обязательно выдавать меня вашим властям, правда?

Лицо толстяка расплылось в масленой улыбочке.

– Это всё от тебя зависит.

Теперь Сэмпл решила сыграть под дурочку.

– Я не понимаю.

Толстяк махнул бармену:

– Налей ей выпить.

– Ты сам роешь себе могилу.

Бармен поставил на стойку неглубокую чашу из синего стекла и наполнил её из бутылки с иероглифами на этикетке. Потом добавил чуть-чуть из другой бутылки, поменьше, и бросил в чашу два сушёных перчика – то есть Сэмпл не знала, что это такое, но с виду эти штуковины напоминали сушёные перцы. Она даже подумала, что бармен сейчас подожжёт эту смесь, но он ничего поджигать не стал. Лишь достал из-под стойки устройство, похожее на электрический фонарик, и провёл им по лбу толстяка. Под стойкой раздался астматический свист – информация прочиталась и загрузилась. Сэмпл узнала писк пневматического компьютера. Почему-то в загробном мире все компьютеры были исключительно пневматическими или на паровых двигателях. Такое вот явное упущение.

Смешав коктейль и получив плату, бармен снова занял нейтральную позицию. Как, собственно, бармену и положено. Толстяк гаденько улыбнулся Сэмпл и пододвинул ей чашу:

– Давай, девочка, пей.

Сэмпл замерла в нерешительности. Помимо всего прочего, она просто не знала, как держать эту широкую чашку, больше похожую на глубокое блюдце или на мелкую миску. Раньше она пила в основном из высоких бокалов со льдом. Может быть, здесь, в Некрополисе, принято пить вообще без рук. Может быть, тут лакают напитки из блюдца. Хотя это вряд ли, решила Сэмпл. Она взяла чашку обеими руками и поднесла ко рту, очень стараясь, чтобы всё это выглядело если и не аристократически, то хотя бы не слишком неуклюже.

Толстяк прошипел ей на ухо:

– Давай, до дна. Покажи нам, какая ты крепкая девочка.

Сэмпл наклонила чашку. Или всё-таки блюдце? По вкусу это было похоже на креозот с карри, но Сэмпл даже не поморщилась. Она мужественно допила все до дна. Всё, что угодно, лишь бы протянуть время до неизбежной точки воспламенения. Сэмпл поставила блюдце обратно на стойку. Сушёные перчики остались лежать на дне. Сэмпл не знала, надо их есть или нет – как, например, червяка в бутылке мескаля, – но скорее всего не надо. В противном случае толстяк бы заставил её съесть их сразу. Он был явно из тех людей, которые никогда не упустят возможности унизить ближнего, особенно слабого и беспомощного. Он снова махнул бармену:

– Налей ей ещё.

И вот тут Сэмпл накрыло. Горло обожгло, желудок скрутило, из глаз брызнули слёзы. Голова закружилась, перед глазами всё поплыло. Сэмпл задохнулась. Её затошнило. И главное, непонятно – с чего. В загробной жизни опьянение от спиртного, да и вообще от любых стимуляторов, не наступает спонтанно. Обычно ты сам выбираешь, пьянеть тебе или нет. Сейчас была вовсе не та ситуация, чтобы пьянеть, причём так, что тебя тошнит и ты мало что соображаешь, но Сэмпл ничего не могла сделать. Может быть, здесь, в Некрополисе, действуют другие правила? Её хватило только на то, чтобы поднять глаза на бармена:

– Нет, не сейчас. Дайте хотя бы в себя прийти.

Толстяк как будто её и не слышал. Он сердито взглянул на бармена:

– Я сказал: налей ей ещё.

Толстая лапа легла на бедро Сэмпл и сжала так, что теперь наверняка будет синяк.

– Пей, сучка. Кому говорю.

Сэмпл яростно выдохнула:

– Хорошо, хорошо.

Толстые пальцы немного ослабили хватку. Сэмпл вновь взяла блюдце обеими руками и поднесла ко рту, и тут толстяк схватил её за грудь. Она медленно поставила блюдце на место, всем своим видом изображая пресыщение и смертную скуку.

– Либо я пью, либо ты щупаешь мои сиськи. Ты уж определись: и то и другое вместе – физически невозможно.

Лицо толстяка сделалось красным, как свёкла. Он приподнялся над табуретом и ударил Сэмпл наотмашь по лицу. Сэмпл упала со своего табурета, сбив рукой блюдце с напитком. Оно пролетело через весь зал, словно тарелочка-фрисби, и разбилось о дальнюю стену. Толстяк пыхтел как паровоз:

– Она ещё смеет указывать мне, что делать, шлюха.

Не обращая внимания на слабые протесты бармена, он шагнул к Сэмпл, чтобы ударить её ещё раз. Но он был чрезмерно раскормлен и, стало быть, явно не в форме, а Сэмпл – наоборот. Хотя у неё перед глазами всё плыло, она попала коленом точно туда, куда метила, а именно в причинное место разъярённого толстяка. Тот завизжал, как девчонка, и согнулся пополам. Сэмпл не стала дожидаться, что будет делать бармен. Повинуясь инстинкту самосохранения, она бросилась к выходу. Бежать. Подальше от этого места. Но буквально в дверях она натолкнулась на что-то большое, твёрдое и синее – что-то похожее на пластины гигантского насекомого. Сэмпл подняла глаза, и её взгляд наткнулся на слепое, неумолимое забрало. Сильные руки в синих перчатках обхватили её запястья.

– Какие-то проблемы?

За спиной полицейского возник его напарник. Ещё одна пустая, безликая маска. Похоже, что полицейские в Некрополисе были на голову выше всех остальных граждан. Второй коп повторил вопрос:

– Какие-то проблемы?

Сэмпл хотела указать на бар, но первый коп крепко держал её за руки.

– Вот там… этот мужик…

Второй коп взглянул ей в лицо и обратился к первому:

– Нет отметки.

Первый коп присмотрелся к Сэмпл и кивнул:

– Нет отметки.

Их голоса из-под шлемов звучали приглушённо и отдавали металлическим звуком. Первый коп поглядел на второго. Со стороны это напоминало беседу двух дебильных роботов.

– Придётся её отвести, куда следует.

– Да. Придётся её отвести, куда следует.

И прежде, чем Сэмпл успела хоть как-то взбрыкнуть, первый коп развернул её спиной к себе, а второй защёлкнул на запястьях какую-то рамку из нержавеющей стали. Его заученные слова прозвучали совсем уже механически, как будто это и вправду был робот:

– Ты арестована как незарегистрированная особа женского пола, что бродяжничает в секции девяносто три, подсекция сорок, по Коду Анубиса. По данному факту будет возбуждено уголовное дело. Повторяю ещё раз: ты арестована. Сопротивляться не стоит, иначе нам придётся тебя обездвижить.

Всё случилось так быстро, что Сэмпл буквально опешила. Она и не думала сопротивляться. Она позволила стражам порядка увести себя, «куда следует». К месту происшествия прибыл ещё один патруль, и, похоже, толстяка тоже арестовали. Только Сэмпл это мало утешило.

* * *

Долгоиграющий Роберт Мур протянул Джиму косяк с лучшей гавайской травой, забитый в папиросу из бумаги с пшеничным крахмалом.

– Кажется, мы поступили умно, Рок-н-ролл.

– В смысле, что смылись из города?

Мур кивнул:

– Точно так. Когда эти карибские боги идут в отрыв, самое мудрое – прикинуться ветошью и не отсвечивать, если вообще не бежать со всех ног.

Джим взял предложенный косяк с выражением полной покорности судьбе. Всё возвращается на круги своя. Вот он: курит очередную траву, в очередной машине, на очередной дороге чёрт знает куда. Похоже, история его жизни плавно перетекает в историю его смерти. И всё же он очень расстроился, что его прогнали из города Дока Холлидея. Он надеялся задержаться там на какое-то время: отдохнуть, со вкусом предаться унынию, попробовать вспомнить, что с ним было до этой безумной оргии у Моисея, и, может быть, познакомиться с Лолой поближе. Он думал, что у него, наверное, получится. Ему не хотелось вот так вот сразу срываться с места и снова бежать сквозь тьму, не разбирая дороги, но, похоже, ему не оставили выбора.

– Я думал, что вы так и так собрались уезжать. А заодно предложили подбросить меня до Перекрёстка, раз уж вам все равно по пути.

– Да, сейчас-то мы точно едем к Перекрёстку.

– А расскажите мне про Перекрёсток.

Долгоиграющий Роберт Мур покачал головой: – Нет.

– Нет? Вот так, значит?

Теперь в голосе Долгоиграющего Роберта Мура появились явные нотки раздражения. На сцене он был полубог, а в жизни, похоже, – сердитый и замкнутый старикашка. Короче, тот ещё старый пень.

– Послушай меня, Рок-н-ролл, скоро ты сам все узнаешь. В смысле – про Перекрёсток. На самом деле, если я все правильно понимаю, ты уже знаешь достаточно.

– Правда? А я как-то этого не заметил.

– Ты уже был на Перекрёстке.

– Откуда я знаю, может, вы врёте.

– Точно был. Только не помнишь.

Джим глубоко затянулся, решив, что сейчас самое лучшее – заткнуться и по возможности не раздражать Роберта Мура. В конце концов, старик прав: скоро он сам все узнает, так чего разговоры-то разговаривать? Передавая косяк обратно, он взглянул в зеркало заднего вида и улыбнулся блондинистой Мэрилин на заднем сиденье. Она улыбнулась в ответ, сексапильно надула губки и поменяла ноги в положении «сидя нога на ногу». Похоже, тем самым она исчерпала свой репертуар средств общения с внешним миром; Джим даже подумал, что она вообще не говорящая. Впрочем, это была не его проблема, и он развалился в расслабленной позе на мягком переднем сиденье, широком, как кресло в салоне первого класса в авиалайнере. Может быть, позже Мэрилин подаст коктейли.

Джим вытянул ноги и постарался вообще ни о чём не думать. Впрочем, обстановка только к этому и располагала – в смысле, к тому, чтобы не думать вообще ни о чём, а просто расслабиться и получать удовольствие, – это и вправду была потрясающая машина, уютная, тёплая, как материнская утроба, такая запаянная капсула безопасности, где дурманящий дым от травы и мягкий полумрак и только приборная доска мерцает зелёными огоньками. У Джима было чувство, что в этой машине он защищён от всего – от любого возможного и вероятного будущего, что поджидало его там, снаружи, но не могло просочиться внутрь.

Джим полусонно смотрел в окно. Казалось, они сейчас вырвались из обычных пространства и времени и машина несётся вперёд по изогнутой ленте шоссе, проложенного по воздуху сквозь трёхмерный лес высоких и тонких хрустальных пирамид, что светились приглушённым синевато-зелёным светом. Над пирамидами, едва не задевая верхушки, плыли какие-то сферические тела, ярко-красные и кислотно-жёлтые – группами в дюжину или больше. Словно стайки одушевлённых мыльных пузырей. Джим даже подумал, что кадиллак Роберта Мура переключился на другой режим реальности и они теперь движутся на молекулярном уровне. В конце концов, здесь, в посмертии, возможно если не все, то почти все.

Но едва Джим привык к виду этих пирамид настолько, что они перестали казаться чем-то необычным, он вдруг с удивлением обнаружил, что пейзаж за окном изменился. Причём безо всякого перехода. Джим не помнил, чтобы он задремал хоть на миг, но он всё-таки упустил, когда именно произошло изменение.

– Один из этих провалов во времени, надо думать.

Роберт Мур быстро взглянул на него:

– Что ты сказал?

Джим покачал головой:

– Да так, ничего. Сам с собой разговариваю.

– Всегда приятно поговорить с умным человеком.

Теперь кадиллак ехал по совершенно нормальному двухполосному щебеночно-асфальтовому просёлку, под угольно-чёрным ночным небом в немигающих звёздах. Огромная оранжевая луна висела низко над горизонтом, а по обеим сторонам дороги, насколько хватало глаз, простирались поля кукурузы, плоские, как бильярдный стол – без единого деревца, здания и даже зернового элеватора.

– А как мы попали в Канзас?

Долгоиграющий Роберт Мур посмотрел на Джима, как на клинического идиота:

– Это, бля, не Канзас.

– Но очень похоже.

– Говорю тебе, Рок-н-ролл, это не Канзас. И ты – не Дороти, а я – не Тото[16].

Когда они углубились в поля, которые Джим про себя обозвал кукурузным поясом, он стал замечать огромные, в несколько сотен футов в диаметре, ровные круги, словно выжженные посреди посевов; их соединяли прямые линии, так что в общем и целом получался сложный и загадочный узор.

– Это что, круги на полях? Типа тарелки летающие приземлялись?

Роберт Мур кивнул:

– Вроде того. Тут полно этих кругов.

– Интересно, а есть в них какой-то смысл? То есть кто-нибудь пытался прочесть эти знаки? Ведь что-то же они значат?

Роберт Мур покачал головой:

– Пару раз я пытался их сыграть.

– Сыграть? В смысле – как музыку?

– Вроде того. Но мелодия получалась паршивая. Сплошной Нейл Даймон с его аккордными прогрессиями.

– Вы считаете, что это такие громадные ноты?

Мур резко повернулся к Джиму:

– Знаешь что. Рок-н-ролл?

Джим вздохнул:

– Я вас достал со своими вопросами.

– У меня есть вопрос для тебя.

– Какой вопрос?

– Как получилось, что ты бросил петь?

– А кто сказал, что я бросил петь?

– А чего говорить? Я и так знаю. После того как ты спёкся на дозе в Париже, ты не спел ни единой ноты.

Джим не верил своим ушам.

– Бред какой-то.

Долгоиграющий Роберт Мур искоса взглянул на него:

– Да? Ну и когда ты в последний раз пел, Рок-н-ролл?

– Я не знаю. У меня с памятью туго.

– Тогда почему ты уверен, что это бред – то, что я говорю?

Джим тряхнул головой в замешательстве. Может быть, Роберт Мур прав. Сейчас он и вправду ни в чём не уверен. Собственно, он поэтому и хотел задержаться в городе Дока: чтобы попробовать вспомнить хоть что-нибудь.

– Тут надо подумать.

– Только думай не очень долго. А то мы уже подъезжаем к Перекрёстку.

Джим глянул вперёд сквозь лобовое стекло. Всё было в точности так, как сказал Роберт Мур. Впереди был перекрёсток. Вторая просёлочная дорога пересекала ту, по которой они ехали, под прямым углом. Никаких указателей не было. Просто пересечение двух дорог в чистом поле. Роберт Мур остановил кадиллак:

– Ну вот. Здесь мы с тобой и распрощаемся.

Джиму хотелось спросить, а что ему делать дальше, но он не стал, потому что знал, что получит в ответ в лучшем случае какую-нибудь доморощенную дзенскую притчу. А ещё вероятнее – встречный вопрос. Блюзмен выключил двигатель:

– Пойду осмотрюсь.

Прежде чем выйти из машины, Долгоиграющий Роберт Мур забрал с заднего сиденья футляр со своей гитарой. Это слегка озадачило Джима. Неужели старик будет петь серенаду пустынному Перекрёстку или, может, попробует снова сыграть музыку этих кругов на полях? Джиму и в голову не пришло, что Роберт Мур не собирается возвращаться к машине. Блюзмен, похоже, никуда не спешил. Он отошёл от кадиллака, не так чтобы очень далеко, остановился и запрокинул голову, глядя в небо. Джим повернулся к блондинке на заднем сиденье:

– Вы понимаете, что происходит?

Мэрилин просто пожала плечами и растянула пухлые губки в знакомой улыбке. Джим так и не понял, в каком качестве она здесь присутствует и кто она вообще. Какая-нибудь эксцентричная девица с большим прибабахом, принявшая облик Мэрилин Монро, а заодно и обет молчания? Сексуальная игрушка, которую Долгоиграющий Роберт Мур прихватил с собой в дорогу? Джим знал, что и этот вопрос, вероятней всего, тоже останется без ответа, и решил не ломать себе голову. Он тоже вышел из машины и пошёл туда, где стоял Роберт Мур. Впрочем, Джим остановился на приличном расстоянии, чтобы старик не подумал, будто он ему навязывается. Долгоиграющий Роберт Мур обернулся и посмотрел на него:

– Тебе интересно, что я тут делаю, да, Рок-н-ролл?

Джим улыбнулся и кивнул:

– Честно сказать, интересно, но я не хотел спрашивать.

– Я жду, когда меня подберут, чтобы ехать дальше.

– Кто подберёт?

Долгоиграющий Роберт Мур указал на какую-то точку на горизонте:

– Смотри, Рок-н-ролл, сейчас сам все увидишь.

На горизонте зажёгся оранжевый огонёк. Он заметался, словно исполняя какой-то нервный дрожащий танец, и направился прямо туда, где стояли Мур с Джимом. После явления вудушных богов в их слепящем, наэлектризованном коконе света Джим наблюдал за приближающимся огоньком с явной опаской. Светящийся предмет завис прямо над ними, легонько покачиваясь в воздухе. Джим растерянно поглядел вверх:

– Это что, шутка такая?

Потому что над ними, на высоте где-то сорок футов, висела летающая тарелка. В полной тишине. Лицо Долгоиграющего Роберта Мура оставалось абсолютно бесстрастным.

– Лично я никакой шутки не вижу. Я вижу только НЛО.

Джим по-прежнему не верил своим глазам. Это была классическая летающая тарелка типа той, что предположительно разбилась в Росуэлле в 1947 году, – круглый диск, похожий на перевёрнутую суповую тарелку с башенкой в центре в виде прозрачного купола, откуда и шёл этот оранжевый свет. Снизу имелись три выступающих полусферы непонятного назначения. Предположительно двигатели. Джим почувствовал, как волосы у него на голове слабо зашевелились, должно быть, пытаясь встать дыбом, как, собственно, и положено – опять же, предположительно, – в непосредственной близости от летающих тарелок.

– Это тарелка Адамски.

Роберт Мур взглянул на него озадаченно:

– Я не разбираюсь в моделях и марках. По мне, так самая обыкновенная летающая тарелка.

– Джордж Адамски. В начале пятидесятых. Первый из контактеров с пришельцами. То есть по его утверждениям.

– Он был не первый.

– Он сфотографировал те тарелки. Точно такие, как эта. Только их объявили фальшивкой. Фотографии, в смысле.

Похоже, Роберту Муру всё это было неинтересно.

– А по-моему, вполне настоящая. В смысле – тарелка.

– Но что настоящим пришельцам делать в нашем загробном мире?

Роберт Мур улыбнулся:

– Они такие пронырливые, пришельцы. Они везде. Здесь, в досмертной жизни – везде.

– И вы собираетесь улететь с ними, на этой штуковине?

– Точно так.

Джим не верил своим ушам.

– Будете петь блюзы на Зете Ретикули?

– У меня есть друзья наверху.

– А можно мне с вами?

Роберт Мур покачал головой:

– Думаю, нет. Эти пришельцы, они разборчивые. Ещё не всякого заберут.

И тут из нижней части тарелки ударил луч белого света. Долгоиграющий Роберт Мур оказался точно в центре луча, но круг света захватил и Джима тоже, на самом краю. Тарелка начала опускаться, и Джим в страхе попятился. Роберт Мур тоже отступил на пару шагов. Свет погас, и тарелка зависла всего в нескольких футах над землёй, подняв маленькие пылевые смерчи. Она висела так где-то минуту, совершенно неподвижно, а потом снизу открылся люк. Из люка полился голубоватый свет и медленно выехал узкий трап. Долгоиграющий Роберт Мур повернулся к Джиму:

– Ну, я пошёл, Рок-н-ролл. До встречи.

Старый блюзмен быстро поднялся по трапу. И как только Роберт Мур поставил ногу на первую ступеньку, кадиллак просто исчез – как будто теперь, когда он был больше не нужен своему хозяину, ему стало незачем существовать. Джим мог только предположить, что Мэрилин исчезла вместе с машиной. Джим увидел, что Роберт Мур уже скрылся внутри, и его вдруг охватила злость. Да пошли они в жопу, эти разборчивые пришельцы. Они ещё в досмертной жизни его достали. Они всегда были где-то поблизости, таились в тени, то появлялись, то исчезали, беспокоя пилотов, раздражая правительство, похищая одиноких путешественников на пустынных дорогах и пугая до смерти Верна и Баббу, когда те пошли на болото рыбачить. Маленькие пучеглазые человечки, с серой кожей и тремя пальцами на руках ни разу не соизволили проявиться в открытую. Ни разу не приземлились у Белого дома и не сказали: «Отведите нас к вашему президенту». (Хотя во времена Джима президентом был Ричард Никсон, так что надо ли их винить?) В общем, они подразнили его изрядно. И вот наконец случилось. Летающая тарелка опустилась прямо у него перед носом, и не будь он Джим Моррисон, если он даст им уйти. Он должен выяснить правду. Раз и навсегда. Либо он убедится, что инопланетяне действительно существуют, либо, если все это мошенничество и обман, он узнает, кто за этим стоит.

Не задумываясь о возможных последствиях, он рванулся вперёд. Трап уже пополз вверх, но Джим подпрыгнул и встал на движущуюся ступеньку. Он покачнулся, стараясь удержать равновесие, и буквально нырнул головой вперёд внутрь летающей тарелки.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE