READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Джим Моррисон после смерти

ГЛАВА 1. Что ни говори, народ вечно заморачивается на смерть.

Эйми Макферсон стояла у себя на веранде и злобно оглядывала Небеса. Наверное, в двухмиллионный раз после того, как она умерла, её ярость на Господа Бога – как он с ней поступил, как он её предал – вновь достигла критической точки. Да как Он смеет, если только Он вообще существует, так с ней обходиться?! Низкий, бесчестный и вероломный! Она так хорошо потрудилась во славу Его, она сделала столько всего. Она избегала соблазнов и искушений, не потворствовала своим слабостям, жила в воздержании и усмиряла плоть. Она стольким пожертвовала, и все – ради Него, с её точки зрения, Он её предал – бесстыдно и подло. Вся её жизнь строилась на беззаветной вере в то, что она полагала единственной и абсолютной истиной. После смерти ей были обещаны райские куши. Он ей обещал. А потом изменил своему слову. Когда Эйми Макферсон оказалась в Мире Ином, она обнаружила, что никто её тут не встречает, не раскрывает божественные объятия – что если ей нужен Небесный Рай, она должна создавать его самостоятельно. Бог не явился к ней во всей славе своей, даже не заглянул на чашку чаю, и она начала сомневаться, а есть ли Он вообще.

Но даже если Он есть, Он, видимо, убеждён, что этот нематериальный набор «Сделай сам» – вполне достаточная награда за жизнь, целиком отданную любви и беззаветной преданности, жизнь, исполненную религиозного рвения, истовых молитв, восхвалений и униженного смирения. Он выдал ей чистый кусок небесного пространства, а уж заполнять его надо было самой. После всех обещаний и чаяний Небеса, которые она получила или восприняла, возникли исключительно из её собственного воображения, без всякой помощи и поддержки с Его стороны. Он даже не позаботился выдать ей руководство по сборке и эксплуатации.

Эйми Макферсон стояла у себя на веранде и злобно оглядывала Небеса. Всё это – только её творение. Целиком и полностью. Вообще-то, наверное, это должно быть приятно, хотя бы по той причине, что творец должен гордиться споим творением. Называется: удовлетворение от выполненной работы. Однако гордость своим творением, равно как и удовлетворение от выполненной работы, меркли перед предательством Бога. Образ этих Небес она вырвала чуть ли не с мясом, ценой немалых душевных усилий, из самых глубин своего воображения, и воплотить этот образ вовне тоже стоило сил немалых. Там, на Земле, с той минуты, когда она, укрепившись в вере, твёрдо решила посвятить всю себя Господу Богу, воображение стало ей вроде как и ни к чему, во всяком случае, в нём не было надобности, и вот теперь оказалось, что оно захирело и атрофировалось. Создавать Небеса с нуля – работа трудная и неприятная, тем более что Эйми не думала, что ей вообще придётся работать. Ведь ей обещали покой, утешение и негу. Небеса должны были быть готовы к её появлению – новенькие, дочиста вымытые Небеса, накрахмаленные и взбитые – что-то вроде некоего метафизического пятизвёздочного отеля, где за стойкой регистрации её встретит святой Пётр, ангелы – коридорные проводят её в номер, а там, в номере, её будут ждать домашние зверюшки, всё, что были у неё на Земле: они будут смотреть умными преданными глазами и вилять хвостами, а на подушке будут лежать мятные леденцы – в знак того, что ей здесь рады.

Даже общая концепция оформления – и та далась ей с большим трудом. Поначалу она взяла за основу работы художника Максфилда Перриша, вкупе с диснеевской «Фантазией». Такое заимствование при её поразительно никудышной памяти вылилось в буйство ненатуральных и резких мультяшных цветов: озеро цвета винного индиго, ослепительный ультрамарин безоблачного неба, тёмно-зелёные кипарисы и сосны на мысе на том берегу. Горы цвета сливочного мороженого вдалеке и ненатурально фиолетовая трава, утыканная ромашками идеально правильной формы – выдержанные в рисованном стиле диснеевской школы, – смотрелись совершенно неправдоподобно, не говоря уж обо всём остальном. Эйми пришлось признать, что выступы мрамора в золотых прожилках напоминают какое-то странное, малосъедобное блюдо из тёртого сыра. И это – её недоделка, её недочёт. Похоже, ей просто было не дано создавать минералы и камни более-менее аутентичного вида. Ведь есть же люди, которые просто физически не в состоянии нарисовать руку. Вот как раз такой случай. Воспоминания же о Максфилде Перрише вылились в небольшой неоклассический храм на краю скалистого мыса, что вдавался в озеро ярдах в двухстах оттого места; где Эйми сейчас стояла. Перриш также вдохновил её на создание полудюжины юных девственниц в прозрачных струящихся одеяниях. Девы – такие беспечные юные феи – кружились, взявшись за руки, в нескончаемом хороводе с базовой хореографией в интерпретативной традиции Айседоры Дункан. Дисней, с другой стороны, явно ещё сказался в кроликах, и оленятах, и беззаботных весёлых птичках, что порхали в безоблачном небе и выпевали сладенькие мелодии сентиментальных попсовых песенок тридцатых, сороковых и пятидесятых годов, пока Эйми стояла па веранде и озирала своё Творение.

Как будто почувствовав, нет, разумеется, не о чём она думает, а так – общее настроение, одна птичка спустилась и зависла дюймах в восемнадцати над её головой, приветливо улыбаясь и чирикая разрозненные фрагменты из «Over the Rainbow». Эйми вдруг разъярилась и замахала руками, отгоняя не в меру общительную пичугу:

– Кыш отсюда, ты, глупая тварь! Пошла к чёрту!

Птичка ловко увернулась от руки Эйми, однако же не улетела. Поднялась ещё дюймов на шесть и снова зависла в воздухе, насвистывая припев из «Swinging on a Star». На этот раз Эйми в буквальном смысле набросилась на неё с кулаками и, как ни странно, попала. Удар застал птичку врасплох. Её отбросило назад, а над головой завертелись – уж совершенно в мультяшном стиле – мелкие звёздочки, солнышки и планеты. Эйми невесело усмехнулась:

– Будешь знать, как ко мне приставать, летучий грызун.

Птичка встряхнулась и потеряла при этом три пёрышка, которые, медленно кружась в воздухе, опустились на веранду. Потом взглянула на Эйми с немым укором и улетела прочь. Эйми со злобой смотрела ей вслед.

– Надо вас всех стереть на фиг и начать все по новой.

В такие минуты сомнений, тягостных раздумий, тревог и уныния Эйми корила и даже ругала себя зато, что состряпала эти дурацкие Небеса, напоминающие корявенький и неумелый мультик с плохой прорисовкой на чёрном бархате, под саундтрек из «Белоснежки и семи гномов», только с примесью расслабляющих нью-эйджевых наигрышей. В такие минуты было несложно поверить, что даже её собственные творения – включая миленьких певчих птичек – если пока ещё и не обернулись против неё, то уже втайне смеются над её дерзкими, честолюбивыми устремлениями. К счастью, когда обнаружилось, что прозак и валиум здесь возникают буквально из воздуха, стоит только про них подумать, у Эйми появилась возможность контролировать длительность и частоту этих приступов меланхолии; теперь и само сотворение Небес и созерцание, так сказать, законченного продукта уже не вгоняли её в депрессию.

Сначала она ещё верила, что Бог придёт к ней, чтобы поздравить, когда она завершит работу над сотворением Небес – к обоюдному удовлетворению: и Его и Её. Но эта вера уже очень скоро зачахла и тихо почила в бозе, когда Господь Бог так и не соизволил явиться к ей во всей своей славе, а ведь она так ждала, так ждала. Когда не случилось ни лучезарной радуги, ни столпа огня, ни даже какого-нибудь завалящего голубя, её отношение в корне изменилось и решимость окрепла. Если Бог так бесчестно её оставил, она Его тоже отвергнет. Она ему не нужна, значит, и Он ей не нужен. Она будет и дальше творить свои Небеса, все больше распространяя их в пространстве, и они будут открыты для всех, кто придёт. Это будут настоящие Небеса, как раз такие, к каким стремится всякая праведная христианская душа – именно то, чего означенная душа ждёт и что ей действительно необходимо после травмы смерти и её непосредственных последствий, – до последнего золотого луча, струящегося водопада и верного колли. С той только разницей, что вместо Бога здесь будет она сама. Эйми Макферсон. Она станет сосредоточием совокупных восхвалений и благоговейного обожания; она станет счастливым реципиентом хвалебных гимнов и славословий. Она, разумеется, понимала, что для этого надо будет кое-что подкорректировать, и особенно в сознании мужиков, чтобы они её приняли в качестве легитимного божества. С другой стороны, она может сразу рассчитывать на беззаветную преданность всех феминисток, утверждающих, что Бог был женщиной. Она отдавала себе отчёт, что найдутся и совершенно упёртые фундаменталисты, которые даже в смерти не примут свершившийся факт и не признают законной её божественность. Но для таких, самых упрямых, всегда есть Голгофа и Преисподняя.

При жизни сама эта мысль – обыграть Бога в его игре – была бы предельным богохульством. Здесь, в жизни загробной, они с Богом вроде как на равных, во всяком случае, такое складывалось ощущение, а концепция богохульства предполагает значительную дистанцию между хулящим и хулимым. В конце концов, богохульство – это смертный грех, а Эйми, поскольку она умерла, к смертным уже не относится. Разумеется, если Господь всё же заметит её старания и начнёт возражать, она будет счастлива пасть перед Ним на колени. Если Он ей назначит гореть в вечном пламени или придумает какую-то особую кару за её дерзость и самонадеянность, значит, так тому и быть. Во всяком случае, она хоть будет знать, что Он обратил на неё внимание. Её планы не были столь грандиозными поначалу. Она решила, что её Небеса будут скромным, но при этом привилегированным местом, что-то вроде закрытого райского клуба, для неё и для парочки-другой миллионов верующих, которым захочется здесь поселиться. К несчастью, Эйми Макферсон страдала манией величия в тяжёлой форме и пребывала а полной уверенности и собственной непогрешимости – в этом она была схожа с упёртыми проповедниками-евангелистами – и никогда не умела вовремя остановиться. Идея о собственных Небесах прирастала и множилась, пока не пришла к логическому завершению: Эйми решила, что загробная жизнь устроена в корне неправильно и нужна Священная Миссия, может быть, даже Крестовый Поход, чтобы в принудительном порядке реконструировать Мир Иной, согласно её представлениям о правильных Небесах. Только тогда вновь умершие могут быть уверены, что библейские обещания и предсказания – не пустой звук, что все обязательства и соглашения будут выполнены, пусть даже для этого ей придётся занять место отсутствующего Всевышнего. К несчастью, её более чем скромные творческие способности совершенно не подходили под столь масштабный замысел. Какое-то время, когда они с Сэмпл составляли единое существо – хоть постоянно ссорились, но все равно кое-как уживались в одной мнимой плоти, – у них получалось работать вместе. Эйми размечала пространство; Сэмпл дорабатывала детали. Однако Сэмпл быстро вошла во вкус и начала давать выход своей извращённой чувственности, упрямой гордыне и извращённой, опять же, тяге ко всему нездоровому, мерзкому и тошнотворному. Небеса Эйми начали покрываться отдельными зонами искажений, пятнами иррационального, причём среди них было немало таких, о которых и говорить-то противно, не то что на это смотреть, и их разделение – двух сестёр, Эйми и Сэмпл, – сделалось неизбежным.

Они разделились. Благодаря уникальному, ими же и придуманному бинарному расщеплению, они разорвали своё единство – и вместо одной стало две. Потеряв половину своего существа, Эйми нашла утешение в своей одержимости: переделать свой личный Рай во всеобщие Небеса, или во Все Небеса, как она называла это про себя. Без этих Всенебес она так и останется такой же, как все, – ещё одной бывшей смертной в придуманном мире, состряпанном из иллюзий и воображаемых удовольствий. Если ей не удастся склонить остальных к своей точке зрения, тогда чем она отличается от того идиота, кто объявил себя Моисеем, устроил этот свой квазисинемаскоп с широкоэкранными постановками на библейские темы и проводит свою вечность в праведном гневе, карая грешников собственного изготовления, снова и снова, и мир без конца, навсегда, аминь. Хотя Эйми никогда не призналась бы в этом даже себе самой, удаление сестры-половины из исходной шизоидной личности помогло ей избавиться от значительной части внутренних ограничении, что сдерживали её раньше. Эйми вдруг обнаружила, что после ухода Сэмпл её собственный маниакальный энтузиазм и одержимость сделались ещё более маниакальными и безоглядными, то есть практически неудержимыми. Но и депрессии стали более тяжкими и затяжными. Расставшись со своей явно опасной тёмной половиной, Эйми сама стала опаснее и темнее.

После раскола сестры почти не общались друг с другом, хотя постоянно друг друга чувствовали – эта эмпатия была такой сильной, что подчас становилось жутко. Сэмпл проводила всё время в сомнительных развлечениях в своём личном пространстве, которое создала, отделившись от Эйми. Эйми ни разу не была у сестры, но она хорошо представляла себе, на что это похоже: на Ад, как он видится Сэмпл. На самом деле все это как нельзя лучше согласовывалось с планами Эйми. Её Небеса, и для равновесия – равнопротивоположный Ад, созданный Сэмпл; такая вот ньютоновская теология. Впрочем, это отнюдь не значило, что она собиралась наведаться в гости к сестре.

Разделение и последующий разъезд также не помешали Сэмпл продолжать издеваться над Эйми, но теперь – издалека. Издевательства были изобретательные и явно продуманные заранее. Сестрица прикалывалась над Эйми с завидной регулярностью. Такие «невинные» шалости вроде зловещего чёрного вертолёта, что грохотал в лучезарно лазурном небе Эйми, разгоняя пушистые облака своим буйным пропеллером, или стаи, опять же, зловещих и хищных птиц: рассевшись на кипарисах, они смотрели на Эйми своими холодными злыми глазами в стиле Альфреда Хичкока[1], а потом вдруг снимались все разом и улетали на ту сторону заката. Сэмпл также взяла в привычку периодически умыкать с Небес херувимчика или ангела – для своих грязных забав. И хотя Эйми, понятное дело, этого не одобряла, её не особо расстраивали вышеозначенные похищения. В конце концов, ангелов всегда можно заменить.

Однако в данный конкретный момент у Эйми были заботы и поважнее, чем Сэмпл с её развлекалочками. Её грандиозные планы как-то очень уж не спешили воплощаться в жизнь, и Эйми пришлось признать, что ей просто-напросто не хватает воображения, чтобы вызвать к реальности должным образом бесконечный Небесный Свод. Ей нужен помощник. Микеланджело, который распишет её Сикстинскую капеллу. Ей нужен мечтатель и выдумщик, который проникнется её идеей и воплотит её видения, он поможет ей сотворить Небеса такими, какими им следует быть. Какое-то время она подумывала, не переговорить ли с подложным Моисеем: масштабы его постановок, достаточно сложных в техническом исполнении, явно указывали на присутствие некоей доли таланта. И если, опять же, судить по его спектаклям, он был законченным психом. Но Эйми знала: даже при том, что в её распоряжении – целая вечность, она всё равно не сумеет навязать свою волю этому Моисею, Его безумие было слишком упёртым. На самом деле ей нужен художник, живописец или поэт, умерший совсем недавно и ещё не успевший здесь освоиться – при полном отсутствии предвзятого мнения и открытый для предложений. Иными словами, ей нужна личность творческая и при этом легко поддающаяся постороннему влиянию.

Как это часто бывало в последнее время, мысли Эйми сами собой обратились к Сэмпл. Эйми знала, что если она хочет заполучить такого вот творческого подрядчика, без помощи Сэмпл ей не обойтись. Сперва художника надо найти. Он должен пребывать в растерянности и неведении, и надо успеть воспользоваться этой растерянностью и неведением – надо взять его тёпленьким, пока у него не появятся самостоятельные предпочтения и склонности. Эйми понимала, что ей самой с этой задачей не справиться. Тут нужны хитрость и неисчерпаемое, соблазнительное обаяние – то есть то, чего не было у самой Эйми, но зато было в избытке у Сэмпл. Именно Сэмпл придётся найти для неё художника или поэта и заманить его на Небеса, а убедить Сэмпл взяться за это дело будет очень непросто, если Эйми не сможет придумать, как воззвать к её врождённой порочности и извращённости.

Эйми повернулась спиной к своим никудышным, прямо сказать, Небесам и пошла в дом. Перед мысленным взором маячил непрошеный образ. Молодой человек с тёмными кудрями и чувственным ртом неспешно шагал по какой-то пыльной дороге, засунув большие пальцы обеих рук за ремень нарциссистских кожаных штанов в обтяжку; он шёл себе по дороге, взбивая пыль каблуками поношенных армейских ботинок, и лениво покуривал сигарету. Это явно не могло иметь ничего общего с замыслом Эйми, и она поспешила обрушить на бессмысленное видение громы и молнии, пока оно не укрепилось у неё в голове. Молодой человек пошатнулся, словно и вправду громом поражённый, и спешно покинул её сознание. Шуточка вполне в духе Сэмпл, надо будет её расспросить относительно этого непрошеного вторжения; но в глубине души Эйми знала, что сестра тут ни при чём. Этот странный молодой человек был сам по себе. Оставалось только надеяться, что его появление не предвещает дальнейших осложнений.

* * *

Джим Моррисон тряхнул головой, чтобы там хоть немножечко прояснилось. Ему что, по башке дали кувалдой? Мозги проебли – в буквальном смысле? Или его молнией поразило? Сознание как будто рассыпалось на куски, а на месте проломов образовались пустоты. Поиск данных прервался без предупреждения. Когда-то и где-то кто-то спалил его память, хотя он не помнил, где и когда. Обрывочный образ; солнце, пыль, какой-то унылый просёлок, вялые, разморённые мысли о кружке холодного пива, – но он только мелькнул, этот образ, и сразу угас, не дав ни малейшей наводки ни что случилось, ни что было прежде. В общем, мозги отключились. О себе он знал только, что когда-то был поэтом и что – во всяком случае, первое время – ему придётся жить как бы в застывшем мгновении, где даже самое обыкновенное и повседневное кажется странным и незнакомым, где реальность вывернута наизнанку и где ты зависишь только от доброжелательности толпы, проходящей мимо.

Среди того очень немногого, в чём Джим Моррисон был абсолютно уверен, было и твёрдое знание, что его настоящая смерть случилась где-то ещё, а не на той пыльной дороге. Все воспоминания об истинной смерти представляли собой мешанину бессвязных, но назойливо повторяющихся картин: тёплая вода, тесная, но уютная ванна и город Париж. Всё остальное – бесполезный набор деталей, двигательных навыков и разрозненных образов. И ещё – он никак не мог вспомнить, как его зовут. Имя вертелось в голове, по каждый раз ускользало. Будто нарочно. Он умел читать и писать, он помнил названия книг и песен. Он умел натянуть на себя штаны и застегнуть молнию. Всё остальное – разбросанные фрагменты картинки – паззла. Страх, злость и безрадостная безысходность, причём как свои, так и чужие.

Какая-то женщина пробежала мимо, её волосы горели в огне, шлейф дыма тянулся за ней по промозглому бетонированному шоссе, задушенному испуганными машинами, в обрамлении высохших пальм, а зловещее красное солнце на горизонте, затянутом дымкой, пыталось пробить этот дым лучами. Слепые кони тонули и синевато-сером океане, а индейцы умирали в песках стерильной пустыни.

Он очень надеялся, что эти провалы в памяти – явление временное. Может быть, когда память к нему вернётся, ему будет плохо и больно, но это всё-таки его память, и он хотел, чтобы она вернулась. Он был настроен оптимистично.

Она вернётся. Когда-нибудь. Обязательно.

Что-то подсказывало ему – вероятно, смутное, интуитивное воспоминание о близком знакомстве с ПРОДВИНУТОЙ и неоднократной интоксикацией, её ещё можно назвать упоением, – что и в земной своей жизни он частенько пребывал в полной отключке и страдал от провалов в памяти, так что можно было с уверенностью предположить, что его теперешнее состояние – просто космическая вариация привычного экс-существования. А если так, то винить надо только себя. Когда он понял, что умер – умер таким молодым, – первым делом подумал: только бы эта загробная жизнь не была повторением тех же пьяных, дурманных, угарных и хаотичных дней. Он сделает всё, чтобы этого избежать. И вот, насколько можно судить, к стыду его, решимость оказалась не слишком твёрдой.

Ладно, ближе к текущим конкретным фактам.

А текущий конкретный факт выражался в следующем: Джим неожиданно оказался на вечеринке, а вечеринок он в своей жизни повидал немало, так что сразу понял, это – не обычное сборище с целью весело провести время. Джим понятия не имел, как он здесь очутился и почему, но ему сразу же стало ясно, что в действе а-ля Сесил Б. Де Милль[2], где смешались стопы и вопли, танцевальные ритмы и утончённый порок, участвуют люди, которые, как и он сам, попали сюда непонятно как и, как и он сам, абсолютно растеряны. В глазах большинства собравшихся он различал характерную, очевидную пустоту – отупелую безучастность. Они тоже пожертвовали своей памятью и сознанием ради этого остановившегося мгновения; для них это было мгновение звенящего резонанса и безудержного порыва, насыщенный миг волос и языков, пота и плоти, губ и текучести. И всё это – на фоне монументального задника в виде неспешно извергающегося вулкана, что как будто в замедленной съёмке истекает потоками раскалённой лавы, тягучими языками живых адских огней; потоки и языки весьма живописно струятся по чёрным склонам. Лица вокруг вспыхивают отражениями серного пламени, омытые красно-оранжевым жаром, и чёрные тени, как мелкие бесы, шныряют в вопящей и стонущей давке.

Больше тысячи человек и ещё около сотни существ непонятного происхождения – сплошной гедонизм и половая распущенность – толпятся в низине, естественном амфитеатре у подножия вулкана. С трёх сторон эта впадина огорожена высокой стеной из чёрного базальта, и в этой базальтовой чаше беснуются люди, мужчины и женщины, опьянённые и одурманенные наркотой, уже на грани психоза, они хватаются друг за друга – сплетение разгорячённых, раскрашенных и надушённых тел. Кое-кто развалился в блаженной истоме на давно перепачканных и промокших насквозь подушках, разбросанных на отшлифованном камне, но большинство просто ходит, подобно маятнику, вслепую, буквально на ощупь, едва держась на нетвёрдых ногах. И почти все – голые. Может быть, в самом начале на них ещё были одежды, только одежды давно сорваны, а вместе с ними исчезло и ощущение собственной индивидуальности, даже на самом что ни на есть примитивном уровне. Толпа слилась в единое существо, которое ещё может передвигаться, но уже не может мыслить. И эта бурлящая смесь, движимая исступлённой похотью, волновалась, как море в предштормовое ненастье, – море, испещрённое островками массовой истерии и громкими стонами совокупных оргазмов.

На выступе в скале, буквально впритык к истошно вопящей толпе, располагались эфиопские барабанщики, их блестящие, умасленные тела – все в золотых украшениях с инкрустацией из бирюзы и слоновой кости, лица скрыты под мокрыми дредами; они что есть силы лупили по барабанам, обтянутым леопардовыми шкурами, их неистовые ритмы заводили толпу ещё больше. Народ внизу бесновался чуть ли не в религиозном экстазе, разнузданном и восхищённом. Но барабанщики словно и не замечали этого буйства, этого истового поклонения их искусству. Настырные, разгорячённые руки тянулись к ногам исполнителей, бесстыдно ласкали их задницы и гениталии, но никто из барабанщиков ни разу не сбился с ритма, не пропустил ни одного удара. Даже когда страстные, наглые языки слизывали с них пот, они продолжали играть, и ритм лишь нарастал, стойкий, непоколебимый.

На втором выступе, сразу под барабанщиками, молодые мужчины и женщины в тонких прозрачных шелках – которые не скрывали, а лишь подчёркивали наготу – разливали вино. Тёмное, ароматное, психоделическое вино из каменных кувшинов, запас которых был, кажется, неисчерпаем. Оно лилось тягучими струями в подставленные кубки и прямо в раскрытые рты. Волосы этих изысканных виночерпиев были убраны венками из белых цветов и роскошными пышными орхидеями. Разливая вино, они покачивались в такт барабанному ритму, периодически отвлекаясь от своей работы, дабы отдаться ласкам и поцелуям совершеннейших незнакомцев, а то и отдаться в прямом смысле слова. Впрочем, поток вина не прерывался. Гости сами взбирались на выступ и наливали себе, сколько нужно, или забирали с собой целый кувшин, чтобы лишний раз не бегать за напитками. Вино лилось рекой в буквальном смысле, мешаясь с другими жидкостями, что обильно пропитывали это безумное празднество на грани отчаяния.

И в центре этого вихря чувственности, возвышаясь над волнообразным хаосом, стоял, злобно сверкая глазами, сам Золотой Телец. Футов пятнадцать в высоту – от копыт до кончиков рогов, – он был выкован целиком из золота и изукрашен сверкающими каменьями, языческий идол, великолепный в своей первородной скульптурной свирепости. Его ноздри, кажется, раздувались от ярости, а красные рубиновые глаза смотрели с суровым бычьим презрением на людей, что резвились внизу. Его украшали гирлянды белых цветов в красных подтёках вина, с обеих сторон от головы клубились столбы ароматного дыма – из двух жаровен с горящими благовониями, – впечатление было такое, что зверь дышит огнём. Две женщины, обнажённые ниже пояса, сидели, широко расставив ноги, на его влажном хребте, ритмично двигая бёдрами: глаза закрыты, на лицах – исступлённый восторг. К идолу прилагалась и надлежащая жертва, юная дева, подвешенная на цепях, закреплённых на кончиках золотых рогов; весьма соблазнительная девица в синем шёлковом бальном платье, разорванном в клочья, – вылитая Дебра Пейджет в «Десяти заповедях»[3], хотя в фильме Дебра Пейджет не подвергалась таким извращённым изыскам со стороны многочисленных желающих, да ещё под таким ракурсом. С точки зрения истории и морали подобные сцены были прерогативой Хауарда Хьюза[4].

После нескольких кубков пурпурного вина Джим перестал волноваться о том, как он сюда попал, на эту разнузданную вечеринку под извергающимся вулканом – толпа волновалась вокруг, как море, вызывая стойкие галлюцинации на грани полного ослепления. Ему смутно припоминалось крутое ущелье где-то высоко в горах, битва между дионисийцами и аполлонийцами, и он был в самой гуще сражения. Аполлонийцы имели неоспоримое преимущество в виде автоматического оружия и поддержки с воздуха, тогда как у дионисийцев были лишь палки и камни. Наверное, незачем говорить, что в этом неравном бою Джим сражался на стороне дионисийцев, и память, должно быть, была ценой, которую он заплатил за своё опрометчивое участие. В общем, пить надо меньше.

Единственное, в чём он был твёрдо уверен: эта оргия – не порождение его воспалённого воображения. Да, его память была в отключке, но он всё-таки помнил свою индивидуальность – в смысле, свойства и особенности характера, определяющие его личность, – и он был уверен, что его вкусы и склонности, хотя и с уклоном в вакханалическое безумство, всё-таки не тяготели к такому эпически-порнографическому монументализму в стиле старого Голливуда. Когда он вдруг оказался у самых копыт Золотого Тельца и с удивлением сообразил, что с упоением ласкает пышную грудь какой-то девицы, голой и безымянной, вылитой Мэйми Ван Дорен в ранней юности, то понял, что это – работа кого-то другого. Если бы он творил эту реальность сам, он бы ни за что не позволил, чтобы его оттащили от этой девицы, когда самое интересное только-только начиналось.

Поначалу девица была очень активной и явно горела желанием продолжить; не прошло и минуты, как она буквально сорвала с него рубаху, причём по частям. Джим не очень жалел о рубахе, и когда девочка принялась рьяно расстёгивать пряжку ремня на его древних заслуженных кожаных штанах, он приготовился отдаться на волю страсти. Его беспокоило лишь одно: когда она заговорила, он не понял ни слова. Поначалу он испугался, что вместе с памятью подзабыл и английский. Хотя нет, быть такого не может: он же думает на английском, да и когда попытался заговорить, слова и фразы получились вполне английскими, пусть даже язык у него заплетался.

Речь девицы вообще была не похожа на язык как на стройную систему лексических единиц и грамматических форм; это был просто какой-то набор звуков, хрипов и выкриков. Тогда Джим решил, что девица, наверное, просто перебрала психоделического вина и у неё начались бреды, однако вскоре заметил, что большинство из собравшихся изъясняются на такой же невразумительной глоссолалии[5]. Может быть, у того, кто всё это придумал – и, вероятно, перетащил сюда Джима оттуда, где он был раньше, – были проблемы с тем, чтобы наделить речью сбои творения? Либо так, либо он просто не хочет, чтобы участники этой буйной вавилонской гулянки общались друг с другом. В ходе раздумий над этим вопросом Джим уяснил для себя одну вещь: кто много думает, тот теряет. Пока он размышлял и строил догадки, к ним подлетели двое – мужеподобная лесбиянка и какая-то волосатая образина, саскуотч[6] как он есть, – схватили «Ван Дорен» за руки и за ноги и утащили куда-то под смех толпы. Джим расценил этот поступок как недружелюбный и сексуально неэтичный, но он был слишком пьян, чтобы бежать разбираться.

После этого он бесцельно бродил в толпе, без рубахи, в своих чёрных кожаных штанах и стоптанных армейских ботинках. Его периодически поливали вином, и незнакомцы обоих полов и бесполые вовсе ласкали его мимоходом. Этот праздник распущенности, поначалу прикольный, уже стал ему надоедать, и Джим огляделся в поисках тихого места, откуда он мог бы наблюдать за этой эпической пьянкой с дебошем, не рискуя, что его самого втянут в действие, Он заметил углубление в скале, на высоте футов в двенадцать, как раз напротив уступа с эфиопскими барабанщиками. К углублению вела тропинка, пусть весьма относительная, но вполне пригодная для подъёма, а сама ниша смотрелась вполне заманчиво. Единственная проблема – там уже сидел какой-то мужик. Вполне одетый и отличие от большинства гостей, он сидел, привалившись спиной к скале и подтянув колени к груди, его лицо было полностью скрыто пол чёрной широкополой шляпой. Он был единственным человеком поблизости не только совсем одетым, но одетым весьма по-щегольски, и поэтому смотрелся единственным извращенцем на фоне голой и полуголой массовки.

Пока Моррисон разглядывал человека, который опередил его и с идеей найти укрытие, и с практическим осуществлением оной идеи, мужик в чёрной шляпе достал из кармана серебряную флягу и приложился к ней долгим глотком. Потом вернул флягу на место и почти тут же зашёлся в кошмарном кашле. Достал из другого кармана белый кружевной платок и приложил его ко рту. Когда приступ кашля прошёл и мужик убрал платок, Джим заметил, даже с такого немалого расстояния, что на ослепительно белой ткани остались алые подтёки свежей крови.

Дядька казался смутно знакомым, хотя Джим, понятное дело, не помнил ни как его звать, ни где он мог его видеть. Уже одно то, что кто-то в загробном мире страдал от чахотки – болезни не только сугубо земной, но ещё и считающейся классическим недугом викторианской эпохи, – было само по себе удивительно, однако и изысканный стиль этого мужика выбивался из общей стилистики оргии. Все остальные персонажи были либо совсем уже первобытными, либо являли собой стилизацию под Ветхий Завет, этот же товарищ был явно из девятнадцатого века. Причём там у себя, в девятнадцатом веке, он явно был щёголем, о чём свидетельствовали и фасон его чёрного бархатного сюртука, и парчовый жилет, и старомодные кавалерийские сапоги чуть ли не до середины бедра. Поля его мягкой шляпы с одной стороны были загнуты вниз, в этакой намеренно фатоватой манере. Моррисон подумал, что этот дядька являет собой идеальное сочетание, в пропорции один к одному, стрелка с Дикого Запада и утончённого прерафаэлита, распутника и эстета. Джим понятия не имел, откуда всплыли прерафаэлиты и Дикий Запад, но его очень порадовало, что база историка – культурологических данных у него в голове ещё хоть как-то работает.

Погружённый в раздумья, Джим даже не сразу заметил, что его рьяно ласкает какой-то голый и до неприличия тучный гермафродит, который что-то ему говорил на своём бессвязном наречии, при этом ещё шепелявя с присвистом и брызгая слюной. Джим решил: с него хватит. Как говорится, хорошего понемножку. Он увернулся от влажных и жадных ладоней своего жирного обожателя сомнительной внешности и полез вверх по подобию тропинки к углублению в скале, занятому знакомым незнакомцем в чёрном бархатном сюртуке и широкополой шляпе. Углубление было вполне просторным, там хватило бы места трём или даже четырём взрослым мужчинам. Джим рассудил так: самое худшее, что этот мужик может сделать, наорать на меня, чтобы я уходил. Уже приближаясь, он окликнул незнакомца. Просто из вежливости. Пусть даже дядька его не поймёт.

– Не возражаете, если я к вам присоседюсь?

Незнакомец в бархатном сюртуке сдвинул шляпу на затылок, открывая лицо: болезненно бледная кожа, чёрные висячие усы, жёсткие голубые глаза и взгляд человека, которого очень легко вывести из себя. К удивлению Джима, дядька ответил ему не только по-английски, но и в той обманчиво вялой, протяжной манере, зародившейся на Старом Юге ещё до гражданской войны, – на том самом Юге, о котором столько всего придумано и который сам большей частью придуман.

– Смею ли предположить, молодой человек, что вам нужны мир и покой, а не утехи гомосексуального свойства?

Джим застыл на середине пути между нишей и оргией. Несмотря на медлительность речи, манеры этого незнакомца явно указывали на то, что с ним шутки плохи.

– Мне определённо нужен покой.

Незнакомец пожал плечами:

– В таком случае поднимайтесь сюда, молодой человек.

Когда Джим выбрался на приступочку перед нишей в скале, незнакомец взглянул на него вопросительно:

– Вижу, сэр, вы меня совсем не помните?

Джим тут же подстроился под своеобразную манеру речи своего собеседника:

– Боюсь, сэр, не помню.

Незнакомец опасно прищурился:

– Если учесть обстоятельства нашей последней встречи, ваша забывчивость очень меня удивляет.

Джим поспешил объяснить:

– Я имел и виду, что вообще ничего не помню. Я даже не знаю, как я тут очутился. И что было раньше, не знаю. Не помню.

Мужик, похоже, удовольствовался объяснением, по крайней мере на данный момент.

– Это досадно.

Джим тоже уселся на камень, на расстоянии двух шагов от своего соседа, как бы давая понять, что он не намерен вторгаться в его личное пространство. Дядька, похоже, это оценил, но и принял как должное – видимо, он привык общаться с людьми учтивыми и привык, что его уважают.

– По крайней мере мы с вами – не эти разнузданные порождения явно больного воображения того затейника, кто все это устроил. Что не может не радовать.

– А почему вы так а этом уверены?

– Если б мы были придуманными персонажами, мы бы здесь не сидели. В качестве сторонних наблюдателей. Мы бы резвились внизу, в грязи – как эти свежеизмышленные поросята. Если слегка перефразировать Декарта: мы наблюдаем, следовательно, существуем.

Джим растерялся – последняя фраза его скосила. Ничего подобного он не ожидал. Незнакомец, похоже, высказал всё, что хотел, и не стремился к продолжению беседы, так что какое-то время они просто сидели молча, наблюдая за вакханалией, что бесновалась внизу. Наконец Джим не выдержал. Больше не в силах сдерживать любопытства, он решился узнать, что это за человек, который кажется ему знакомым, и действительно вроде знакомый, и всё же которого он абсолютно не помнит.

– Боюсь, сэр, у вас передо мной преимущество.

На этот раз незнакомец не приподнял паты своей шляпы.

– Да неужели?

– Конечно. Похоже, вы знаете, кто я, тогда как к не могу вспомнить ни вашего имени, ни где мы с вами встречались. На самом деле я был бы вам очень признателен, если бы вы рассказали мне, кто я. Потому что сам я не помню.

Незнакомец коротко хохотнул и тут же закашлялся, расплачиваясь тем самым за свою неосмотрительность, – ему, видимо, было нельзя смеяться, но он всё равно не сдержался.

– Вы хотите, чтобы я вас представил себе самому?

– Да, можно и так сказать.

– Своеобразная просьба, друг мой.

– А как иначе? Я же должен знать, кто я.

Знакомый незнакомец задумался, медля с ответом. Может быть, он дразнил Джима, а может, просто обдумывал, как лучше ему рассказать о нём же. Всё-таки возвращение потерянной личности – дело тонкое и деликатное, и тут должно соблюсти определённую этику. Оргия внизу не снижала накала. «Близняшку» Дебру Пейджет, прикованную цепями к рогам Золотого Тельца, теперь насиловали здоровенные кроманьонцы, сплошь покрытые рыжеи шерстью. – один спереди, второй сзади, а третий в рот. Наконец незнакомец решился.

– Раз так, – сказал он, – то вы Моррисон… Джеймс Моррисон.

– Джеймс Моррисон?

– Джеймс Дуглас Моррисон, более известный как Джим.

– Погодите. То есть вы говорите, что я – Джим Моррисон?!

– Когда мы в последний раз виделись, вы так себя называли.

– Вы что, шутите?!

– Ни в коем разе.

– Тот самый Джим Моррисон?!

– Вы так себя называли. Говорили, что вы – Король Ящериц, хотя я и не понял, что это значит. Вы ещё похвалялись, что для вас нет ничего невозможного. Типа: «Я – Король Ящериц Я все могу».

– Наверное, я был пьян.

– В дугарину. На самом деле гораздо пьяней, чем сейчас.

Джим задумчиво кивнул. Тут действительно было, о чём подумать.

– Нет, правда?

– Насколько я помню, вы очень гордились, что какое-то время в двадцатом веке были всеобщей занозой в заднице, прошу прощения, но я повторяю ваши же слова.

У Джима возникло стойкое подозрение, что незнакомец над ним издевается. Хотя вроде грешно смеяться над убогими.

– Кажется, я начинаю что-то припоминать.

На самом деле целый блок развороченной памяти вдруг встал на место. Воспоминания о толпах и бликах света, о деньгах, и славе, и бесчисленных женщинах, о гашише, и героине, и алкоголе в количествах просто немереных. О приходах и трипах за грань возможного и кошмарных похмельных депрессиях, о непрестанной игре со смертью, которая всё-таки победила.

Знакомый незнакомец вновь достал свою флягу и как следует к ней приложился. Он снова закашлялся, но уже не так жутко, как в первый раз.

– Но вполне может статься, что вы никакой и не Моррисон. То есть не настоящий Моррисон.

Джим нахмурился:

– Это как?

– Вы же знаете.

– Нет, не знаю.

Незнакомец сдвинул шляпу на затылок.

– Ну да. Я забыл. Вы же совсем ничего не помните.

– Я уже кое-что вспоминаю, и всё, что я вспоминаю, оно как раз моррисоновское.

– Ну, так и должно быть.

– Должно?

– Мы все потакаем своим фантазиям, мой юный друг.

– Все мы стремимся к цельному воплощению.

Джим уже вообще ничего не понимал.

– В каком смысле?

– Свойство, присущее данному месту. Поставляется вместе с причитающимся нам пространством. На самом деле это единственное, что мы тут получаем.

– Я не понимаю.

– Конечно, не понимаете. Вы утратили память по дороге на эту оргию. Вы не помните травму смерти. Забыли её в такси.

– Забыл в такси?

– Это такая речевая фигура.

– А-а…

– Вы правда совсем ничего не помните?

– Боюсь, что да.

– И вы не помните следующий этап: как вы кружились, растерянный и неприкаянный, крошечная безымянная искорка среди миллионов таких же в Большой Двойной Спирали?

Джим покачал головой.

– Вы надо мной издеваетесь?

Незнакомец поморщился:

– А зачем бы я стал над вами издеваться?

Джим пожал плечами:

– Не знаю.

Незнакомец повернул голову и впервые за всё это время посмотрел Джиму в глаза. Теперь его взгляд был не просто жёстким, а определённо опасным.

– Вы же не предполагаете, сэр, что я лгу? Подобное предположение было бы оскорбительным для меня и для вас.

Джим улыбнулся бледной улыбкой.

– Нет, конечно. То есть я иногда страдаю острыми приступами идиотизма, но не до такой же степени.

Незнакомец кивнул:

– Я рад убедиться, что ваша врождённая хитрость и инстинкт самосохранения остались при вас.

Потом они оба умолкли на пару минут. Незнакомец легонько постукивал правой ногой в такт барабанному бою. Наконец, Джим решил, что надо как-то подтолкнуть незнакомца, чтобы он рассказывал дальше.

– Вы сказали…

Незнакомец перестал стучать ногой и повернулся к Джиму:

– Что я сказал?

– Что я был растерянной и неприкаянной искрой в Большой Двойной Спирали.

Незнакомец кивнул:

– Были-были. Мы все попадаем туда сразу же после смерти. И некоторым там так нравится, что они периодически возвращаются, чтобы начать всё сначала.

– А что было потом?

– Вы начали понимать, что на данном этапе загробной жизни вы действительно можете всё, что в вашей власти устроить здесь все, как вам хочется.

– Правда?

– Конечно, Искры грезят во сне.

– Искры грезят во сне? – Джим поморщился. У него начинала болеть голова: то ли от вина, хлюпавшего в животе, то ли от барабанного боя. Или может быть, от подступающего замешательства.

– Искры грезят во сне и постепенно осознают, что эти сны могут стать их реальностью. Искры мыслят, и эти мысли воплощаются в явь. Есть, конечно, такие, кто по природе своей не способен приспособиться к новым условиям. Они навсегда остаются бесплотными и просто шатаются по эфиру в ожидании какого-нибудь спиритического сеанса или же возвращаются на землю в образе духов и призраков, вроде как на экскурсию по любимым местам смертной жизни.

Индусы, как правило, осуществляют реинкарнацию, проходят через Канал и перерождаются на земле в тараканов или царей – всё зависит от степени самосознания в прошлой земной жизни.

– А все остальные?

Незнакомец вновь достал фляжку.

– Все остальные? Все остальные создают себе окружающую реальность исходя из своих предыдущих реальностей и фантазий.

– Вы хотите сказать, что после смерти некоторые из нас принимают обличье знаменитостей?

– А почему нет, чёрт возьми? Может быть, там, на Земле, Вы были закопчённым неудачником, всю жизнь копались в дерьме, ничего собой не представляли, и, понятное дело, вам не хочется пронести таким образом целую вечность. Разумеется, нет. И вот что происходит: После парочки ценностей в Спирали вы начинаете понимать, что можете стать кем угодно:

Александром Македонским, Екатериной Медичи или блудницей Вавилонской, если вдруг захотите. Достаточно лишь изъявить желание, и – опа! – вы уже тот, кем вам хочется быть.

Что пожелаете, то и будет. Хотя потом вы, может быть, передумаете. Но и тогда можно все переиграть.

Джим нахмурился.

Но если ты был законченным неудачником и всю жизнь копался в дерьме, должны же у тебя сохраниться хотя бы какие-то воспоминания о той жизни?

– Поверьте, мой юный друг, эти воспоминания рассеиваются, как сон поутру, когда ты просыпаешься в этой новой и дивной посмертной реальности. – Незнакомец неожиданно улыбнулся.

– Чёрт, да я сам до конца не уверен, тот ли я человек, кем называюсь.

– Да, кстати, а кто вы?

Незнакомец опять повернулся к Джиму и посмотрел ему прямо в глаза:

– Моё имя Джон Генри Холлидей[7], хотя многие называют меня просто Док.

Он протянул Джиму руку – тонкую и изящную, как у женщины. Джим пожал протянутую руку, отметив про себя, что она была очень холодной, как рука трупа, хотя, собственно, ведь так оно и было. Формально они все здесь – трупы.

– То есть вы Док Холлидей.

– Насколько мне известно, да.

– Горжусь знакомством с таким человеком.

– И правильно делаешь, сынок.

– Я про вас фильмы смотрел, ну, в детстве.

– Да, в Голливуде меня любили. Я у них был идеальным контрастом для несносного Уайатта Эрпа[8].

Похоже, Док Холлидей собирался предаться воспоминаниям о бурной молодости, но Джим успел вставить слово:

– Мне одно непонятно.

– И что же?

– Я вас не выдумал. И уверен, что не выдумал эту гулянку.

– Да, все правильно. Ты здесь вообще ни при чём.

– Тогда что я здесь делаю?

– Хороший вопрос.

– А ответ на него есть?

Док отпил из фляжки.

– Даже в смерти нет человека, который был бы как остров.

Джим уже понял, что Док Холлидей любил говорить загадками, и рассудил, что лучше всего дождаться, пока ему не надоест упражняться в эллиптической речи. Тогда, может быть, Док объяснит все толком.

– Первое, что ты узнаешь, начиная строить свою реальность в загробном мире, что ты не один такой умный – миллионы таких же, как ты, занимаются тем же самым. В доме отца моего обителей много[9]. К несчастью, стены в этих обителях тонкие, как в дешёвых домах без лифта, и там много смежных дверей и бесконечных петляющих коридоров. Все натыкаются друг на друга, реальности перехлёстываются, возникают стойкие взаимосвязи, и получается полная неразбериха.

Джим на секунду задумался, тщательно подбирая слова. Теперь, когда выяснилось, что его собеседник – Док Холлидей, во всяком случае, его полный аналог, пресловутый инстинкт самосохранения включился на максимальную мощность. Джим знал: этого мужика лучше не раздражать, независимо от того, кто это – оригинал или хорошая копия.

– Но это не объясняет, как я здесь оказался.

– Могу тебе рассказать, почему я здесь.

Джим решил, что это всё же лучше, чем ничего.

– И почему вы здесь?

– На самом деле я уже был здесь, когда всё началось.

– Вы уже были здесь?

Док грациозно взмахнул рукой, указывая на вершину извергающегося вулкана;

– Я был там, на вершине. Забрался туда, чтобы избавиться от кольца всевластия, которое оказалось весьма вредным и пагубным. Разрушительное колечко, иными словами.

Эти проклятые штуки по-другому не уничтожить. Создашь вот такую штуковину, вызовешь её к реальности, а потом выясняется, что она не только начинает жить собственной жизнью, но ещё и твою подчиняет. А уничтожить её очень проблематично. Есть только два способа: бросить в жерло активного вулкана или сжечь в огне от дыхания дракона. А что до тебя, я так думаю, тебя притащил сюда тот, кто затеял все это безобразие. Вызвал сюда силой что ли.

– Меня?

– Ты, может быть, этого и не знаешь, но ты здесь личность скандально известная.

Джим застонал. Похоже, история повторяется.

– И я потерял память в процессе?

– Типа того. Если, конечно, ты не упился абсентом или не переел грибов.

– Я всё равно в полной растерянности.

Док хохотнул:

– Это ещё цветочки. Посмотрим, как ты растеряешься, когда узнаешь обо всех остальных проблемах.

– Обо всех остальных проблемах?

– Например, что придуманные персонажи начинают жить собственной жизнью.

– Может быть, вы объясните?

– Боюсь, прямо сейчас у нас просто не будет времени. – Док указал вверх, на выступ в скале, где-то на середине между кратером и подножием. – Похоже, Моисей собрался карать блудодеев.

Джим поднял голову и увидел вверху, на выступе, высоченного бородатого мужика, тощего и угловатого, в грязном плаще из некрашеной шерсти и со спутанными седыми волосами значительно ниже плеч. Он стоял на скале и смотрел на оргию внизу, взгляд его полыхал патриархальным гневом.

Джим обернулся к Доку:

– Это что, настоящий Моисей?

Док покачал головой:

– Очень сомнительно. Просто какой-то жалкий неудачник, всю жизнь прокопавшийся в дерьме, теперь отыгрывается. Настоящий Моисей страдал раздвоением личности, он и шагу не мог ступить без того, чтобы правое его полушарие не объявило левому, что он действует по указанию Гласа Божьего. Я так думаю, он давно вышел за Грань, может быть, тысячу лет назад, и теперь сидит, как он искренне верит, по правую руку от Иеговы.

Джим ещё раз взглянул на Моисея и только тогда заметил, что тот держит и каждой руке по каменной скрижали наподобие миниатюрных надгробий.

– Похоже, он захватил с собой Десять заповедей.

– Ну да. Они поставляются вместе с костюмом.

– И чего он сейчас будет делать?

– Как я уже говорил, карать грешников и блудодеев.

– А он сможет их покарать?

– Ну конечно. Собственно, ради финальной кары это всё и затевалось. Этих придурков, завёрнутых на библейских историях, хлебом не корми – дай покарать злостных грешников на месте преступления. Я так думаю, он и тебя сюда притащил ради этого.

– Так это всё Моисей устроил?

Док поднялся на ноги.

– Конечно. Классический пример упоения собственным «эго». Надо же как-то себя развлекать. Его миссия – карать грешников, но ведь для этого надо сперва создать грешников, чтобы было кого карать. И затащить по возможности человека со стороны – вот типа тебя, – чтобы мероприятие, как говорится, имело вес.

Кое-кто из предназначенных для покарания грешников уже заметил фигуру на склоне вулкана. Веселье прервалось, все они смотрели теперь на Моисея. Барабаны сбились все разом и тут же умолкли. Джим вскочил на ноги:

– Вы хотите сказать, что мы с вами тоже попадём под раздачу?

Док распахнул полы сюртука и продемонстрировал Джиму кольт 45-го калибра с перламутровой рукояткой, на которой была золочёная инкрустация в виде зигзага молнии.

– Не должны. То есть я не собираюсь сидеть сложа руки.

Не успел Док закончить фразу, как Моисей на скале развернул плечи, выпрямился в полный рост и поднял над головой каменные скрижали. Его голос, даже не голос, а рёв, как будто пропущенный через мощнейшие усилители, звучал неестественно, как-то уж очень по-электронному, да ещё отдавался искусственным эхом.

– ИСТИНУ ГОВОРЮ ВАМ, СЫНЫ ИЗРАИЛЕВЫ, ВЫ ПОГРЯЗЛИ В РАЗВРАТЕ И ПОРЧЕ.

Звуки этого голоса сотрясали окрестности, как громовые раскаты, и даже Джим, ПРИВЫКШИЙ там, на Земле, к громкому звуку, мощным динамикам и усилителям, невольно поморщился. Веселье остановилось, как о стоп-кадре в кино. Ещё бы, после такого рёва! Кто выпивал, замерли, не донеся кубков до рта; кто предавался «разврату и порче», застыли на месте. Кое-кто поспешил укрыться под сенью Золотого Тельца, наивно полагая, что золочёная статуя защитит.

Моисей начал спускаться по склону вулкана, держа каменные скрижали над головой:

– ВЫ ВОЗДВИГЛИ ПОГАНОГО ИДОЛА, И ПОКЛОНИЛИСЬ ЕМУ, И ТЕМ ЗАПЯТНАЛИ СЕБЯ В ГЛАЗАХ БОГА.

Джим покосился на Дока:

– Да я вообще в Бога не верю.

Док невесело усмехнулся:

– Я что-то не припоминаю, чтобы сей в общем-то убедительный довод остановил хоть кого-нибудь из библейских маньяков, ну, в смысле, из этих придурков, у которых мозги завернулись на Библии.

– КТО НЕ ЖЕЛАЕТ ЖИТЬ ПО ЗАКОНУ, ТОТ ПО ЗАКОНУ УМРЁТ.

Угрожающе яркие плазменные лучи ударили из каменных скрижалей и окружили Моисея кольцом плотного света. Один из лучей резко обрушился вниз, сжёг напрочь рог Золотого Тельца и снёс половину его головы. Плюс к тому распылил жертвенную девицу, которая вылитая Дебра Пейджет, – что было совсем уже несправедливо, во всяком случае, по мнению Джима.

Закованная в цепи, лишённая всякой возможности сопротивляться, она была чуть ли не единственным здесь человеком, чьё желание участвовать и забавах было всё-таки не таким очевидным. Оставалось лишь предположить, что пророки и патриархи до сих пор исходят из принципа вины в соучастии. Если ты здесь находишься, стало быть, виновен, а смягчающие обстоятельства могут идти к чёрту.

Док издал сдержанный возглас досады, когда второй плазменный луч ударил по крупу Тельца, распылив ослепительной вспышкой около дюжины грешников и обрушив на головы устрашённой толпы дождь из расплавленного золота. Первое потрясение прошло. Гости начали разбегаться в поисках выхода или укрытия. Но ни укрытия, ни выхода не было. Третий луч ударил в толпу. Теперь амфитеатр у подножия вулкана напоминал поле кровавой битвы.

– Похоже, пора вмешаться, – Док Холл идей достал свой кольт и прицелился в Моисея.

Джим посмотрел на него как на полного идиота:

– А здесь разве можно кого-то убить? Я имею в виду – мы все и так уже мёртвые.

Док этак нехорошо усмехнулся:

– Убить, наверное, не убью, но рога ему пообломаю. Эту штуковину делали специально для Элвиса, и пули там золотые. Так что хоть какой-то эффект должен быть. – Он ткнул пистолетом в сторону Моисея. – В зависимости от системы верований этого сукина сына поражение золотой пулей может вызвать последствия весьма неприятные, хотя возможны варианты. Да и связь с Элвисом тоже должна сыграть свою роль.

– Там что, правда золотые пули?

Глаза у Дока горели безумием. Ну, то есть ещё не совсем, но на грани.

– Если быть совсем точным, то гильзы только позолоченные, но сами пули – чистейшее золото. Двадцать четыре карата. Рвёт мышцы и кость пробивает – на раз. А теперь, сделай милость, заткнись. Мне надо сосредоточиться.

Придерживая правую руку левой, Док аккуратно прицелился в Моисея. Очередная порция плазменных лучей обрушилась на грешников в амфитеатре, но Док не пригнулся и даже не вздрогнул. Он был полностью сосредоточен на цели. Может быть, этот мужик и не был подлинным – как говорится «родным» – Доком Холлидеем, но он, несомненно, обладал теми же твёрдостью и хладнокровием, то есть качествами достойными всяческого восхищения. Выстрел прозвучал неестественно громко, отдавшись тем же искусственным эхом, которым дрожал громыхающий голос бесноватого Моисея. Отдача была неслабой, но Док всё равно не отвёл глаза от Моисея.

Лжепатриарх пошатнулся. Его спина неестественно выгнулась, казалось, он сейчас упадёт, но – нет. Он оправился почти мгновенно и снова выпрямился в полный рост. Даже с такого расстояния было видно, как он весь трясётся от праведного гнева. Моисей медленно обвёл взглядом окрестности, словно в поисках еретика, решившегося на сие богохульное нападение.

– КТО ПОСМЕЛ ПОДНЯТЬ РУКУ НА ПРОРОКА ГОСПОДА НАШЕГО?!

Тишина, воцарившаяся в амфитеатре, была абсолютной – как безмолвие пропасти между галактиками. Бражники и прелюбодеи застыли на месте. Насколько Джим мог объективно судить, тишина длилась секунд пять-шесть, а потом раздался едкий, с туберкулёзным присвистом смех Дока Холлидея:

– Ну, я посмел. А что есть возражения?

Моисей так разъярился, что вышел из роли. То есть с виду он не изменился и голос тише не стал, но прозвучавшая фраза явно выбивалась из общей стилистики Книги Исхода:

– ДА, БЛЯДЬ, МУДИЛА, ВОЗРАЖЕНИЯ ЕСТЬ.

После чего Моисей запустил в Дока одной из скрижалей. Док грациозно отступил в сторону, и пять из Десяти заповедей просвистели, оставляя за собой радужный инверсионный след плазмы, буквально в нескольких дюймах от плеча Джима. Каменная скрижаль ударилась о скалу у него за спиной и взорвалась, словно граната, запущенная божьей дланью, с ослепительной белой вспышкой. Взрывная волна едва не сбросила Джима с уступа. И тут началось уже настоящее светопреставление. Стреляя с бедра, Док выпустил и Моисея всю обойму, но ничего не добился, только сильнее его разозлил, так что взбешённый пророк запустил в них второй скрижалью – содержащей заповеди с шестой по десятую, не попав в Дока с Джимом, Моисей призвал на их головы Энергетический Вихрь Бога.

На самом деле Энергетический Вихрь Бога – это был откровенный плагиат из «Утраченного ковчега»[10], но Джим этого не знал, и поток плазмы, несущийся на него в виде вопящих и воющих черепов, явился ему как кошмарная галлюцинация.

Моисей, амфитеатр внизу, даже Док – всё исчезло из виду. Джим видел лишь взвихрённое облако, сотканное из смутных расчленённых фигур, – только сгустки ослепительного сияния. Они все как будто летели вверх. Или может быть, падали вниз.

* * *

Кроваво-рубиновый свет сочился сквозь узкие прорези на потолке. Плотные изломанные лучи, не толще карандаша, прорезали туманную дымку от высокого свода до пола из чёрного мрамора, создавая причудливые трёхмерные геометрические фигуры – такая мерцающая «колыбелька для кошки» из натянутых красных верёвок, сплетённых из яркого света. В самом центре высокого купола было круглое отверстие чуть побольше: оттуда свет падал отвесно, вертикальным столбом, и почему-то казался насыщеннее и ярче, чем остальные лучи.

В общей стилистике оформления явно прослеживалось влияние исламского зодчества. Когда Сэмпл Макферсон создавала этот чертог и другие покои в своих владениях, ей виделось что-то похожее на громадную мечеть, мрачную и величественную. Ей хотелось замкнуть пространство – просто в пику сестрице с её просторным и светлым восторженным христианством. Но если мечеть – это храм, где прохлада и святость, то в мечети Сэмпл, с её дымной алой подсветкой и абстрактной мозаикой в виде стилизованных языков пламени в чёрно-красно-золотых тонах, всё говорило о вечном проклятии. Большие хромированные шары, излучавшие смутный свет, плавали в воздухе, как в невесомости, и изрядно усиливали впечатление жёсткого сюрреализма. Рунические письмена и каббалистические символы, выложенные золотом на чёрном мраморе пола, лишний раз подтверждали, что в этом храме нет места безмятежности и милосердию, равно как и вере, надежде и святости. Если это была мечеть, то мечеть из Преисподней, где вместо смиренных молитв, истовой веры и поклонения Аллаху, творились всякие изуверства, извращённые пытки и издевательства: достаточно только взглянуть на крылатую фигуру в цепях, стоящую на коленях на чёрном полу, в круге алого света.

Свет падал сверху, так что логично было предположить, что за пределами этого зала существовал некий мир, где, вероятно, были подобия солнца и неба. На самом деле там не было никакого мира. Сэмпл так и не собралась создать оболочку реальности для придуманного ею Ада, где она жила не тужила, забавлялась, как могла, и вообще была крайне довольна жизнью в загробном мире. Сэмпл вообще не любила выходить из дому. Приятности типа зелёной лужайки и синего неба – это для Эйми. Если дать Эйми волю, она все перестроит по образу и подобию своих представлений – ограниченных, консервативных, ортодоксальных и скучных – о пасторальном Рае.

Как это обычно бывает в загробном мире, разграничения между владениями двух сестёр были сложными и запутанными. Конечно, удобней всего было бы предположить, что макфилд-перришский Рай Эйми располагался где-нибудь наверху, как и положено Небесам, а арабский Ад Сэмпл – внизу, как и положено Аду, но подобное предположение было в корне неверным. Конечно, понятно, откуда оно происходит. Остаточное явление досмертной жизни, отголоски наших тамошних представлений о мире ином. Однако посмертное существование гораздо сложнее.

Над коленопреклонённой крылатой фигурой стояла другая, без крыльев, одетая в чёрный костюм в милитаристском стиле, сшитый то ли из пластика, то ли из очень блестящей кожи, и в больших тёмных очках, полностью скрывающих глаза. Эта вторая фигура находилась вне круга света от центрального луча, но всё же достаточно близко, чтобы её чёрный костюм ловил отражённые красные блики. Вы, должно быть, уже догадались, что это была Сэмпл Макферсон, настроенная вволю поиздеваться над скованным пленником. Она легонько похлопывала по руке, затянутой в облегающую перчатку, какой-то штуковиной типа палки или жёсткого хлыста и разглядывала свою жертву со смесью презрения и предвкушения хорошей забавы. Не сводя глаз с крылатого существа, она медленно обошла его по кругу.

– Я очень тобой недовольна, знаешь? Ты меня сильно разочаровал. Тебе поручили простое задание, а ты и с ним не справился. Я так надеялась на тебя, а ты меня злобно подвёл. Так что я очень тобой недовольна.

Голос пленника был не громче шёпота:

– Прошу прошения.

Мелодичный умоляющий голос прозвучал резким контрастом с холодным, жёстким голосом Сэмпл. Сэмпл остановилась.

– Говори громче, слышишь?

– Прошу прошения.

Сэмпл снова пошла по кругу, обходя скованное существо в круге света. Пять шагов – полный круг. Жёсткая дробь её высоченных шпилек по зеркальному камню разбивалась эхом о стены, а затем отдавалась под сводом купола. Кожа костюма легонько скрипела, декоративные цепочки позвякивали при каждом шаге, но это были негромкие, слабые звуки, неспособные создать эхо. Они лишь слегка дополняли общую фоновую мелодию стона, что дрожала в пространстве печальной темой. Сегодня Сэмпл надела костюм, который она называла «гестаповским»: своё обычное одеяние для пыток и издевательств над пленниками, похищенными с Небес Эйми. Она придумала его сама, как и все остальные свои наряды.

Когда Эйми и Сэмпл разделились, Эйми, в общем и целом, сохранила свой прежний первоначальный физический облик, хотя, потеряв в лице Сэмпл ранее неотъемлемую составляющую своей личности, она как-то поблекла и превратилась в пресную, невыразительную блондинку с огромными влажными, как у испуганной дани, глазами, которые совершенно не подходили к её маленькому, узкогубому ротику.

Сэмпл, с другой стороны, развернулась но полной и создала себе новый облик буквально с нуля. Если Эйми являла собой неприглядное и бесцветное, но при этом манерное и донельзя самодовольное маленькое ничтожество, то Сэмпл выбрала внешность эффектную, яркую и откровенно сексуальную. В результате получилась такая решительная амазонка ростом в шесть футов, с изумрудно-зелёными глазами, иссиня-чёрными волосами и лицом, сочетавшим в себе самые лучшие выразительные черты Джейн Рассел и Элизабет Тейлор, плюс к тому – несколько дополнении собственного изобретения. В своём творчестве Сэмпл вообще тяготела к комбинаторике и вовсю сочетала детали, на первый взгляд совершенно несочетаемые – что явно прослеживалось и в этом её гестаповском одеянии. Оно сочетало в себе детали стандартного облачения доминатрикс и причудливой униформы какого-нибудь нацистского космического патруля и состояло из чёрных кожаных галифе с красными лампасами по внешнему шву, высоких чёрных сапог на высоченных шпильках и строгого кителя с прорезями и красными вставками, украшенного металлическими цепочками, декоративными медалями и эполетами. Волосы Сэмпл подобрала наверх и надела большие очки с очень тёмными стёклами.

Завершив очередной круг, она остановилась и вытянула руку о столб света, так что тень от неё упала на коленопреклонённого пленника. Он слегка вздрогнул. Сэмпл не знала, от чего он дрожит – от удовольствия или от страха. – впрочем, её это мало интересовало. Она убрала руку из света и снова заговорила:

– Думаю, я могу смело сказать, и никто возражать не станет, что ты оказался полностью несостоятельным, хотя ничего сложного от тебя и не требовалось. Всего лишь доставить своей госпоже удовольствие.

– Прошу прощения, госпожа.

Сэмпл будто его и не слышала. Сейчас ей хотелось произнести проникновенную речь, и она, разумеется, не собиралась отказывать себе в этом маленьком удовольствии.

– Я учитываю то прискорбное обстоятельство, что моя идиотка-сестра, должно быть, и припадке притворной стыдливости под воздействием подавляемых сексуальных желаний создала тебя и тебе подобных даже без намёка на гениталии. Однако мне думается, раз уж так получилось, тебе надо стараться и практиковаться в других, кстати, очень нехитрых приёмах, каковые не требуют обязательного наличия упомянутых органов. Пока всё понятно?

Пленник молча кивнул, и по его крыльям прошла волна шелестящей ряби – от лопаток до самых кончиков. Сэмпл смотрела на это с неприкрытым презрением. Эти нелепые ангелы, сотворённые Эйми, – такая физическая конструкция в принципе невозможна. Их роскошные лебединые крылья лепились прямо на спину, между лопаток, как будто их туда приклеили или на цемент посадили, но при этом никто не подумал, как бедные ангелы будут летать при таком «инженерном решении». Вот вам, пожалуйста, результат нарочитого незнания человеческой анатомии и упорного нежелания данный предмет изучить, хотя в противном случае Эйми могла бы значительно усовершенствовать свои Силы Небесные, о коих она, по её словам, так заботится. Конечно, ангелам при полёте не нужно преодолевать земное притяжение, но Сэмпл была твёрдо убеждена, что они всё равно должны выглядеть правдоподобно.

В общем, ангелы вышли убогие. Хотя, может быть, это и не совсем справедливо – обвинять только Эйми, даже при всём её ханжестве и невежестве. Когда они ещё были одним существом, Сэмпл как-то попробовала придумать правильную с точки зрения механики мышечную структуру для ангельских крыльев.

Однако очень скоро ей стало ясно, что ничего не получится. Вернее, получится, но тогда это будут уже не ангелы, а какие-то деформированные уродцы. Динамически правильные ангелы получались горбатыми и нескладными – прямо вылитый слуга Игорь из старых фильмов про Франкенштейна, только ещё и с крыльями. Для Эйми такие красавцы были никак не приемлемы, и Сэмпл прекратила дальнейшие разработки. Тем не менее она продолжала считать, что традиционное представление об ангелах – когда их изображают в виде прекрасных юношей или дев с изящными крыльями за спиной, и при этом способных летать, – есть оскорбление законов физики и никак невозможно с технической точки зрения.

Она всё же не выдержала и заявила Эйми, что, на её скромный взгляд, ангелы выглядят глупо, и совсем уже по-идиотски – когда летают. Может, их лучше вообще упразднить, предложила она, исключить из небесного инвентаря, но её предложение как-то не встретило бурной поддержки. Эйми, непрошибаемая традиционалистка, упорно твердила, что Небеса непременно должны быть укомплектованы ангелами, херувимами, серафимами и прочими райскими чинами – популярными персонажами викторианских открыток. Может, поэтому Сэмпл так долго и не надоедало привлекать этих самых нелепых из всех творений сестрицы Эйми к своим экспериментальным исследованиям о пределах духовной выносливости. Если ей не дали сотворить правильных ангелов, она считала себя в полном праве измываться нал этими недоделанными крылатыми нелепостями.

Она вновь обратилась к подручному ангелу:

– Я спросила, тебе всё понятно?

Тот опять молча кивнул, но Сэмпл этого было мало.

– Громче, пожалуйста.

Теперь голос у ангела был какой-то совсем уже сдавленный, словно он из последних сил сдерживал слёзы.

– Да, мне понятно.

И снова по крыльям прошла шелестящая рябь.

В данный момент крылья ангела были прихвачены блестящими восьмидюймовыми стальными прищепками, прикреплёнными коротенькими цепочками к кольцам в полу. Может быть, эти крылья и не соответствовали никакой строгой научной логике, но если ангел начнёт биться в панике, они могут создать очень серьёзные неудобства, У этих чёртовых ангелов крылья достаточно сильные – примерно как у земных лебедей или орлов.

– Ну и что ты намерен по этому поводу предпринять?

– По какому поводу, госпожа Сэмпл?

Когда Сэмпл притащила к себе это пернатое чудо, она первым делом велела ему запомнить, что к ней следует обращаться «госпожа Сэмпл». Только так и никак иначе.

– По поводу собственной несостоятельности.

Ангел молчал. Было видно, как он весь напрягся, натянув цепи, но при этом не произнёс ни слова.

– Говори. Я тебя не слышу.

Ангел всё же сумел выдавить:

– У меня нет…

– Не слышу.

– У меня нет…

– Чего у тебя нет?

– У меня нет…

– Кажется, я начинаю терять терпение. – Сэмпл легонько коснулась ангела кончиком своей то ли палки, то ли хлыста. Он вздрогнул от боли, судорожно вздохнул и выпалил на одном дыхании:

– У меня нет опыта. На Небесах ничего этого нет.

Сэмпл скривила губы:

– Это не оправдание.

– Я старался. Я сделал, что мог.

Сэмпл помахала палкой перед носом ангела:

– Вы такие изнеженные, слабовольные – противно просто.

– Может быть, если б мне дали побольше попрактиковаться…

– Ты хочешь попрактиковаться?

Ангел поднял голову и впервые за всё это время взглянул в глаза Сэмпл:

– Если ты меня не уничтожишь раньше.

– Ты, что ли, на жалость давишь?

– Я не хочу, чтобы меня уничтожили.

– Я, знаешь ли, не страдаю избытком сочувствия и божественного всепрощения.

Как бы в подтверждение своих слов об отсутствии всяческого сострадания, Сэмпл оглянулась на трёх резиновых стражей, что стояли чуть поодаль и равнодушно наблюдали за происходящим сквозь защитные очки на своих зловещих безликих масках. Они были все одинаковые – то есть абсолютно, – и каждый держал в руках заряженную электрическую дубинку, словно для демонстрации своего положения во владениях Сэмпл. Этих троих Сэмпл вызвала, чтобы они притащили ангела – перепуганного насмерть и даже не сопротивлявшегося – из пурпурной спальни, где роскошь и нега, в мавританскую комнату пыток, где боль и ужас.

Резиновых стражей Сэмпл создала в самом начале, и они хорошо исполняли своё назначение – наводить ужас на остальных обитателей её мира. Это были двуногие гуманоиды, но на этом их сходство с людьми кончалось. Свободные бесформенные костюмы из чёрной резины в дюйм толщиной и маски с защитными очками и рифлёными хоботами для фильтрации воздуха по типу противогазов Первой мировой войны придавали им вид зловещий и мрачный. Они были медлительны, но опасны. Плотные надувные шары с ногами, руками и головой, в семь футов ростом, они беспрекословно подчинялись приказам своей хозяйки. Их резиновые костюмы напоминали слоновью кожу, но без единой морщинки и складки.

Когда Сэмпл придумывала стражей и слуг в своём персональном Аду, то сначала хотела, не мудрствуя лукаво, использовать традиционных средневековых бесов, но потом отмела эту идею, потому что ей вдруг пришло и голову, что именно так поступила бы Эйми, будь она, а не Сэмпл, тёмной половиной. На создание резиновых стражей её вдохновили Джордж Оруэлл и Жан Кокто – ей виделось такое военизированное чудовище, нечто среднее между жестоким, вконец озверевшим воином и роботом биоинженерной расы. Сэмпл уже и забыла, какие именно механизмы она разработала для «начинки» своих стражей. Было у госпожи Сэмпл такое свойство. Она могла долго работать над созданием какого-нибудь элемента своего искусственного окружения, но как только работа заканчивалась, Сэмпл непроизвольно – и безвозвратно – выгружала из памяти все подробности. Информация уничтожена и восстановлению не подлежит.

Резиновые стражи дышали, во всяком случае, издавали регулярное астматическое шипение сквозь свои хоботы-фильтры. Когда они двигались, их тела производили звуки, похожие на тягучее хлюпанье, так что логично было бы предположить, что какие-то жидкости в их «организме» присутствовали. Они могли стоять прямо, передвигаться в пространстве и прилагать силу для исполнения порученных заданий – значит у них был скелет. Они подчинялись приказам – значит мозги у них были, пусть даже и рудиментарные. Сэмпл помнила только, что при проектировании резиновых стражей она взяла за основу особь мужского пола и низвела его до состояния пузыря, содержащего контролируемую агрессию. Такая вот расплата за всё, что ей пришлось вытерпеть от мужиков в земной жизни.

Мысль о низведении и унижении напомнила Сэмпл про ангела.

– Если хочешь учиться, могу передать тебя моим девочкам. С виду они, может быть, и невинные, но это лишь с виду. Они у меня искушённые девочки, изобретательные, и позабавиться тоже любят, может, они и тебя кое-чему научат. Во всяком случае, ты их развлечёшь.

– Я уверен, я быстро всему научусь.

– Если, как ты сказал, я тебя не уничтожу раньше.

– Прошу вас, не надо.

– Ты так дорожишь своим существованием?

– Другого у меня нет.

Сэмпл с любопытством взглянула на это нелепое чудо в перьях. Она в первый раз видела, чтобы ангелы проявляли способность к подобной самоидентификации. Неужели Эйми усовершенствовала процесс производства? Неужели она переделала свои космические формочки для печенья и наделила их – в смысле ангелов – самосознанием?! Да нет, вряд ли.

– Тебя сотворила моя сестра?

– Так мне сказали.

– Значит, ей будет несложно сотворить тебе замену.

Ангел заколебался:

– Да, но…

– Что «но»?

– Это буду уже не я, правильно? Если ты меня уничтожишь, меня больше не будет. Нигде.

Теперь Сэмпл смотрела на ангела с возобновившимся интересом. Пусть он был не мужчина и физическом плане, но явно проявлял определённую психологическую зрелость.

– Я тебя правильно поняла: ты считаешь себя существом уникальным, единственным в своём роде и незаменимым?

– Да… с моей точки зрения.

Сэмпл задумалась над услышанным, но не успела прийти ни к каким конструктивным выводам, потому что случилось одно событие, мгновенно отвлёкшее её от размышлений о народившемся самосознании ангелов. На мраморном полу, футах в трёх от её левой ноги, материализовался золотой телефон старой модели с вращающимся диском – материализовался и сразу же начал звонить, издавая приятные мелодичные трели. Сэмпл неприязненно покосилась на аппарат:

– Сестрица моя. Больше некому.

* * *

Джим Моррисон проснулся, если это можно назвать «проснулся», с жуткой головной болью. Башка просто раскалывалась, как это бывает с большого бодуна. Однако Джим смутно осознавал, что эта кошмарная боль – порождение его сознания. Та часть его разума, где все всегда очень чётко и определённо и нет места притворству и самообману, подсказывала ему, что боль и похмелье – это лишь рефлекторное воспоминание. Остаточное явление из той жизни. Защитный механизм, укоренившийся в подсознании после стольких лет беспробудного пьянства и прочих вредных излишеств. Воссоздавая симптомы монументального бодуна, он пытался забыть о том, как его выбросило обратно в Большую Двойную Спираль. Он пытался убедить себя, что это был просто безумный кошмар, психоделическая галлюцинация, пьяный бред – всё, что угодно, лишь бы не смотреть правде в глаза. А правда в том, что здесь этот приём не работал. В загробном мире самообман в принципе невозможен.

Здесь все видится так, как есть. Воспоминания о погружении в Большую Двойную Спираль были настолько пронзительными и яркими, что их ничто не могло перебить. Оставалось только надеяться, что со временем они потускнеют сами по себе.

Когда Джим немного оправился от первого потрясения от плазменной бури, вызванной Моисеем, то обнаружил, что падает. Расщеплённый на атомы, почти лишённый сознания, он нёсся вниз по спиральному энергетическому потоку в окружении ярких вибрирующих цветов и пронзительного рёва ужаса, который звучал не извне, а как будто подсоединялся к нему напрямую – к его оголённым нервам, вернее, к тому, что от них осталось. Очень похоже на травму смерти, на её первую фазу, когда есть только страх и растерянность – ещё до того, как ты видишь свет, и тебя накрывает защитное поле спокойствия и безмятежности. Только когда умираешь, поднимаешься вверх, а Джим сейчас летел вниз, быстро и неудержимо – вниз, вниз и вниз, пока не упал в облачную пелену.

В облачной пелене, в приграничной зоне, примыкавшей уже непосредственно к Большой Двойной Спирали, он с облегчением обнаружил, что его тело частично стабилизировалось. То есть он не превратился в бесплотную искру, которая грезит во сне. Пусть его тело было не больше, чем плотный дым, но это всё-таки было тело, и он осознавал себя в нём. Прямо перед ним, но на расстоянии достаточно безопасном – то есть вроде бы безопасном, – чтобы его затянуть, Большая Двойная Спираль крутилась в своей устрашающей необъятности, в окружении вспомогательных вихрей слепящего света. Дуги насильственно искривлённого пространства обрамляли её концентрическими параболами. А если повернуть восприятие на девяносто градусов, то виден Канал Реинкарнации, что идёт по касательной прямо за Грань – в смертный мир. Джим даже подумал, а не сдвинуться ли в ту сторону, чтобы его затянуло квазитяготение. Второй круг смертной жизни. А что? Это было бы интересно. Однако его удержала остаточная вера в карму. В прошлой жизни он был далеко не праведником, и его не прельщала идея вернуться на Землю каким-нибудь насекомым, вирусом или дрожжевым грибком. С другой стороны, ему совсем не хотелось провести неопределённый отрезок вечности в этой нулевой зоне загробного мира, в этом расплывчатом и безликом пространств, где нет вообще ничего. Остаться здесь насовсем – что может быть страшнее?!

Прошло много времени, разумеется, неисчислимого времени, пока он не сообразил, что выход есть, причём – до смешного простой. Как говорится, все в наших руках. Если он сосредоточит всю свою мысленную энергию на осознании и реконструкции тела Джима Моррисона, которое уже начало потихонечку блекнуть и растворяться в облачной дымке, ему наверное удастся собрать себя воедино. На самом деле он повторял процесс воплощения искры, только он в отличие от искры мог сознательно контролировать своё воплощение, и ему не надо было дожидаться, пока случайные обрывки снов не сложатся в целостную картину. Ему даже не приходилось прилагать усилий, чтобы передвигаться в пространстве. Чем более плотным и явственным становилось тело, тем дальше его относило прочь от Большой Двойной Спирали эктокосмическим ветром. Если просто расслабиться и не сопротивляться, этот небесный обратный поток сам унесёт его и вышвырнет обратно в загробную жизнь – как привередливый рыбак швыряет обратно в волну пойманную рыбёшку, которая чем-то ему не глянулась. И он «проснётся» с кошмарной головной болью… вот как сейчас.

Джим застонал:

– Кажется, блядь, я сейчас блевану.

Хотя, если честно, ему слегка полегчало. Как только он перестал притворяться, что ничего не помнит, боль сразу пошла на убыль, и ему стало лучше, хотя «лучше» всё-таки в смысле «не так хреново», а не в смысле «почти хорошо». Он пока что не чувствовал в себе сил разлепить глаза и взглянуть на свет, но тут в его мысли ворвался голос:

– Ну, все, вернулся. А то мы боялись, что Моисей тебя так зашвырнул – не выберешься.

Джим ничего подобного не ожидал. Однако голос был молодым, женским – такой приятный и дружелюбный, с лёгким испанским акцентом. Джим сделал глубокий вдох и осторожно открыл глаза. Он думал, что свет его ослепит, но уже через пару секунд глаза привыкли, и он разглядел лицо молодой женщины, которая смотрела на него и едва сдерживала смех. Похоже, ей стало ещё веселее, когда Джим попытался сесть.

– Ну и что смешного? – спросил он угрюмо.

Ему самому было как-то невесело.

– В общем-то этого следовало ожидать, если идёшь пьянствовать с Доком Холлидеем.

– Не ходил я с ним пьянствовать.

Женщина явно ему не поверила.

– А я слышала, вы на какой-то там оргии развлекались.

Джим отвёл взгляд:

– И вовсе мы не развлекались. Да, там была оргия, и мы тоже там были, но не потому, что нам очень хотелось.

– Все вы так говорите.

Джим попытался возразить, но как-то вяло:

– Честное слово.

– Ещё скажи, что тебя бес попутал.

– Нет, не бес. Моисей.

– Это уже что-то новенькое.

Она была настоящей красавицей, эта женщина. Из тех решительных и непреклонных красавиц, к которым и подойти-то боязно. Стройная, с оливковой кожей и прямыми чёрными волосами почти до пояса. На ней было белое платье из хлопка в крестьянском стиле, с низким вырезом и отделанное кружевами – платье, к которому ну никак не лепился патронташ, перекинутый через плечо, как носят бандиты в вестернах. Её синие с белым ковбойские сапоги смотрелись весьма сексуально, и Джим решил приглядеться к красотке поближе. Выходит, его эротический радар из смертной жизни здесь, в жизни посмертной, работал все так же исправно.

– А тебя как зовут?

– Донна Анна Мария Изабелла Кончите Тереза Гарсия, но ты называй меня Лола.

– Лола?

– Так меня Док называет. У него очень плохая память на имена. Я думаю, это побочный эффект от опиума.

Джим приподнялся на локте.

– А я Джим.

– Я знаю, кто ты, Джим Моррисон.

– Правда?

– Когда-то ты был знаменитым.

– Тем, что играл на электрической скрипке. Донна Анна Мария?

– Лола, – невозмутимо поправила она.

Джим указал на большой серебряный поднос в руках Лолы:

– А это что?

– Твой завтрак.

– Да, давненько меня не кормили завтраком.

Лола поставила поднос на кровать, и Джим заметил у неё на левой руке серебряный идентификационный браслет, только на нём не было никаких надписей. Он посмотрел, что на подносе. Ему пока было неясно, что такое еда для обитателей загробного мира. Ностальгия по смертному существованию? Общепринятый ритуал? Гедонистическое удовольствие? Оформление придуманного стиля жизни? В смертной жизни ты ешь, чтобы жить, в Посмертии же еда в принципе не нужна, так что Джим редко когда озадачивался вопросом, чего бы съесть. Однако то, что ему принесли, – это был какой-то совсем уже своеобразный завтрак. Кофе, стакан апельсинового сока и два тоста вполне укладывались в представление о нормальном человеческом завтраке, но вот разноцветные таблетки и капсулы, изящный флакончик с настойкой опия, набитая трубка с опиумом, тонкая чёрная сигара и хрустальный бокал с виски, налитым на четыре пальца, в данное представление не укладывались никак. Джим вопросительно поглядел на Лолу, и та пожала плечами:

– Мы не знали, что ты любишь на завтрак, поэтому принесли тебе то же самое, что и Доку.

Джим ошалело уставился на поднос:

– Док этим завтракает?

Лола кивнула, будто всё это было в порядке вещей:

– Ну, да. Постоянно. То есть когда он в городе.

Джим взял бокал и понюхал писки. Бурбон, и если чутьё его не подводит, как минимум двенадцати летней выдержки.

– А что это за таблетки?

Лола снова пожала плечами:

– Меня не спрашивай. По-моему, их Док придумал. Пока ему с них хорошо, он как-то не парится фармакологическими подробностями.

– А Док здесь?

– Где-то здесь.

– Это он тебя создал?

Глаза Лолы сердито сверкнули.

– Что ты сказал?

– Я спросил: это Док тебя создал?

– Ты думаешь, что меня кто-то создал? Что я – деталь интерьера?

Джим понял, что сказал что-то не то.

– Я просто спросил. Не хотел тебя обидеть.

Лола наклонилась к нему, её выражение лица было опасным.

– Слушай меня, Джим Моррисон, и слушай внимательно. Меня никто не создавал. Я здесь, потому что мне так захотелось. Тебе всё понятно?

Джим слегка отодвинулся.

– Ты прости. Я правда не хотел тебя обидеть.

– Просто больше так не делай, ага?

Джим кивнул, всем своим видом изображая раскаяние, насколько это вообще было возможно при такой головной боли. Он даже не стал привлекать своё достославное обаяние, потому что заранее знал – бесполезно.

– Не буду.

Лола развернулась и вышла из комнаты, соблазнительно покачивая бёдрами, Джим оценил и походочку, и фигуру. Эх, Лола, Лола. Сказать, что она его заинтересовала, – вообще ничего не сказать. Может быть, это был просто побочный эффект от недавнего соприкосновения с тем, что ощущалось болезненно близко ко второй смерти, но конкретно сейчас Джиму казалось, что он уже очень давно не встречал такой красотки, как эта Лола.

Когда она вышла из комнаты, он отбросил одеяло, свесил ноги с кровати и попытался сесть. Голова закружилась, и на мгновение ему показалось, что он вообще выпал из реальности, как будто его сознание ещё не совсем закрепилось в теле, и они пока действовали не очень согласованно. Как бы не совпадали по фазе. Он попытался сосредоточиться и как-то слепить воедино две разрозненные половины себя, и ему это, кажется, удалось, хотя и ценой немалых усилий. Подождал ещё пару секунд, и головокружение прошло. Ощущение разделенности пока оставалось, но Джим справедливо рассудил, что лучше на данный момент всё равно не будет, и медленно оглядел комнату.

«Общая незавершённость» – пожалуй, вот самое верное слово для описания этого места. Очевидно, что это была спальня, хотя бы уже потому, что здесь стояла большая кровать с балдахином, на которой, собственно, Джим и очнулся. Ступеньки, ведущие вниз от двери, из которой только что вышла Лола, давали все основания предположить, что комната располагалась как минимум на втором этаже. Но Джим так и не понял, почему здесь не было ни потолка, ни крыши, а из четырёх положенных стен имелось в наличии только две с половиной, В целом всё это напоминало декорации к фильму. Также присутствовало ощущение общего сюрреализма, как на картинах Дали, хотя никаких мягких текучих часов поблизости не наблюдалось. Теперь, когда Джим сидел, он видел синее небо над головой. Синее и безоблачное. Яркое сочное небо над балдахином кровати. Одна стена была полностью завершена, вплоть до красных бархатных обоев и большого старинного зеркала в золочёной раме. Вторая – отсутствовала вообще, и между планками деревянных распорок виднелась пустыня – плоская, цвета ржавчины, – а вдалеке смутно маячили горы. Вместо третьей стены был натянутый занавес, похоже, из жёлтого шелка. Он слегка колыхался на слабом ветру. Нижний край занавеса уходил дальше вниз, за уровень пола, и вполне может быть, что спускался до самой земли. Кроме кровати, мебели в комнате почти не было. Был только стул, на котором лежала одежда, и роскошный викторианский умывальник, стоявший у несуществующей стены.

Поскольку Джим уже как-то привык к аномалиям загробного мира, он не стал парить себе мозги напряжёнными размышлениями о природе и происхождении этого места. Вместо того он решил сосредоточиться на практических аспектах сиюминутного бытия и обратился к подносу с завтраком. Он налил себе кофе и решил было выкурить сигару, но передумал. Даже здесь, в жизни загробной, он не выучился курить не взатяжку, так что всегда жутко кашлял от сигар. А вот таблетки и прочие препараты его очень даже заинтересовали. Набор был внушительный, что и говорить. Семь таблеток и капсул – на сине-белом фарфоровом блюдечке. Две большие белые таблетки, две жёлтые маленькие, две красно-чёрные капсулы и одна – оранжевая с бирюзовым.

– Господи, Док, ты, что ли, Джерри Ли Льюиса[11] из себя строишь?

Джим принялся передвигать таблетки по блюдечку, располагая их в разных цветовых сочетаниях. Наконец он выбрал одну маленькую жёлтую таблетку, две большие белые и одну красно-чёрную капсулу. Он понятия не имел, что это такое, но рассудил, что ему от них если и поплохеет, то всё-таки не настолько, чтобы откинуть копыта. В конце концов, он и так уже мёртвый. Он положил в рот все четыре и, не давая себе времени передумать, быстро запил их кофе, потом сразу – бурбоном и под конец – апельсиновым соком. Вот он, прежний беспечный Джим, готов на дальнейшие подвиги. Вся жизнь – сплошной безрассудный порыв. Полный вперёд, и к чертям торпеды. Может быть, если всё так пойдёт и дальше, к нему вернётся былая способность к творчеству.

Теперь, когда Джим избежал возвращения в Большую Двойную Спираль, он чувствовал, что у него начинается новая жизнь, если так можно сказать; что он уже сделал первые шаги к новой фазе бытия. И эти шаги не должны были быть осторожными. Наоборот. Бросаться куда-то сломя голову – это всё-таки лучше, чем тихо хныкать в уголке. Все самое лучшее, что он создал, он создал на пределе – на грани саморазрушения. И именно в этом направлении он сейчас и продвигался. Там, на окраинах города, очень опасно. В качестве компромисса он съел один тост, пусть даже с единственной целью – показать миру и, может быть, Лоле, если именно Лола придёт забирать поднос, что его завтрак не ограничился одними пилюльками. Он уселся поудобнее и стал ждать, как они ему вставят.

Долго ждать не пришлось. Громкий удар наподобие взрыва и дрожащая вспышка, как будто взорвавшийся телеэкран, возвестили приход по крайней мере от одного из препаратов. Комната, и пространство снаружи, и небо – всё завертелось в головокружительном вихре. Зрение Джима рассыпалось на дробящийся хаос. Так ему в жизни ещё не вставляло – впрочем, подумал Джим, если бы ему так торкнуло при жизни, он бы умер на месте. Сердце бы точно не выдержало. Всё это длилось лишь пару секунд, а потом мгновенно отпустило. Но ещё через пару секунд по комнате бодро промаршировала целая армия антропоморфных мультяшных крыс ростом в шесть дюймов и одетых в военную форму. Грызуны вышли из деревянного перекрытия несуществующей стены, дошли до кровати, остановились, отсалютовали Джиму, после чего благополучно исчезли. Джим слегка прифигел, но тут же напомнил себе, что здесь, в мире ином, злоупотребление наркотиками – как и прочие злоупотребления, и не только, – свободно от жёстких ограничений причинно-следственных связей.

Не дожидаясь, что будет дальше, Джим схватился за трубку с опиумом. Он не стал напрягаться по поводу поиска спичек, чтобы её раскурить; просто пожелал, чтобы трубка зажглась, и она зажглась. Он глубоко затянулся, очень довольный своим открытием – у мёртвых есть очень полезные дополнительные способности, которых нет у живых, например, одной силой мысли вызывать возгорание предметов.

Опиум, он и в Африке опиум – и тем более в сочетании с алкоголем, он вполне мог дать тот же эффект, что и там, в земной жизни. Ладно, посмотрим. Пары глубоких затяжек хватило, чтобы окружающая реальность начала расплываться до того зыбкого состояния, при котором ты уже не подгоняешься на мультяшных грызунов и взрывы со вспышками. Хотя Джима и не унесло и Зеркальный Дворец, ему всё равно было хорошо – как не было хорошо уже очень давно. Может быть, Док Холлидей все очень правильно понимал. Голова у Джима прошла; и когда он случайно выронил себе на ногу уголёк из трубки, то почти не почувствовал боли.

Он отложил трубку и попробовал встать. И с удивлением обнаружил, что его даже и не шатает. Он просто плыл сквозь пространство в обнажённой и лёгкой, как пёрышко, эйфории – по направлению к зеркалу на стене, обтянутой красным бархатом. Он улыбнулся своему отражению. После смерти он каким-то чудесным образом сбросил все лишние килограммы, которые так угнетали его в последние годы жизни. Теперь у него на лице вновь обозначились скулы, а живот был плоским, как доска, – он снова стал тем угрюмым и мрачным принцем, кто захватил рок-н-ролл ураганным мятежным натиском. Он рассмеялся вслух:

– А всё-таки ты симпатичная бестия, Джим. И не вздумай опять умереть, слышишь?

Он и сам понял, что это был полный бред, но было так хорошо, что он не стал заморачиваться на осмысление абсурдности собственных слов. Он отвернулся от зеркала. Его вдруг охватила неуёмная жажда деятельности – захотелось выйти наружу и что-нибудь сделать. Уже на полпути к лестнице вдруг сообразил, что, наверное, надо сперва одеться. Насколько он успел узнать Дока Холлидея, этот изысканный щёголь вряд ли устроит свой дом в таком месте, где все ходят по улицам голышом. Конечно, общались они недолго…

Джим замер на месте. Погоди-ка. Ведь Док говорил, что они уже встречаюсь раньше. Джим по-прежнему ничего не помнил, стало быть, память к нему не вернулась. Если только здесь, в посмертии, не обретается ещё один или даже несколько Джимов Моррисонов. Такая возможность не исключалась, но раньше он как-то об этом не думал. Зато теперь очень крепко задумался. Вероятно, таблетки в сочетании с опиумом обостряют сознание и стимулируют мыслительные процессы. Есть ли какой-нибудь ограничитель в Большой Двойной Спирали, который не позволяет двум людям одновременно выбирать одну и ту же личность для своего посмертного воплощения? Джим подумал, что вряд ли. Большая Двойная Спираль не проявляла сколько-нибудь заметного уважения к отдельной личности. Джиму хотелось подумать об этом как следует, но внимание рассеивалось, и он никак не мог полностью сосредоточиться. Надо одеться. Обязательно надо одеться. Сейчас лучше сосредоточиться на практической стороне, а метафизикой можно заняться потом, когда его малость отпустит. А то при такой лёгкости в голове там и мысли-то толком не держатся.

Он посмотрел на одежду, сложенную на стуле. Интересно, её для него положили? И тут увидел свои стоптанные армейские ботинки. Они стояли у ножки кровати, аккуратно придвинутые друг к другу, словно в ожидании распоряжений от Джима. Если тут были его ботинки, стало быть, и остальная одежда предназначалась ему.

Сверху лежала свободная мексиканская рубашка из некрашеного хлопкового полотна. Джим поднял рубашку, и под ней обнаружились его старые и заслуженные кожаные штаны. Он быстро оделся, ещё разок посмотрелся в зеркало и направился к лестнице.

* * *

– Мне нужна твоя помощь.

Сэмпл Макферсон выразительно приподняла бровь и усмехнулась. Эйми понадобилась помощь, отсюда – внезапная материализация золотого телефона. Но Сэмпл, понятное дело, не видела никаких причин, чтобы все бросать и мчаться на помощь сестрице.

– Я вообще-то сейчас занята.

– А что ты делаешь?

Сэмпл очень хотелось ответить: не твоё собачье дело. В этом смысле Эйми была просто невыносимой. Она как будто считала себя вправе задавать Сэмпл такие вопросы; словно она была старшей сестрой, хотя ни о каком старшинстве не могло быть и речи. В общем, искушение послать Эйми куда подальше было велико, по вместо этого Сэмпл ласково проворковала и трубку:

– На самом деле, сестричка, я тут мучаю одного из твоих ангелов.

Эйми вздохнула:

– Прекращала бы ты это дело.

Сэмпл взглянула на ангела, который упорно отводил взгляд;

– А что такое? У тебя ж их полно: одним больше – одним меньше…

– Тебе не кажется, что это какое-то детство?

Сэмпл представила, как сестрица стоит на своей идиотской мраморной веранде и обозревает свои смехотворные Небеса с вымученной, страдальческой улыбкой на вечно скорбном лице, а вокруг бодро порхают птички. Вот бы кто-то из них какнул Эйми на голову! Хотя, конечно же, Эймины птички не какают.

– Ты, наверное, хотела сказать «ребячество», просто слово забыла.

Голос у Эйми напрягся, что указывало если ещё не на крайнюю, но уже близкую к таковой степень раздражения.

– Я хотела сказать, что это глупо и совершенно бессмысленно.

– Этот конкретный ангел, который тут у меня, не сумел совершить самый элементарный половой акт.

– Они вообще-то не предназначены для половых актов.

– Это я уже поняла. К тому же, мне было скучно.

Как только Сэмпл сказала, что ей было скучно, она поняла, что совершила тактическую ошибку. Эйми тут же придралась к словам:

– Если тебе так уж скучно, значит, точно есть время, чтобы помочь мне в моих начинаниях.

– Небеса твои идиотские расширять?

– Ну да, а что же ещё?!

– Нет, сестрица. Даже и не надейся.

– Но почему?

– Мне ещё не настолько скучно.

– Это было бы богоугодное дело.

Хотя это был далеко не первый их разговор на подобные темы, Сэмпл начала раздражаться.

– Хрена с два это было бы богоугодное дело.

Эйми вполне предсказуемо оскорбилась:

– Как можно так говорить?!

– Можно-можно. Потому что нет никакого Бога, Бога нет, Эйми. Когда ты, блин, это поймёшь?! С тех пор как ты умерла, Бог даже открытки тебе не прислал, не говоря уж чтобы явиться к тебе во всей славе и прижать тебя к своей могучей груди, словно маленькую заблудшую овечку. Прими очевидное, женщина. Бог тебя кинул.

Эйми молчала. Сэмпл знала, что она очень сильно её обидела, но не чувствовала себя виноватой. Эйми уже давно пора сообразить, что к чему. Причём чем раньше это произойдёт, тем лучше.

– А ради меня ты не можешь помочь?

– Как бы, что ты, типа, бог? – произнесла Сэмпл нараспев, подражая манере речи девушки из Долины[12]. Она наткнулась на этот образчик уже после смерти, когда занялась изучением смертной поп-культуры. Эйми всегда сильно бесило, когда Сэмпл начинала так разговаривать.

Но на этот раз проверенный приём не сработал. Эйми была настолько поглощена своими проблемами, что вообще не заметила, что над ней издеваются.

– Наверное, можно и так посмотреть.

– Но ты же не Бог.

– Я стараюсь.

Голос у Эйми и в самом деле звучал как-то грустно, так что Сэмпл даже стало её жалко.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Кое-кого для меня нашла.

– Надо кого-то найти?! – На самом деле звучало заманчиво. Такого Сэмпл не ожидала. Она представила себя в роли Сэмпл Макферсон, женщины – детектива. Ей уже виделось, как она тихо крадётся по тёмным опасным улицам – в стильном плаще спортивного покроя и совершенно роскошной шляпе.

– Да, – продолжала Эйми, – кого-нибудь, кто мне поможет в моей работе.

– В смысле – но расширению твоих смехотворных Небес? Да кто же в здравом уме возьмётся тебе помогать?!

– А мне и не нужно, чтобы они были в здравом уме. На самом деле ума мне от них не требуется. Мне нужны только творческие способности.

– А вместо разума – чистая доска?

– Вот именно.

– И кого тебе нужно: женщину или мужчину?

– Сейчас я склоняюсь к тому, что мужчину. В любом случае у тебя будет хороший повод применить свои недюжинные способности к обольщению.

– Погоди. Давай уточним. Ты хочешь, чтобы я раздобыла тебе мужчину?! Ты меня, что ли, в сводни зовёшь?

Эйми, кажется, оскорбилась до глубины души.

– Да ты что?! Все совсем не так. Как тебе только в голову такое пришло?! – Но, на скромный взгляд Сэмпл, возмущение в голосе Эйми было не совсем искренним. Как-то слишком уж рьяно она возмущалась.

Сэмпл продолжала с мерзкой улыбочкой, словно она и не слышала бурных протестов Эйми:

– Как в старые добрые времена, да? Я их соблазняю, затаскиваю в постель, трахаюсь с ними вовсю, так что дым из ушей, а ты скромненько наблюдаешь со стороны и вступаешь, только когда настаёт трудовой оргазм; потом делаешь вид, что ничего этого не было, что ты по-прежнему благочестивая и непорочная дева, такая девственница быстрозамороженная.

– Всё было не так.

– Неужели?

– Конечно. Вечно ты себе напридумываешь всего. Откуда вообще у тебя эти мысли берутся?!

Сэмпл скривила губы:

– Оттуда же, откуда берутся твои, лапуля. Ты ещё не забыла, что когда-то мы были одним человеком?

Эйми молчала. Сэмпл тоже молчала. Краем глаза она заметила, что в зал вошёл Игорь, её миниатюрный дворецкий, с глазами навыкате и высоким тоненьким голоском с явным немецким акцентом, как у Питера Лорре. Игорь был одним из немногих обитателей царства Сэмпл, которых она создала не сама. Однажды он просто пришёл сюда, подгоняемый собственными извращёнными фантазиями, а поскольку он служил Сэмпл с беззаветной преданностью, она закрывала глаза на его вуайеристские развлечения, когда он подглядывал, как она мучит ангелов. Может быть, втайне он мечтал сам оказаться на месте ангела.

Сэмпл упорно молчала, дожидаясь, что скажет Эйми. Когда же Эйми заговорила, её голос разительно переменился. Она вдруг расплакалась, по-настоящему – словно плотину прорвало.

– Пожалуйста, Сэмпл, помоги мне. Мне больше не к кому обратиться. Я понимаю, что я зациклилась на своих идеях, но одной мне не справиться. Правда не справиться.

Сэмпл мысленно обматерила сестру. Она не могла выносить, когда Эйми плачет. Это была её слабость, которая бесила её саму, но если Эйми начинала плакать, Сэмпл уже не могла просто послать её на три буквы. Вот и сейчас, чтобы утешить сестру, она быстро проговорила:

– Ладно, ладно. Не плачь. Я подумаю.

– Правда? Тогда нам нужно все обсудить. – Эйми поразительно быстро пришла в себя после столь тяжких рыданий.

– А разве мы уже не обсуждаем?

– Лично.

– Думаешь, нужно?

– Встретимся на Голгофе.

– А почему обязательно на Голгофе?

– Это не я её создала, а ты.

Сэмпл услышала в трубке, как Эйми сделала глубокий вдох, прежде чем ответить. Голгофа, гора черепов, была единственной зоной, которая совершенно не вписывалась в жеманно-сладенький интерьер Небес.

– Ладно. Стало быть, на Голгофе.

Сэмпл подумала, что разговор окончен, но Эйми ещё добавила под конец:

– Ты же всегда говорила, что тебе не нравится сидеть в четырёх стенах, что ты любишь где-то бывать, знакомиться с новыми людьми. Вот тебе замечательная возможность.

Это был удар ниже пояса. И сама Эйми, и Сэмпл практически не выходили за пределы созданных ими миров. Сэмпл нравилось делать вид, что она готова сорваться с места в любой момент и умчаться навстречу новым приключениям, но в глубине души – точно так же, как Эйми, – она боялась неизведанных территорий, что лежали за границами её маленького мирка. Она чувствовала себя неуверенно на этих обширных пространствах, тянущихся, по-видимому, в бесконечность по всем направлениям, вокруг её уютного Ада и Эйминых Небес. Эйми прекрасно об этом знала и, когда могла, пользовалась, чтобы поддеть сестру. Но сейчас Сэмпл не стала отвечать ударом на удар. Ей не хотелось вступать в дальнейшие пререкания. Настроение было совсем не скандальное. Так что она просто сказала:

– Ладно, типа, встречаемся на Голгофе, ага? – и повесила трубку.

Телефон сразу исчез. Сэмпл замерла в задумчивости. По прошествии долгого квазивремени один из резиновых стражей начал громко сопеть. Сэмпл обернулась к нему, потом взглянула на ангела в столбе красного света. Из-за этого неожиданного звонка она совершенно забыла про свою жертву. Но настрой уже сбился, и Сэмпл раздражённо взмахнула рукой, подзывая резиновых стражей.

– Избавьтесь от этого вот. – Она указала на скованного ангела.

Тот забился в своих цепях:

– Нет, пожалуйста…

– Или отдайте его Игорю, если он хочет.

– Нет… – Ангел продолжал биться в оковах, но у Сэмпл уже не было времени выслушивать его жалобные стенания.

– Заткнись. Мне надо подумать.

Мысль уже заработала – завертелась стремительным вихрем. Да. Она найдёт Эйми творческого человека. Это будет не просто творческий человек. Это будет человек одарённый, почти гениальный. Только он вряд ли поможет Эйми с её драгоценными Небесами. Потому что, помимо прочего, это будет законченный сукин сын. Посмотрим тогда, как запоёт птичка Эйми.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE