READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Эйсид Хаус

ДВА ФИЛОСОФА

«Чертовски жарко для Глазго», — подумал Лу Орнштейн, обливаясь потом на пути в гостиницу на Байрес Роуд. Гас МакГлоун уже сидел там в баре, болтая с молодой женщиной.

— Гас, как дела? — спросил Орнштейн, похлопывая друга по плечу.

— Ах, Лу. Прекрасно, разумеется. А у тебя?

— Отлично, — сказал Орнштейн, заметив, что внимание МакГлоуна по-прежнему сконцентрировано на его собеседнице.

Девушка прошептала что-то МакГлоуну и одарила Орнштейна чарующей многообещающей улыбкой, пронзившей его насквозь.

— Профессор Орнштейн, — начала она с шотландским акцентом, который он всегда находил столь привлекательным, — рискуя показаться вам льстивой, я просто хотела сказать, что ваша статья о рациональном истолковании чудес была превосходна.

— Почему же, благодарю вас. Я должен принять этот комплимент, как подобает ученому не падкому на лесть, — улыбнулся Орнштейн. Лу подумал, что его ответ прозвучал довольно застенчиво, но, черт побери, он же так давно был оторван от практики.

— Я нахожу вашу основополагающую гипотезу интересной, — продолжила девушка, и тут Орнштейн почувствовал, как в его груди выкристаллизовывается небольшой сгусток возмущения. В этот день он собирался пить пиво, а не вести вынужденный семинар с одной из наивных студенток Гаса. Не замечая его растущую неловкость, она продолжала, — ... скажите мне, если вам не трудно, как вы различаете между тем, что называете «неизвестной наукой», и тем, на что мы обыкновенно ссылаемся как на чудо?

«Мне трудно, черт возьми», — подумал Орнштейн. Красивые молодые женщины все одинаковы; абсолютно навязчивы и самоуверенны. Он должен был заслужить право быть самоуверенным, упорно работать, не покладая рук, в библиотеках долгие годы, выслуживаться перед правильными людьми, обычно мерзавцами, на которых ты даже ссать не будешь, если они окажутся в огне. И вот появляется какая-то девятнадцатилетняя студентка последнего курса, заслуживающая в лучшем случае нижайшую вторую степень отличия, и думает, что ее точка зрения заслуживает внимания, что она важна, потому что у нее смазливое личико и богом данная задница. «И самая ужасная вещь, самое худшее заключалось в том, — думал Орнштейн, — что она была абсолютно права».

— Он не может, — самодовольно бросил МакГлоун.

Вмешательства его старого соперника было достаточно, чтобы вывести Орнштейна из себя. Принимая свою пинту крепкого темного пива, он начал:

— Не слушайте этого старого Попперианского циника. Эти парни представляют анти-социальную науку, что значит анти-науку, и каждое их поколение привлекает своим анализом чертовски возрастающее число незрелой молодежи. Моя точка зрения — беспристрастно стандартное материалистское утверждение: так называемые необъяснимые феномены, это просто научные «белые пятна». Мы должны принять в своей основе логическую концепцию дальнейшего развития знания за пределами человеческого осмысления того, что мы сознательно или даже подсознательно знаем. Человеческая история служит тому иллюстрацией; наши предки описывали солнце или двигатель внутреннего сгорания как чудо, тогда как ничего подобного не было и в помине. Такие чудеса, как призраки и тому подобное, это просто фокус-покус, чушь для невежественных, тогда как неизвестная наука — это феномен, который мы в состоянии наблюдать, но еще не можем объяснить. И это не означает, что она непостижима; просто она не может быть объяснена с помощью соответствующих обоснований из нашего объема знания. И этот объем знания постоянно расширяется; когда-нибудь мы будем в состоянии объяснить неизвестную науку.

— Не надо было его подстрекать, Фиона, — улыбнулся МакГлоун, — он будет продолжать так весь вечер.

— Не буду, если ты меня не вынудишь. Внушаешь своим студентам учение Попперианских ортодоксов.

— Внушение, что за неблагодарное занятие, Лу. Мы обучаем, — снова усмехнулся МакГлоун.

Два философа рассмеялись над старым софизмом из студенческих дней. Фиона, молодая студентка, извинилась и собралась уходить. Ей надо было успеть на лекцию. Два философа наблюдали, как она выходит из бара.

— Одна из моих красивейших студенток на последнем курсе, — ухмыльнулся МакГлоун.

— Потрясающая задница, — кивнул Орнштейн.

Они перешли в укромный уголок паба. Лу сделал большой глоток пива.

— Замечательно снова тебя видеть, Гас. Но послушай, дружище, мы должны заключить соглашение. Как бы сильно я не наслаждался визитами в Глазго, чтобы повидать тебя, я все-таки немного удручен тем, что мы зациклились на одном и том же споре. Не важно, как много мы скажем, мы не разрешим его, и всегда будем возвращаться к полемике Поппера-Куна.

МакГлоун мрачно кивнул.

— Это боль в заднице. И хотя она сделала наши карьеры, все это, похоже, затмило нашу дружбу. Только ты появляешься в дверях, и мы начинаем его снова. И всегда одно и то же. Мы говорим о Мэри, Филиппе, детях, затем возвращаемся к работе, отшлаковывая некоторых людей, и когда алкоголь оказывает эффект, то возвращаемся к Попперу-Куну. Проблема в том, Лу, что мы философы. Спорить и аргументировать для нас также естественно, как для остальных дышать.

В этом, конечно, была собака зарыта.

Они спорили друг с другом на протяжении долгих лет, в барах, на конференциях, на страницах философских журналов. Они начали этот спор еще студентами последнего курса философского факультета Кембриджского университета, будучи связанными узами дружбы, основанной на выпивке и ухаживании за женщинами; первое обычно было связано с большим успехом, чем второе.

Оба они плыли против идеологического течения в культуре их страны. Шотландец МакГлоун был приверженцем Консервативной Партии. Он считал себя классическим либералом, ведущим происхождение от Хьюма и Фергюсона, хотя находил классических экономистов, даже Адама Смита, и его поздних последователей с философским уклоном, таких как Хайек и Фридман, немного пресноватыми. Его настоящим героем был Карл Поппер, у которого он учился еще аспирантом в Лондоне. Как последователь Поппера, он был антагонистом детерминистским теориям марксизма и фрейдизма и всем сопутствующим догмам их последователей.

Американец Лу Орнштейн, родившийся в еврейской семье в Чикаго, был убежденным рационалистом, верившим в марксистский диалектический материализм. Его интересом была наука и научные идеи. На него оказала огромное влияние концепция Томаса Куна, что справедливость чистой науки не обязательно превалирует. Если идеи входили в противоречие с текущей парадигмой, они неибежно будут отвергнуты крупными предпринимателями. Такие идеи, хотя возможно и научные «истины», редко становятся признанными как таковые, пока давление для изменения станет невыносимым. Эта концепция, как чувствовал Орнштейн, находилась в согласии с его политической верой в необходимость революционных социальных изменений.

У Орнштейна и МакГлоуна карьеры развивались параллельно. Они работали вместе в Лондоне, затем в Эдинбурге и Глазго соответственно. МакГлоун был удостоен профессорского кресла на восемь месяцев раньше Орнштейна. Это раздражало американца, считавшего, что возвышение его друга было результатом политической ангажированности его идей тэтчерской парадигмой. Орнштейн утешал себя тем, что у него гораздо более внушительный список опубликованных работ.

Естественный политический антагонизм двух мужчин был сосредоточен вокруг знаменитого спора между Куном и Поппером. Поппер, упрочивший свою репутацию великого философа, нападая на подходы интеллектуальных гигантов девятнадцатого века Зигмунда Фрейда и Карла Маркса, и на то, что он рассматривал как слепую приверженность, ассоциируемую с их идеологиями, был в свою очередь атакован Томасом Куном, подвергшим критике его взгляды на научный прогресс в своей основополагающей работе «Структура Научных Революций».

И по-прежнему единственное, насчет чего соглашались как Орнштейн, так и МакГлоун: спор, бывший их хлебом с маслом, всегда переходил с профессионального на личное. Они перепробовали всевозможные способы нарушить эту привычку, но ничего не могло помешать этому питающему их энергией предмету всплывать вновь. В паре случаев, друзья, выведенные из себя и пьяные, едва не набили друг другу морду.

— Я хотел бы, чтобы мы смогли найти какой-нибудь способ оставить все это журналам и конференциям и убрать из наших личных посиделок, — задумчиво проговорил Лу.

— Да, но как? Мы все испробовали. Я пытался использовать твои аргументы, ты пытался использовать мои; мы соглашались не говорить ничего, но это неизбежно всплывало, как подводная лодка. Что мы еще можем сделать?

— Я думаю, что знаю способ выбраться из этого тупика, Гас, — бросил смущенный взгляд Лу.

— Что ты предлагаешь?

— Независимый арбитраж.

— Брось ты, Лу. Ни один философ, ни один член нашего круга не сможет удовлетворить нас своей независимостью сознания. Они сформируют прежнюю точку зрения на этот предмет.

— Я не предлагаю наш круг. Я предлагаю найти кого-то на улице, или еще лучше, в пабе. Мы изложим наши утверждения, а затем позволим им решать, чьи доводы были убедительнее.

— Нелепо!

— Подожди, Гас, выслушай меня. Я не предлагаю за одну минуту изложить наши академические точки зрения, взяв за основу один информированный источник. Это будет смехотворно.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю отделить профессиональное от личного. Давай передвинем спор от нашего социального контекста, позволив другой стороне судить об относительных достоинствах наших утверждений с этой социальной, пабовой точки зрения. Это ничего не докажет академически, но, по крайней мере, позволит нам увидеть, чей довод наиболее удобоварим для среднего человека с улицы.

— Ммммм.... Я полагаю, таким образом мы можем принять, что наши различные доводы имеют силу и слабость для обычного человека...

— Точно. То, что мы делаем, так это просто представим эти идеи реальному миру, где они не обсуждаются, миру нашего пьянства. И мы согласимся придать идеям победителя суверенитет в контексте паба.

— Это чушь, Лу, но это интересная чушь и хорошее развлечение. Я принимаю твой вызов не потому, что это подтвердит что-либо, но потому, что это заставит неудачника заткнуться о научном логически обоснованном споре.

Они решительно пожали друг другу руки. Орнштейн повел МакГлоуна в подземку на станцию Хиллхед.

— Здесь слишком много студентов и интеллигенции, Гас. Последнее, что я захочу сделать, так это оказаться втянутым в дискуссию с каким-то писклявым мудаком-выпускником. Нам нужна лучшая лаборатория для этого маленького эксперимента.

Гас МакГлоун почувствовал определенную неловкость, когда они вышли в Говэне. Невзирая на тип рубахи-парня Глазго, который он культивировал, Гас был на самом деле выходцем из Ньютон Мирнс, и вел довольно кабинетную жизнь. Дурачить впечатлительных буржуа, заполонявших в университете комнаты преподавательского состава, и представлять себя там подлинным товаром было просто. Но в таких местах, как Говэн, это было уже совсем другое дело.

Лу стремительно шагал вниз по улице. Ощущение этого места, смеси традиционного и нового, и огромные пустыри напоминали ему о еврейско-ирландских кварталах, в которых он вырос на Северной Стороне Чикаго. Гас МакГлоун неторопливо шел сзади, пытаясь придать своему виду небрежность, которой он не чувствовал. Орнштейн остановил на улице пожилую женщину.

— Извините, мэм, не могли бы вы нам сказать, где ближайший паб?

Невысокая женщина опустила свою хозяйственную сумку, повернулась и указала через дорогу.

— Ты почти пришел, сынок.

— Бречин Бар! Отлично, — возликовал Лу.

— Это Брикинс Бар, а не Бретчинс, — поправил Гас Лу.

— Как в Бречин Сити, правильно? Бречин Сити два, Форфар один, да?

— Да.

— Так что парни, которые пьют здесь, должны болеть за Бречин Сити.

— Я так не думаю, — сказал Гас, когда двое мужчин в голубых шарфах вышли из бара.

Сегодня была большая игра на Айброксе; Рейнджерс против Селтика. Даже МакГлоун, мало интересовавшийся футболом, знал это.

Они вошли внутрь. В забитом, как муравейник, обособленном баре было шумно, какие-то группы мужчин смотрели телевизор, другие играли в домино. В этом месте было только две женщины. Одна из них барменша неопределенного среднего возраста, другая слюнявая старая алкоголичка. Группа молодежи в голубых шарфах пела песню о чем-то, что носили их отцы, и Лу не мог четко ее разобрать.

— Это что, Шотландская футбольная песня? — спросил он Гаса.

— Что-то вроде этого, — неловко отозвался Гас, беря две пинты. Они присели рядом с двумя стариками, игравшими в домино.

— Все в порядке, мальчики? — улыбнулся один из стариков.

— Да, конечно, приятель, — кивнул Орнштейн.

— Вы не местные, — засмеялся старик, и они завязали разговор.

Один из старых доминошников оказался особенно разговорчивым, и, казалось, имел точку зрения абсолютно на все. Два философа лукаво кивнули друг другу: это был их человек. Они начали выдавать соответствующие аргументы.

Два старика выслушали их точки зрения.

— Похоже, мальчик здесь говорит, — начал один, — что в этом мире больше, чем мы о нем знаем.

— Это только названия, — сказал другой. — Магия, наука, какая на хрен разница? Это только названия, которые мы им даем!

Спор начался, и становился все более страстным по мере потребления выпивки. Два философа почувствовали легкое опьянение, и стали очень антагонистичны по отношению друг к другу. Она едва ли осознавали, что их спор привлек несколько зрителей, молодых парней, разодетых в голубое, красное и белое, и окруживших их стол.

В атмосфере нагнеталось напряжение, молодые люди постепенно напивались и становились более агрессивными в виду наступления футбольного матча. Один жирный юнец в голубой футбольной майке вмешался в дискуссию. Он привнес отчетливое ощущение угрозы, начавшей нервировать философов.

— Видите вы, мудаки? Вы завалили сюда со всем вашим дерьмом, и обращаетесь с приятелем моего отца, старым Томми, как с ебаной обезьяной.

— Мальчики в порядке, мальчики в порядке, — говорил старый Томми, но повторял это самому себе, в тихой пьяной мантре.

— Это не так, — проговорил с дрожью в голосе МакГлоун.

— Ты! Заткнись! — прорычал толстый юнец. — Вы заваливаете сюда с вашим глупым никчемным спором, и до сих пор не можете прийти к согласию. Есть только один способ разрешить этот спор: вы двое выходите наружу махаться.

— Нелепость какая-то, — сказал МакГлоун, крайне обеспокоенный меняющимися вибрациями.

Орнштейн пожал плечами. Он осознал, что какая-то часть его долгие годы хотела вмазать по самодовольной роже МакГлоуна. Там была эта девушка, в Магдален Колледж. МакГлоун знал, что Лу испытывал по отношению к ней, но он все же... проклятая задница...

Толстый юнец принял движение Орнштейна за сигнал молчаливого согласия.

— Махач разберет, что к чему!

— Но... — МакГлоуна силой подняли.

Его и Орнштейна вывели на пустую автостоянку позади торгового центра. Подростки в голубом образовали круг вокруг двух философов.

МакГлоун собирался заговорить, призвать к разумному и цивилизованному поведению, но к своему шоку увидел, что профессор Метафизики из Эдинбургского университета набросился на него. Орнштейн нанес первый удар, крепкий короткий прямой в подбородок МакГлоуна.

— Давай, говнюк! — заорал он, принимая боксерскую стойку.

МакГлоун почувствовал прилив ярости и бросился на своего друга, и вскоре два философа мутузили друг друга, понукаемые растущими рядами Айброксовского футбольного хулиганья.

Орнштейн быстро нанес удар снизу. Удар, попавший в цель, был сильнейшим испытанием для желудка классического либерала, и заставил того согнуться пополам. Орнштейн затем ударил профессора из Глазго сбоку в нижнюю челюсть. Гас МакГлоун пошатнулся от удара, потеряв равновесие. Его голова ударилась о булыжники с настолько резким стуком, что для некоторых мгновенная смерть показалась бы предпочтительнее грязному ряду возможностей, явившихся следствием этого падения. Чикагский материалист, подстрекаемый толпой, пнул ботинком распростертого классического либерала.

Лу Орнштейн отошел назад и осмотрел задыхающуюся, окровавленную фигуру МакГлоуна. Далекий от того, чтобы испытывать стыд, Орнштейн никогда не чувствовал себя лучше. Он настолько упивался своим триумфом, что ему потребовалось некоторое время осознать бегство толпы и появление полицейского фургона. Когда Гас МакГлоун нетвердо поднялся на ноги, и попытался обрести точку опоры, его бесцеремонно скрутили и зашвырнули в мясовозку.

Два философа были заперты по разным камерам.

Дежурный сержант занимался своей обычной рутиной, спрашивая каждую когорту задержанных драчунов, кто из них Билли, а кто Тим. Если рукопожатие было правильным, то он отпускал Билли и отделывал Тима. Таким образом все были счастливы. Билли начинали чувствовать превосходство и впадали в заблуждение, что быть не посещающим церковь «протестантом» каким-то образом важно; Тимы начинали чувствовать себя преследуемыми и потакали своей паранойе о масонском заговоре; сержант мудохал Тимов.

— На чьей стороне ты дрался, приятель? — спросил дежурный сержант Фоверингхэм МакГлоуна.

— Я ни на чьей стороне не дрался. Я профессор Этики в университете Глазго Ангус МакГлоун.

Феверингхэма передернуло. Еще один психопат, вышвырнутый из местной психушки, несет поебень.

— Ну да, разумеется, ты профессор, сынок, — сказал он с ободряющей улыбкой. — А ты знаешь, кто я такой?

— Нет... — неуверенно ответил МакГлоун.

— Я — Дэвид Аттенборо. И мне приходиться разбираться здесь с гнусными животными. Такими животными, как ты, терроризирующими людей...

— Глупый чертов дурак. Ты не знаешь, кто я такой! Я могу доставить тебе серьезные неприятности. Я заседаю в нескольких правительственных комитетах и назначен...

МакГлоуну не суждено было закончить предложение. Его прервал еще один сильнейший удар в живот, потом его бросили в камеру, где и держали, пока не предъявили обвинение в нарушении общественного порядка.

Лу Орнштейн, бывший самой воплощенной вежливостью с полицией, и истории которого поверили из-за его акцента, вышел из участка без предъявления каких-либо обвинений. Он направился к подземке. Он никогда не знал, что может так драться, и выяснил о себе что-то новое.

К нему подошел невысокий подросток.

— Я видел, как ты дрался сегодня, здоровяк. Ты в натуре был просто чудом.

— Нет, — ответил Орнштейн. — Я был неизвестной наукой.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE