A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Лайла. Исследование морали — 26 скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Лайла. Исследование морали

26

Ему нравилось слово «философология». Оно очень точно подходит. Оно звучит заурядно, неуклюже, пресно, но довольно точно подходит к рассматриваемой теме, и он пользуется им уже некоторое время. Философология так же соотносится с философией, как музыковедение с музыкой, как история искусств или понимание искусства к самому искусству, как литературная критика к писательскому творчеству. Это производная, вторичная область, иногда паразитирующая поросль, которая тешит себя мыслью, что влияет на хозяина посредством анализа и осмысления его поведения.

Литературные критики иногда тревожатся по поводу той ненависти, которую к ним питают писатели творцы. Этой язвительности также не понимают историки искусств. Он полагал, что то же самое происходит и с музыковедами, но он недостаточно хорошо знаком с ними. У философологов такой проблемы не возникает, ибо философы, которые могли бы их осуждать, и не существуют как класс. Их просто нет. Есть только философологи, называющие себя философами, вот и всё.

Можете представить себе гротеск положения, когда историк искусств водит студентов в музеи, заставляет их писать работы по историческим или техническим аспектам того, что они там видят, и несколько лет спустя им присваивают степени, гласящие, что они законченные художники. А ведь они ни разу не держали в руках ни кисти, ни палитры, ни резца. Всё, что они знают — это лишь история искусств.

И как ни парадоксально, именно это и происходит с философологией, называющей себя философией. От студентов и не ждут философствования. Преподаватели вряд ли сумели бы что-либо сказать, если бы это было так. Возможно, они сравнили бы писания студента с трудами Милла или Канта или кого-либо ещё в этом роде, посчитали бы работу студента гораздо слабее их, и посоветовали бы ему забыть о ней. Еще студентом Федра предупреждали, что его быстро «укоротят», если он будет слишком привержен каким-либо собственным философским идеям.

Литературоведение, музыковедение, история искусств и философология потому и процветают в академических институтах, что преподавать их легко. Просто снимаешь ксерокопию того, что говорил когда-то какой-то философ, заставляешь студентов обсуждать это, а в конце семестра ставишь им «неуд», если они забыли об этом. Практическую живопись, сочинение музыки и писательское творчество преподавать практически невозможно, и поэтому они едва маячат на пороге академических врат. А философия вообще не попадает туда. У философологов часто возникает интерес к творческой философии, но они подавляют его, как подавляют в себе позывы к творческому писательству литературоведы. За редкими исключениями они не считают сферой своей деятельности творческую философию.

Как автор, Федр откладывал философологию в сторону, отчасти потому, что она не нравилась ему, отчасти потому, что не хотел ставить философологскую телегу перед лошадью. Философологи же не только ставят телегу впереди, но обычно вообще забывают о лошади. Они говорят, что сначала надо прочитать всё, что говорили великие философы в истории, и только затем следует решать, что же ты хочешь сказать сам. Загвоздка здесь в том, что когда прочтёшь труды всех великих философов, тебе будет как минимум лет двести. Вторая загвоздка в том, что великие философы пишут очень убедительно, и если читать их с открытым сердцем, то можно увлечься их мыслями и упустить из виду то, о чем они не говорят.

Федр же, напротив, иногда забывал о телеге, а восхищался лошадью. Он считал, что лучше всего исследовать содержимое различных философических телег, предварительно составив своё собственное представление о чем-либо, а затем выяснять, согласны ли с этим великие философы. А таковые всегда где-либо отыщутся. И читать их будет гораздо интереснее, так как можно будет радоваться тому, что совпадает, осуждать их противников, а когда выяснится, как противники нападают на них, то можно покумекать и самому и с неподдельным интересом поискать истину.

При таком раскладе можно подходить, скажем, к Уильяму Джемсу в отличие от обычного философолога совершенно иначе. А поскольку ты сам уже творчески поразмыслил ещё до знакомства с Джемсом, то уже не следуешь ему слепо. При этом возникают всевозможные свежие новые идеи при сопоставлении того, о чем толкует он, и того, о чем ты уже составил себе мнение. При этом ты не связан тупиками его мыслей и всегда можешь найти обходной путь. Так оно и было в результате того, что Федр уже прочёл. У него складывалось определённое мнение, что философия Джемса неполна, и что Метафизика Качества могла бы весьма её дополнить. Обычный философолог стал бы негодовать, если кто-то пытается поправить великого гарвардского философа, а сам Джемс, судя по тому, что Федр уже прочел, весьма обрадовался бы таким попыткам. Ведь он был, в конце концов, философом.

Во всяком случае, причина, по которой Федр покупал эти книги, была в том, что ему надо было усилить свои позиции, прежде чем защищать Метафизику качества от нападок. До сих пор он в значительной степени игнорировал философологов, а те отвечали ему тем же. Но с этой следующей книгой вряд ли ему так повезёт, ибо метафизику любой и каждый может разодрать в пух и прах. По крайней мере, некоторые из них начнут грызть и кусать его в испытанных традициях литературных критиков, музыковедов и историков искусств, и ему надо быть готовым к этому.

В обзоре на его книгу, напечатанном в «Гарвард Эдюкейшнл Ревью», сказано, что его идея об истине такая же, как и у Джемса. «Лондон Таймс» сообщила, что он последователь Аристотеля. «Сайколоджи Тудей» объявил, что он последователь Гегеля. Если все они правы, то он добился замечательного синтеза. Но сравнение с Джемсом интересовало его больше всего, так как там вроде бы можно кое-что почерпнуть.

И в плане философологии это хорошая новость. Джемса обычно представляют как очень солидного американского философа главного направления, а первую книгу Федра частенько характеризовали как «культовую». У него сложилось впечатление, что те, кто использует этот термин, хотели бы, чтобы книга была культовой и таковой оставалась, ибо она приходила в противоречие с некоторым их собственным философологическим культом. Но если философологи готовы принять мысль о том, что Метафизика Качества — отросток трудов Джемса, тогда обвинение в «культовости» рассыпается вдребезги. И это хорошая политическая новость в области, где политика — немаловажный фактор.

В студенческие годы Федр не очень внимательно отнёсся к Джемсу из-за названия одной из его книг: «Вариации религиозного опыта». Джемс всё-таки учёный, а какой ученый даст книге такое название? Какими приборами собирался Джемс измерить эти вариации религиозного опыта? Каким образом он будет эмпирически проверять свои данные? Он больше смахивал на викторианского религиозного пропагандиста, стремящегося протащить Бога в лабораторные исследования. Такое пытались делать, чтобы противостоять Дарвину. Федру приходилось читать тексты по химии начала девятнадцатого века, где доказывалось, что точное соотношение водорода и кислорода производит воду, и что это свидетельство чудодейственного Божественного разума. И это также отдавало подобным.

Однако, перечитывая Джемса, он обнаружил по крайней мере три положения, которые начали рассеивать его прежние предубеждения. Первое из них было даже не доводом, а таким невероятным совпадением, что оно не выходило из головы у Федра. Джемс был крестным отцом Уильяма Джеймса Сидиса, вундеркинда, который говорил на пяти языках в возрасте пяти лет, и который полагал, что колониальная демократия унаследована от индейцев. Второе состояло в том, что Джемсу не нравится дихотомия вселенной на субъекты и объекты. И таким образом он автоматически попадал на сторону ангелов Федра. И третье, которое может показаться нерелевантным, но которое больше всего рассеивало былую предубеждённость Федра, была история о белке, которую рассказывал Джемс.

Как-то Джемс с группой приятелей отправился на природу, и один из них стал гоняться за белкой на дереве. Белка инстинктивно жалась к противоположной стороне ствола и двигалась так, чтобы быть там по мере того, как человек бегал вокруг дерева.

Сделав такое наблюдение, Джемс с приятелями занялся философским обсуждением вопроса: Обошёл ли человек вокруг белки, или нет? Мнения распались на два философских лагеря, и Федр уже не помнит, чем закончился тот спор. Его же поразила сама заинтересованность Джемса таким вопросом. Это показывало, что, хоть Джемс и был опытным философологом (а иначе он и не преподавал бы в Гарварде), всё же был и философом в творческом смысле. Философолог отнёсся бы к такой дискуссии несколько пренебрежительно, ибо это «несущественно», так как нет философских трудов на эту тему. А для творческого философа, подобного Джемсу, этот вопрос был как кошачья мята.

В нем есть запах того, чем философия притягивает настоящих философов. Так обошел ли тот человек вокруг белки или нет? Он ведь побывал к северу, югу, востоку и западу от белки, так что должен был обойти вокруг неё. И всё же он так и не побывал ни сбоку, ни сзади белки. И белка с абсолютной научной уверенностью могла бы заявить: «Этот человек так и не обошёл меня вокруг».

Кто же прав? Разве у слова «вокруг» есть два смысла? Это удивительно! Это похоже на открытие более чем одной истинной системы в геометрии. Сколько же тогда смыслов в этом слове, и какое из них верно?

Представляется, что белка рассматривает термин «вокруг» по отношению к самой себе, а человек использует его относительно абсолютной точки в пространстве вне себя и белки. И если опустить точку зрения белки и придерживаться точки зрения абсолютно фиксированной точки, то что же при этом у нас получается? С фиксированной точки в пространстве любой человек на нашей планете обращается вокруг любого другого человека к востоку или западу от него один раз в сутки. Вся Ист-Ривер делает пол-оборота над Гудзоном каждое утро и ещё пол-оборота под ним каждый вечер. Это ли мы хотим понимать под термином «вокруг»? Если это так, то какой в этом толк? И если относительная точка зрения белки ложна, то насколько она бесполезна?

Оказывается, что слово «вокруг», которое кажется наиболее ясным, абсолютным и фиксированным термином во вселенной, вдруг становится относительным и субъективным. Смысл «вокруг» зависит от того, кто ты есть и что ты думаешь о нем во время пользования им. И чем больше будешь возиться с ним, тем больше возникает различных понятий. Одним из таких философов открывателей был Альберт Эйнштейн, который пришёл к выводу, что время и пространство относительны с точки зрения наблюдателя.

Мы всегда находимся в положении той белки. Человек всегда остаётся мерилом всего, даже в вопросах космоса и пространства. Такие личности, как Джемс и Эйнштейн, погружённые в стихию философии, не считают такие явления как белка, кружащая вокруг дерева, тривиальными, ибо они занимаются философией и наукой именно для разрешения таких загадок. Настоящая наука и философия не руководствуются предпосылками того, какие предметы важны для рассмотрения.

Сюда же входит рассмотрение таких людей, как Лайла. Вся проблема безумия — чрезвычайно важный философский аспект, который до сих пор игнорировали, главным образом, полагал он, из-за метафизических ограничений. В дополнение к обычным отраслям философии: этике, онтологии и тому подобному, Метафизика Качества обнаруживает основы ещё одной новой ветви, философии безумия. Если вы увязли в старых условностях, то безумие будет «непониманием объекта субъектом». Объект — реален, а субъект ошибочен. И проблема теперь только в том, как вернуть понимание к правильному осознанию объективной действительности.

В Метафизике Качества эмпирический опыт — это не только опыт «объекта». Это опыт структур качества, полученных из ряда источников, а не только из неорганических структур. Когда умалишенный, загипнотизированный или человек из примитивной культуры начинает излагать своё понимание вселенной, которое полностью противоречит современной научной действительности, то не следует считать, что он свалился через край эмпирического мира. Это просто человек, который ценит такие интеллектуальные структуры, которые мы считаем весьма низкокачественными, ибо они находятся за пределами нашей собственной культуры. Некая биологическая, социальная или Динамическая сила изменила его представления о качестве. Она побудила его отфильтровать то, что мы называем нормальными культурными интеллектуальными структурами, так же безжалостно, как наша культура фильтрует его культуру.

Очевидно, что ни одна культура не хочет, чтобы нарушались её правовые структуры, и если так происходит, то начинает действовать некая иммунная система аналогичная биологической иммунной системе. Отклоняющийся опасный источник незаконных культурных структур вначале выявляется, затем изолируется и наконец уничтожается как культурное образование вообще. Для этого частично и существуют больницы для душевнобольных. А также суды над ересью. Они охраняют культуру от чуждых идей, которые могут разрушить её саму, если их не пресекать.

Именно это Федр и наблюдал в психиатрических палатах, люди пытались вернуть его назад к «объективной реальности». Он никогда не сомневался в том, что психиатры — добрые люди. Чтобы выдерживать такую работу, им нужно быть даже более добрыми, чем обычно. Но он также видел, что они представители этой культуры и от них требовалось обращаться с безумием как представителям этой культуры, ему очень надоело то, как они бесконечно играют эту роль. Они всегда играли роль священников, спасающих души еретиков. И он не мог ничего сказать по этому поводу, ибо это выглядело бы как паранойя, непонимание их добрых намерений и свидетельство того, сколь глубоко его бедственное положение.

Несколько лет спустя, когда ему уже выдали справку, что он «здоров», ему удалось почитать «объективные» записи в истории своей болезни, и его возмутило, насколько лживы были те записи. Они были похожи на описание некоей религиозной секты, составленной представителями другой, враждебной ей секты. Психиатрическое лечение — это не поиск истины, а утверждение догмы. Психиатры боялись клейма безумия так же, как некогда инквизиторы боялись поддаться силам дьявола. Психиатрам запрещалось практиковать, если они душевнобольные. Требовалось, чтобы они буквально не понимали того, о чем они толкуют.

На это, как полагал Федр, можно было ответить, что не обязательно заразиться гриппом для того, чтобы знать, как лечиться от него, и не обязательно стать умалишённым, чтобы познать способы борьбы с болезнью. Кроме контраргумента, который восходит к корням проблемы. Грипп — биологическая структура. Её можно научно проверить. Его можно познать исследуя бациллы пневмококка под микроскопом.

Безумие же, с другой стороны, структура интеллектуальная. Причины у него могут быть биологическими, но психической или биологической реальности оно не имеет. В суд нельзя представить никакого научного прибора для доказательства того, кто душевнобольной, а кто здравомыслящий. В душевных болезнях нет ничего, что подпадало бы под какие-то ни было научные законы вселенной. Научные законы вселенной изобретены здравым смыслом. Нет таких путей, по которым здравомыслие могло бы измерить то, что находится вне своей сферы и того, что создано им. Безумие — это не «объект» для наблюдения. Это извращение самого исследования. Не существует такой вещи как «заболевание» структур интеллекта. Есть только ересь. И безумие таковой и является.

Спросите: «Если бы в мире был только один человек, то может ли он стать безумным?» Безумие всегда существует только в соотношении с другими. Это социальное и интеллектуальное отклонение, а не биологическое отклонение. Единственной проверкой на безумие в суде или где бы то ни было является культурный статус кво. Вот почему профессия психиатра так похожа на старую профессию священника. Обе они используют физическое принуждение и насилие для сохранения статуса кво.

И раз уж дело обстоит так, то назначение врачей для лечения безумия — злоупотребление их профессиональной подготовкой. Их дело вовсе не интеллектуальная ересь. Врачей готовят для рассмотрения вещей в неорганической и биологической перспективе. Вот почему так много из их лечебных мер — биологические: шок, наркотики, лоботомия и физическое принуждение.

Подобно полицейским, которые живут в двух мирах: биологическом и социальном, психиатры также живут в двух мирах: социальном и интеллектуальном. Подобно ментам они имеют абсолютную власть над нижним порядком и должны раболепно подчиняться высшему порядку. Психиатр, осуждающий интеллектуальность, подобен менту, осуждающему общество. Не тот материал. У вас столько же шансов убедить психиатра в том, что интеллектуальный порядок, который он навязывает, прогнил, как и мента в том, что социальный порядок, который он поддерживает, — труха. Если бы вам удалось убедить их в этом, им пришлось бы бросить работу.

Итак, Федр убедился, что если хочешь выбраться из психдиспансера, то не надо убеждать психиатров в том, что ты знаешь больше их о том, в чем твоя «беда». Это бесполезно. Выйти можно только если убедишь их в том, что ты полностью сознаёшь, что они знают больше твоего, и что ты полностью готов признать их интеллектуальное превосходство. Именно так еретикам удаётся избежать костра. Они каются. При этом надо превосходно сыграть роль и не допускать никаких проблесков недовольства. Если поступишь так, то тебя могут уличить, и тогда тебе придётся хуже, чем было раньше.

Если тебя спросят: «Как вы себя чувствуете?», то нельзя ответить: «Прекрасно!» Это посчитают за симптом самовнушения. Но нельзя также сказать: «Паршиво!» Они вам поверят и увеличат дозировку успокоительного. Нужно говорить: «Ну… мне кажется, что я иду на поправку…» с униженным и заискивающим видом. И тогда это вызывает улыбку.

Со временем такая стратегия обеспечила Федру достаточное количество улыбок, и его выпустили. Он стал менее честным и большим конформистом в отношении текущего культурного статуса, но ведь этого в действительности всем и хотелось. Это дало ему возможность выйти на волю, вернуться в семью, на работу и снова занять определённое место в обществе. Эта новая личность конформиста, играющего некую роль, бывшего пациента из душевнобольных, который умеет вести себя так, как ему говорят, и не протестует, стала в некотором роде постоянной сценической ролью этой личности, которую он не переставал играть.

Решение было не очень удачным — вечно играть эту роль перед людьми, с которыми некогда был честным. Практически стало невозможно делиться с ними чем-либо сокровенным. Теперь он чувствовал себя ещё более изолированным чем в психдиспансере, но с этим уж ничего не поделаешь. В своей первой книге он изобразил эту изолированную роль в качестве рассказчика, человека, которого любят, так как он вполне узнаваем как нормальный, но у которого есть трудности в жизни, ибо он утратил способность относиться к ней честно. Эта изоляция косвенно привела к разрыву с семьей и стала причиной того образа жизни, который он ведёт сейчас.

Теперь, годы спустя, он стал меньше сетовать на то, что с ним было в психдиспансере и стал понимать, что психиатры и полицейские, разумеется, нужны. Кто-то ведь должен заниматься дегенеративными формами общества и интеллекта. Но надо понять следующее: если уж собираешься заняться преобразованием общества, то начинать надо не с ментов. А коль хочешь перестроить общество, то браться надо не за психиатров. Если вам не нравится нынешняя социальная или интеллектуальная система, то лучшее, что можно сделать, это держаться подальше от психиатров и ментов. Их надо оставить напоследок.

А с кого же тогда начинать? … С антропологов?

Вообще-то совсем не плохая мысль. Антропологи, если они не слишком навязчиво «объективны», то имеют склонность интересоваться новым.

Эта мысль впервые появилась у Федра в горах под Бозменом в Монтане, где он начал читать литературу по антропологии. Там он и познакомился с мыслью Руфи Бенедикт, что лучшее решении проблемы ведуна из племени Зуньи было бы в том, чтобы отправить его в одно из равнинных племен, где его темперамент гораздо больше пришелся бы ко двору. Что же получается? Послать умалишенного для лечения к антропологам вместо психиатров!

Руфь Бенедикт считала, что психиатрия запуталась с самого начала, приступив к исследованию фиксированного перечня симптомов, а не к изучению истории болезни тех душевнобольных, характерные реакции которых отвергаются обществом. С этим соглашается другой антрополог Д.Т. Кэмпбелл, говоря: «Подспудно лабораторный психолог по-прежнему полагает, что его однокашники второкурсники являются адекватной основой для изучения общей психологии человека.» Он говорил, что для социальной психологии эти тенденции в весьма значительной мере ограничены из-за противостояния антропологической литературы.

Подход психиатра заключался бы в том, чтобы проанализировать детство ведуна и выяснить причины его поведения, показать, почему он стал подглядывать в окна, убеждать его во вредности этих действий, и если бы тот продолжал заниматься этим, то возможно «посадить его за решетку для его же блага». А антрополог с другой стороны, мог бы изучить жалобы человека, найти такую культуру, где подобные проблемы решены, и послать его туда. В случае с ведуном антропологи послали бы его на север в племя чейенн. Если кто-то страдал от сексуальной озабоченности у викторианцев, то его можно послать на Самоа по Маргарет Мид, если паранойя — то в одну из ближневосточных стран, где к таким проблемам относятся гораздо терпимее.

Антропологи снова и снова убеждаются в том, что безумие обусловлено культурой. Это бывает во всех культурах, но у каждой культуры различные критерии определения его состава. Клюкхон упоминает одного старика сицилийца, едва говорящего по-английски, которого доставили в больницу Сан-Франциско с незначительным физическим заболеванием. Стажер, принимавший его, обратил внимание, что тот всё время бормотал о какой-то женщине, околдовавшей его, и что это подлинная причина его страданий. Стажёр сразу же поместил его в психиатрическую палату, где того продержали несколько лет. А в среде итальянцев, где он жил, все люди его возраста верили в колдовство. Это было «нормально», ничего необычного. Если же кто-нибудь из круга стажера, в экономическом и культурном плане, пожаловался бы на то, что его преследует колдунья, то это правильно было бы истолковано как признак умственного отклонения.

О культурном соотношении симптомов безумия писали и многие другие ученые. М.К.Оплер выяснил, что в Ирландии пациенты шизофреники беспокоятся по поводу греха и вины в связи с сексом. А у итальянцев этого нет. Итальянцы чаще жалуются на ипохондрию и телесные недуги. Среди них же чаще проявлялся открытый вызов властям. Клиффорд Гиртц отмечает, что у жителей Бали сумасшедшим считают того, кто подобно американцам, улыбается без причины. В одном из журналов Федр нашёл описание различных психозов, которые выделялись на основе культуры: индейцы Чиппева-кри страдают от уиндиго, одной из форм каннибализма, в Японии распространено му, проклятие вслед за укусом змеи, среди полярных эскимосов — пиблоктог, раздирание одежд и беганье по льду, а в Индонезии — знаменитый амок, задумчивая депрессия, которая сопровождается опасными взрывами насилия.

Антропологи выяснили, что шизофрения проявляется сильнее среди тех слоёв населения, у кого самые слабые культурные традиции: наркоманов, интеллектуалов, иммигрантов, студентов-первокурсников, новобранцев в армии.

Обследование иммигрантов из Норвегии в штате Миннесота, показало, что за четыре десятилетия уровень госпитализации с умственными расстройствами у них гораздо выше, чем у американцев не иммигрантов или норвежцев в Норвегии. Исаак Фрост выяснил, что в Англии психозы часто развиваются у домашней прислуги из иностранцев, как правило в течение первых полутора лет после прибытия в страну.

Эти психозы, являющиеся крайней формой культурного шока, возникают у этих людей потому, что культурное определение ценностей, лежащее в основе их здравого смысла, изменилось. И вовсе не осознание «правды» поддерживало в них здравомыслие, а уверенность в своих культурных директивах.

Психиатрия по существу не может заниматься этим, ибо она зиждется на субъектно-объектной системе правды, которая гласит, что одна конкретная интеллектуальная структура действительна, а все остальные — иллюзия. Психиатрия вынуждена занимать такую позицию вопреки истории, которая свидетельствует снова и снова, что иллюзии одной эры становятся истиной в другую эру, и вопреки географии, показывающей, что истина в одной местности считается иллюзией в другой. Философия безумия на основе Метафизики Качества гласит, что все эти конфликтующие интеллектуальные истины всего лишь структуры ценностей. Они могут отклоняться от конкретной исторической или географической структуры истины без того, чтобы впадать в безумие.

Антропологи также установили и другое: не только безумие отличается от культуры к культуре, но и здравомыслие также меняется от культуры к культуре. Они выяснили, что «способность видеть действительность» разная не только у здравых людей и умалишённых, но разная и у здравомыслящих людей, принадлежащих разным культурам. Каждая культура предполагает, что её верования соответствуют некоей внешней действительности, но география религиозных верований свидетельствует о том, что эта внешняя действительность может относиться к чему угодно. Даже факты, которые люди приводят для подтверждения «истины», также зависят от культуры, в которой они живут.

Категории, которые несущественны в данной культуре, пишет Боаз, в целом не находят отражения в её языке. Категории, которые культурно важны, отражены подробно. Руфь Бенедикт, которая училась у Боаза, пишет:

Культурная структура любой цивилизации пользуется некоторым сегментом большой дуги потенциальных целей и мотиваций человека так же как… любая культура пользуется определённым отобранным материалом культурных особенностей. Большая дуга, на которой располагаются все возможные варианты поведения человека, слишком обширна и полна противоречий, так что одна культура не может использовать даже значительную долю её. Поэтому первым требованием становится отбор. Без отбора никакая культура не может добиться внятности, и те намерения, которые она отбирает и усваивает, гораздо более важны, чем конкретные детали технологии или формальностей сочетания, которые также выбираются подобным образом.

В обществе с денежным обращением ребёнок рисует картинки монет, которые больше по размерам тех, что рисует ребенок в примитивном обществе. Более того, дети в денежном обществе рисуют монету тем больше, чем больше её стоимость. И бедные дети делают это чаще, чем богатые.

Эскимосы различают шестнадцать различных видов льда, которые отличаются у них так же, как у нас отличаются разные деревья и кустарники. Индусы, напротив, используют одно и то же слово для обозначения и льда, и снега. Индейцы из племён Крик и Натчез не делают различия между желтым и зелёным цветом. Подобно этому индейцы племен Чоктоу, Туника, Керезиан Пуэбло и многие другие народы не имеют терминологических различий для синего и зелёного. У хопи нет слова для обозначения времени.

Эдвард Сапир писал:

Дело в том, что «действительный мир» в значительной степени бессознательно строится на языковых обычаях группы… Формы и значения, очевидные для постороннего, могут с порога отрицаться носителями таких структур, очертания и подтекст совершенно очевидные для них могут оказаться недоступными взгляду постороннего наблюдателя.

Как писал Клюкхон:

Любой язык — это больше, чем инструмент для передачи идей, больше чем орудие для работы над чувствами других и для самовыражения. Каждый язык — также средство для категоризации опыта. События «подлинного» мира никогда не воспринимаются и не отображаются так, как это сделала бы машина. В самом акте восприятия происходит процесс отбора и истолкования. Некоторые черты внешнего мира выделяются, другие же игнорируются или стушевываются.

У каждого народа есть свой класс характеристик, по которым отдельные люди раскладывают свой опыт как по полочкам. Язык так сказать гласит: «обрати внимание на это», «всегда делай различие между этим и тем», «то-то и то-то всегда сопутствует друг другу». Так как детей с младенчества приучают реагировать подобным образом на эти различия, то они принимают их как само собой разумеющееся в неизбежной кутерьме жизни.

Это объясняет многое из того, что Федр слышал о палатах для душевнобольных. Их пациенты проявляли там не какую-то одну общую характеристику, а отсутствие её. Отсутствовала некая стандартная социальная игра роли, которую практикуют «нормальные» люди. Здоровые люди не сознают, что представляют собой труппу, играющую некую роль, а умалишенные видят эту игру и отвергают её.

Однажды провели знаменитый эксперимент, когда здорового человека посадили в палату под видом безумца. Персонал так и не обнаружил, что тот притворяется, а пациенты раскусили. Они видели, что он притворяется. Персонал же больницы, игравший свою собственную стандартную социальную роль, не смог усмотреть разницы.

Безумие, как отсутствие общих характеристик, также демонстрируется известной пробой Рорчаха с кляксой на предмет шизофрении. При этом тесте произвольно наставленные кляксы показывают пациенту и спрашивают, что он видит. Если он отвечает: «Вижу миловидную даму в шляпке с цветами», то это не признак шизофрении. Если же ответит: «Вижу только кляксы», то это признаки шизофрении. Человек, высказавший наиболее изощренную ложь, получает наивысший балл здравомыслия. Человек, сообщивший абсолютную правду, не получает баллов. Здравомыслие — это не правда. Здравый смысл — соблюдение того, что социально от вас ожидается. Правда иногда совпадает с этим, иногда — нет.

Для этого явления Федр стал пользоваться термином «статичный фильтр». Он выяснил, что этот фильтр действует на всех уровнях. Когда, к примеру, кто-либо хвалит ваш родной город, вашу семью или ваши мысли, то вы ему верите и запоминаете это, а если кто-либо хулит эти институты, то вы сердитесь, осуждаете сказанное и забываете об этом. Статичная система ценностей отфильтровывает нежелательные мнения и сохраняет лишь желанные.

Но фильтруются не только мнения. Фильтруются и сведения. Когда купишь определённую марку машины, то приходишь в изумление от того, сколько людей ездит по дорогам на этой же модели. Поскольку теперь ты ценишь эту модель больше, то и чаще начинаешь замечать её.

Когда Федр стал читать книги по яхтам, он наткнулся на описание «зелёного отблеска» на солнце. Что бы это такое могло быть? — подумал он. Почему он никогда не видел этого? Он был убеждён, что никогда не видал зелёного отблеска солнца. И всё же, должен был видеть. И если уж видел, то почему же не запомнил?

Объяснение этому даёт статичный фильтр. Он не замечал зелёного отблеска, ибо никто ему не говорил обратить внимание на него. Затем, в один прекрасный день, читая литературу о яхтах, он наткнулся на то, что побудило его поискать такое явление. Он так и сделал. И увидел. Действительно было зелёное солнце, зеленее некуда, как свет «Идите» в светофоре. Культура не говорила ему поискать такое явление, и он его не видел. И если бы не прочел ту книгу о яхтах, то можно с уверенностью сказать, что так и не увидал бы зелёного солнца.

Несколько месяцев назад с ним произошло статичное фильтрование, которое могло бы окончиться плачевно. Дело было в одном из портов штата Огайо, куда он зашел, спасаясь от летней бури на озере Эри. Ему еле удалось ночью пробраться на подветренную сторону скал и войти в одну из бухт милях в двадцати от Кливленда.

Добравшись туда и оказавшись в безопасности волнолома, он спустился вниз, схватил карту бухты, вынес её наверх, там под дождем развернул её и при неверном свете бортовых огней стал рассматривать её, а сам тем временем держал курс мимо разделительных стен, пирсов, портовых буёв и прочих знаков, пока не добрался до яхт-клуба и пришвартовался к причалу.

Будучи сильно уставшим, он проспал большую часть следующего дня, а когда проснулся и сошел на берег, то было уже далеко за полдень. Он спросил кого-то, как далеко до Кливленда.

Вы в Кливленде, — ответили ему.

Не может быть. Ведь по карте же ясно видно, что до Кливленда ещё много миль.

И тогда ему вспомнились небольшие «разночтения», которые попадались ему на карте при входе в бухту. Когда на буе оказывался не тот номер, то он полагал, что его поменяли с тех пор, как была выпущена карта. Когда возникала какая-нибудь стенка, не показанная на карте, он думал, что её построили недавно, или же он еще не дошел до неё, или же сам он находится не там, где считал. Ему и в голову не приходило, что он находится совсем в другой гавани!

Вот вам притча для исследователей научной объективности. Как только карта расходилась с его наблюдениями, он отбрасывал наблюдения и следовал карте. Потому что его мозг считал, что он знает, он создал статичный фильтр, иммунную систему, которая отсекала любые сведения, которые не подходили к стереотипу. Хоть и видишь, но глазам своим не веришь. Вот если веришь, то увидишь то, что захочешь.

Если бы это явление было частным случаем, то дело не обстояло бы так серьёзно. Но ведь это огромное культурное явление, и очень серьёзный фактор. Мы создаём целые культурные интеллектуальные структуры на основе исключительно выборочных «фактов». Если появляется новый факт, который не укладывается в шаблон, шаблон мы не отбрасываем. Отбрасываем факт. И спорному факту надо стучаться и стучаться, иногда веками, до тех пор, пока один человек или двое, наконец, заметят его. И затем этому человеку, или двоим, ещё много надо будет потратить времени, чтобы обратить на него внимание остальных.

Точно так же как биологическая иммунная система отторгает кожу, пересаженную для спасения жизни, с такой же энергией, с какой она борется с гриппом, так же и культурная иммунная система отвергает благотворное новое понимание. Как и в случае с ведуном у зуньи, борьба так же яростна, как и при устранении преступности. Тут не делается никакого различия.

Федр признавал, что нет ничего аморального в культуре, которая не готова к восприятию чего-либо динамичного. Статичная фиксация необходима для сохранения завоеваний, сделанных культурой в прошлом. Решение не в том, чтобы заклеймить культуру как тупую, а искать те факторы, которые сделают новую информацию приемлемой: ключи. И Метафизику Качества он считал одним из таких ключей.

Свет Дхармакайя. Это была огромная область человеческого опыта, отсеченная культурной фильтрацией.

С годами это знание о свете также стало тяготить его. Оно отсекало целую область рационального общения с другими. Это была тема, о которой он не мог говорить без опасения, что его не прихлопнет культурная иммунная система, которая посчитает его сумасшедшим, а при его послужном списке он не мог допустить таких подозрений.

Но ведь сегодня вечером он вновь увидел его у Лайлы и очень четко видел его ещё в Кингстоне. Он-то в некотором роде и втянул его в эту историю. Он гласил, что тут есть нечто важное. Он подсказывал ему проснуться и не поступать прямолинейно в отношениях с ней.

Он вовсе не считал этот свет каким-то сверхъестественным проявлением, которое не имеет оснований в физической реальности. В действительности он уверен, что он основан на физической реальности. Но этого никто не видит, ибо культурное определение реального и нереального отфильтровывает свет Дхармакайя от «действительности» Америки двадцатого века с такой же уверенностью, как время отфильтровалось в действительности хопи, а разница между зелёным и желтым ничего не значит для индейцев натчез.

Он не мог доказать это научно, ибо нет возможности предсказать, когда это произойдет вновь, и поэтому нельзя поставить эксперимент для проверки. Но и без экспериментальной проверки он считал, что этот свет — ничто иное, как непроизвольное расширение зрачка глаза наблюдателя, которое пропускает внутрь дополнительный свет, и при котором вещи смотрятся ярче. Это некоего рода галлюцинаторский свет, вызванный оптической стимуляцией, в чем-то похожий на тот свет, который появляется, когда долго и пристально смотришь на что-либо. Как при мигании, считается, что это несущественное прерывание того, что видишь «в действительности», или же принимается за субъективное явление, то есть нереальное, в отличие от объективного, то есть реального явления.

Несмотря на фильтрацию культурной иммунной системой упоминания об этом свете встречаются во многих местах, хоть они и разбросаны, разобщены и не связаны друг с другом. Символом познания иногда считают лампу. С чего бы это? Факел, как в той старой школе Блейка, иногда используют как символ идеалистичного вдохновения. Когда мы вдруг осознаём что-либо, то говорим: «Я увидел свет» или «Меня озарило». Когда художник мультипликатор хочет показать, что у кого-то возникла блестящая мысль, он рисует электрическую лампочку над головой персонажа. И все сразу же понимают, что означает этот символ. Почему? Откуда это взялось? И ведь это появилось не так уж давно, ибо в прошлом веке не так уж и много было электрических лампочек. Какое отношение имеют электрические лампы к новым идеям? Почему художнику не нужно объяснять, что он хочет сказать этой лампочкой? И откуда всем известно, что он имеет в виду?

В других культурах, в религиозной литературе нашего прошлого, где иммунная система «объективности» слаба или её нет вовсе, повсюду встречается упоминание об этом свете, от протестантского гимна «Веди нас, добрый свет» до ореолов над головами святых. Центральные члены западного мистицизма, «просвещение» и «озарение», непосредственно указывают на него. Дарсана, фундаментальная форма индуистского религиозного обучения, означает «давать свет». В описаниях сартори в Дзэн-буддизме есть упоминание о нём. О нём пространно говорится в «Тибетской книге мертвых». Олдос Хаксли упоминает о нём как о части опыта стимуляции мескалином. Федр помнит о нём ещё со времён Дусенбери на собраниях с пейоте, хотя в то время он полагал, что это лишь оптическая иллюзия, вызванная наркотиком, и что она не имеет важного значения.

Пруст писал об этом в «В поисках утраченного времени». На картине Эль Греко «Рождество» свет Дхармакайя, исходящий от Христа, — единственный источник освещения. Кое-кто считал, что Эль Греко, написавший этот свет, страдал расстройством зрения. А вот на портрете кардинала Гевары, прокуроре испанской инквизиции, кружева и шелк кардинальской мантии выполнены с тщательнейшим «объективным» блеском, но света совершенно нет. Эль Греко незачем было писать его. Он рисовал лишь то, что видел.

Однажды, будучи в одной из галерей бостонского Музея изящных искусств, Федр обратил внимание на большую картину Будды, а неподалёку было несколько картин христианских святых. И вновь он заметил то, о чем думал прежде. Хотя у буддистов и христиан не было исторических контактов друг с другом, и те и другие рисовали ореол. Ореолы были разных размеров. Буддисты рисовали величественные большие ореолы, иногда вокруг всего корпуса святого, а у христиан они были меньше и располагались на затылке или над головой персонажа. Это вроде бы значит, что религии не копировали друг друга, иначе ореолы были бы одинакового размера. Но и те и другие писали то, что видели раздельно, что подразумевает «нечто», имеющее действительное, независимое существование.

Размышляя таким образом, Федр обратил внимание ещё на одну картину в углу и подумал: «Вот. То, что другие изображают символично, он показывает в натуре. Они изображают изо вторых рук. Он же видит это воочию».

Это была картина Христа вообще без ореола. Но облака на небе за его головой были несколько светлее, чем в стороне от неё. И само небо над головой было несколько светлей. Вот и всё. Но ведь это же настоящее освещение, никакой объективной вещи, просто некоторый сдвиг в яркости света. Федр подошел ближе, чтобы прочитать подпись внизу картины. Это снова оказался Эль Греко.

Наша культура вакцинирует нас от того, чтобы придавать большое значение всему этому, ибо свет не имеет «объективной» реальности. Значит, это явление какое-то «субъективное» и поэтому нереальное. А в Метафизике Качества этот свет важен, ибо он часто ассоциируется с неопределёнными устремлениями, то есть с Динамическим Качеством. Он указывает на динамичное вторжение в статичную ситуацию. Этот свет появляется тогда, когда статичную структуру оставляют в покое. Это часто сопровождается ощущением расслабленности, так как статичные структуры оказались предоставленными самим себе.

Он подумал, что возможно это и есть тот свет, который видят младенцы, когда их мир ещё свеж и целостен, прежде чем сознание разграничит его на структуры, свет, в который всё стушевывается при смерти. Люди, побывавшие «на грани смерти», упоминают об этом «белом свете», прекрасном и притягательном, от которого им не хотелось уходить. Этот свет возникает во время нарушения статичных структур интеллекта человека при возвращении в чисто Динамическое Качество, из которого он вышел в младенчестве.

В то время безумства Федра, когда он свободно блуждал за пределами культурной действительности, этот свет был ему ценным спутником, указывая ему на то, что в противном случае он упустил бы, возникая тогда, когда его рациональная мысль гласила, что это неважно, но позже он обнаруживал, что это было гораздо важнее, чем он предполагал. Иногда он возникал при явлениях, важность которых он не мог определить, но которые вызывали у него некоторое удивление.

Он однажды заметил его у котёнка. После этого котёнок долго увивался за ним, и он спрашивал себя, видел ли котёнок этот свет также.

Он видел его однажды вокруг тигра в зоопарке. Тигр вдруг глянул на него как бы с удивлением и подошел ближе к решётке, чтобы посмотреть внимательней. И тогда вокруг морды тигра стало возникать озарение. И это всё. Впоследствии этот случай стал у него ассоциироваться со строкой из Уильяма Блейка: «Тигр, тигр! Ярко горящий!»

Его глаза просто сверкали внутренним светом.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE