A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Лайла. Исследование морали — 4 скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Лайла. Исследование морали

4

После того, как Федр уехал из Бозмена, он виделся с Дусенберри только два раза. Однажды Дусенберри приехал к нему в гости и ему надо было отдохнуть, ибо он «чувствовал себя как-то странно». Второй раз это было в г. Калгари, провинция Альберта, после того, как он узнал, что «странность» заключалась в раке мозга, и ему оставалось жить несколько месяцев. Тогда он был замкнут в себе и печален, занят внутренними приготовлениями к собственной кончине.

Отчасти он печалился от чувства, что подвел индейцев. А ему хотелось сделать для них так много. Он так много лет пользовался их гостеприимством, а теперь ничего уже не сможет сделать в ответ. Федр же чувствовал, что не откликнулся на просьбу Дусенберри проанализировать его данные, но был настолько занят своими собственными проблемами, что ничего не мог поделать, да теперь уже было слишком поздно.

Но шесть лет спустя, после успеха с публикацией книги, большинство из этих проблем исчезло. Когда встал вопрос о том, какова будет тема второй книги, то сомнений уже больше не было. Федр погрузил всё в свой старый полугрузовичок «Форд» с прицепом и снова направился в Монтану, на восточные равнины, туда, где были резервации.

В то время еще не было такого понятия как Метафизика Качества и даже не было планов по её созданию. Его же книга охватывала тему Качества. Любая дальнейшая дискуссия была бы похожа на то, как адвокат, который уже склонив присяжных в свою пользу, продолжает говорить и говорить, и в конечном итоге возвращает их к противоположному мнению. Федру же хотелось теперь говорить об индейцах. О них можно было так много рассказать.

В резервациях он разговаривал с теми индейцами, с которыми познакомился во время визита с Дусенберри, надеясь подхватить те ниточки, которые оставил Дусенберри. Когда он говорил им, что он друг Дусенберри, они всегда отвечали: «Ну да, Дусенберри, — хороший был человек.» Некоторое время они поддерживали разговор, но вскоре беседа становилась трудной и замирала совсем.

Он никак не мог придумать, что сказать. Если же и говорил что-либо, то это выходило так неуклюже и неуверенно, что лишь нарушало ход беседы. У него не было той легкости в разговорах, что была у Дусенберри. Он был непригоден к такой работе. Дусенберри мог сидеть с ними все выходные напролет и болтать об их семьях, друзьях и обо всем, что они считали важным, и это ему так нравилось. Именно для этого он и занимался антропологией. В этом был весь смысл хорошо проведенных выходных. А Федр так и не научился вести такие разговоры, а если и вовлекался в них, то вскоре его мысли уходили в его собственный мир абстракций, и беседа замирала.

Он подумал, что, если почитать что-либо из литературы по антропологии, то сможет лучше понять, о чем расспрашивать индейцев. Тогда он попрощался с ними и уехал из жарких равнин в Скалистые горы неподалеку от Бозмена. Там в колледже, который теперь стал университетом, он набрал себе лучших книг по антропологии и отправился в удаленный лагерь на границе лесов и занялся чтением. Он собирался оставаться там до тех пор, пока у него не выработается какой-либо план по намеченной книге.

Так хорошо было снова очутиться среди высоченных сосен и диких трав в прохладные ночи и жаркие дни. Ему очень нравился ритуал подъема по утру в холоднющем фургоне: включишь отопление, а затем пробежка по горной тропе. По возвращении к чаю и завтраку в фургоне уже было тепло и можно было усаживаться за чтение и записи и провести за этим все утро.

Было бы здорово писать так всю книгу, но не получилось этого. Чем больше он вчитывался в тексты по антропологии, тем медленнее двигалось у него дело и затем застопорилось вовсе.

Вначале с недоумением, а затем со все возрастающим раздражением Федр обнаружил, что вся антропология построена и размечена таким образом, что всё, что он хотел рассказать об индейцах, будет неприемлемым. В этом не было никакого сомнения. Страница за страницей становилось все яснее и яснее, что продолжать так дальше нельзя. Он мог бы написать откровенную, настоящую и подлинную книгу по теме, но если он осмелится назвать её антропологией, то её либо проигнорируют, либо она подвергнется нападкам профессионалов и её скинут со счетов.

Он вспомнил, с какой враждебностью и горечью Дусенберри относился к тому, что называл «объективной антропологией», но при этом он полагал, что Дусенберри просто хочет предстать бунтарем. Вовсе нет.

Профессионалы отвергнут его книгу примерно в таком вот духе:

Тезис такого рода весьма цветист и интересен, но без эмпирического обоснования его нельзя считать полезным для антропологии. Антропология пытается быть наукой о человеке, а не собранием сплетен и интуитивных суждений о человеке. Когда некто без подготовки проводит одну ночь в резервации в шатре полном индейцев, принимающих галлюциногенные средства, — это не антропология. Представлять себе, что он открыл нечто такое, что упустили сотни подготовленных по тщательной методологии работников, которые посвятили этому всю жизнь, было бы излишней «самоуверенностью», которую антропология пытается сдерживать.

Следует отметить, что такие идеи нередко встречаются в антропологии.

В действительности на заре антропологии они даже преобладали в науке. И только в начале нынешнего века Франц Боаз и его сотрудники стали серьезно задаваться вопросом: «Что из этого материала представляет собой науку, а что — нет?» и началось методическое выпалывание умозрительной чепухи, не подкрепленной реальными фактами.

Любой антрополог рано или поздно сталкивается с сомнительным тезисом о культуре исследований. И отчасти это подогревает их интерес к данной тематике. Но каждый антрополог подготовлен к тому, чтобы оставлять такие мысли при себе до тех пор, пока не изучит факты и получит доказательства того, что отдает себе отчет в том, что говорит.

Довольно грозно. Сначала извольте говорить по-нашему, а потом мы будем вас слушать. Такое Федру уже приходилось слышать и прежде.

Это всегда значит одно и то же: вы натолкнулись на невидимую стену предубеждения. Никто внутри этих стен никогда не будет слушать вас, и не потому, что сказанное вами неверно, а просто потому, что вас уже окрестили чужаком. Позже, когда его Метафизика Качества созрела, он придумал такое название для этой стены, которое было более структурированным и комплексным. Он назвал её «культурной иммунной системой». Сейчас же ему стало ясно, что он ничего не добьется со своими разговорами об индейцах до тех пор, пока не пробьет брешь в этой стене. Он не сможет сделать никакого вклада в антропологию своими необоснованными и безумными идеями. Самое большое, что он может сделать — так это тщательно организовать наступление на эту стену.

В своем фургоне он стал все меньше и меньше читать и все больше думать по этой проблеме. От книг, которые лежали на сиденьях, на полу, на полках ему не было никакого толку. Многие из антропологов вроде бы были умными, заинтересованными, гуманными людьми, но все они действовали в пределах стен антропологической культурной иммунной системы. Видно было, что кое-кто из них пытается выбраться из этих стен, но там не было никаких интеллектуальных орудий, которые дали бы им возможность выйти из них.

Размышляя далее по поводу этой стены, он пришел к мысли, что все пути внутри стены вели к Францу Боазу, который ещё в 1899 году стал первым профессором антропологии в Колумбийском университете и настолько подавил всех в этой области, что до сих пор большая часть антропологии в Америке по-прежнему находится в его тени. Ученые, работавшие в этой интеллектуальной плоскости, стали знаменитыми: Маргарет Мид, Рут Бенедикт, Роберт Лоуи, Эдвард Сапир, Альфред Кребер, Пол Радин и другие. Они создали такой пышный и богатый букет антропологической литературы, что их работы иногда ошибочно считают за весь набор культурной антропологии. Ключ к прорыву сквозь эту стену заключался в пересмотре философских воззрений самого Боаза.

Боаз получил образование как математик и физик в Германии девятнадцатого века. Его влияние заключалось не в создании какой-либо обособленной теории в антропологии, а в создании метода антропологического исследования. И метод этот следовал принципам «твердой» науки, на которой он был воспитан.

Маргарет Мид писала: «Он как чумы боялся преждевременных обобщений и постоянно предупреждал нас об этой опасности». Обобщения следует основывать на фактах и только на фактах.

«Несомненно, что наука была его религией, — говорил Кребер. — Свои ранние убеждения он называл материалистичными. Наука не должна допускать ничего „субъективного“, оценочные суждения, и даже ценности, рассматриваемые как явления, следует непременно исключать.»

На карточке, озаглавленной «Гольдшмидт», Федр записал: «Этот эмпиризм, эту озабоченность по поводу фактов, деталей, сохранения записей Боаз передал своим ученикам и антропологии. Это настолько крупный элемент в антропологическом мышлении, что термин „кабинетный антрополог“ стал уничижительным, и даже два поколения спустя мы все еще считаем, что работа на местах является непременной предпосылкой в претензиях на антропологическую компетентность.»

К тому времени, как Федр закончил читать о Боазе, он удостоверился в том, что определил источник иммунной системы, с которой столкнулся, той самой иммунной системой, которая отвергала взгляды Дусенберри. Это была классическая наука девятнадцатого века с её постулатом, что наука — это только метод для определения того, что верно, а не состав верований в саму себя. Есть много других школ антропологической теории кроме Боаза, но Федр не нашел ни одной, которая бы возражала ему в плане научной объективности.

Читая дальше, Федр все яснее и яснее стал понимать влияние викторианской науки на культурную антропологию. Случилось так, что Боаз, применяя критерии физических наук к культурной антропологии, показал, что не только теории кабинетных ученых не подтверждены наукой, но и любая антропологическая теория не подтверждена наукой, ибо их нельзя подтвердить жесткими методами собственной сферы деятельности Боаза — физики. Боаз полагал, что когда-нибудь такая теория все-таки появится на основе фактов, но с тех пор прошло уже почти столетие, а его ожидания так и не сбылись. Федр был убежден, что они никогда и не появятся. Структуры культуры никогда не действуют в соответствии с законами физики. Как можно доказать с точки зрения законов физики, что определенные тенденции существуют в какой-либо культуре? Что такое тенденция в плане законов молекулярного взаимодействия? Что представляет собой культурная ценность? Как вы собираетесь доказать научно, что у некоторой культуры есть определенные ценности?

Нельзя.

У науки нет ценностей. По крайней мере официально. Вся область антропологии составлена и сложена так, что никто не может доказать что-либо в общем плане о ком-либо. Что бы вы не говорили, в любое время любой дурак может выступить с нападкой на это под предлогом, что это не научно.

Вся существующая теория отмечена жестокими спорами по различиям, которые были вовсе не антропологическими. И почти не было никаких споров по поводу точности наблюдений. Споры были по абстрактным понятиям. Получалось так, что как только кто-либо выдвигал нечто теоретическое, это был сигнал к ожесточенной драке по тем разногласиям, которые никак нельзя разрешить при любом количестве антропологической информации.

Вся эта область была похожа на шоссе, заполненное сердитыми водителями, упрекающими друг друга в том, что они не умеют ездить, когда настоящая трудность заключается в самом шоссе. Это шоссе было спроектировано как объективное научное исследование человека таким образом, что идет оно параллельно пути естественных наук. А беда в том, что человек не подходит для такого научного объективного изучения. В научном исследовании предполагается, что объект остается неподвижным. Оно должно придерживаться причинно-следственных законов таким образом, что данная причина всегда должна приводить к такому-то результату снова и снова. Но люди так не поступают. Даже дикари.

В результате получается теоретический хаос.

Федру понравилось описание, прочитанное им в книге «Теория в антропологии» Роберта Мэннерса и Дэвида Каплана из университета Брандиса. Они писали: «По всей антропологической литературе рассыпана масса предчувствий, предположений, гипотез и обобщений. Они и остаются разрозненными, неупорядоченными, несвязанными друг с другом, так что часто оказываются затерянными, и о них часто забывают. Существует тенденция для каждого нового поколения антропологов начинать все сначала.

Теория строительства в культурной антропологии походит на подсечное земледелие, — пишут они, — когда аборигены спонтанно возвращаются на старые заросшие кустарником поля, срубают его и сжигают и затем засевают поле в течение нескольких лет.»

И этот метод подсечки Федр усматривал везде, куда бы он не обращался. Некоторые антропологи утверждают, что культура — это сущность антропологии. Другие же говорят, что культуры как таковой даже не существует. Одни говорят, что все это — история, другие же, что все это — структура. Одни говорят что все дело в функции. Другие же — что оно в ценностях. А еще третьи, следуя научной чистоте Боаза, утверждают, что ценностей нет вообще.

Эту мысль, что в антропологии нет ценностей, Федр мысленно отметил как «пятно». Именно в этом месте лучше всего можно будет пробить брешь. Нет ценностей, а? Нет Качества? Именно здесь надо сосредоточиться, начиная атаку.

Многие, очевидно, пытались избегать таких метафизических споров, стараясь даже не разговаривать о таких теоретических вредных вещах как, чем дикари занимаются вообще. Они ограничивались лишь тем, чем их конкретный дикарь занимался, скажем, в среду. В научном плане это было достаточно безопасно — и совершенно бесполезно в том же плане.

Антрополог Маршал Сахлинс писал: «Сам термин „универсальный“ имеет отрицательное смысловое значение в данной области, ибо он подразумевает поиск широких обобщений, которые практически объявлены ненаучными в академической частной американской антропологии».

Федр полагал, что антропологи таким образом пытались сохранить «научную чистоту» данной области, но чистота была настолько ограниченной, что она практически удушила эту область. Если сведения нельзя обобщать, то с ними тогда вообще ничего нельзя делать.

Наука без обобщений — это вообще не наука. Представьте себе, что кто-либо скажет Эйнштейну: «Нельзя утверждать, что E=mc2
. Это слишком общо, слишком уничижительно. Нам нужны лишь факты физики, а не такая выспренняя теория». Ку-ку. И все же в антропологии говорят именно это.

Данные без обобщений — просто домыслы. И по мере того, как Федр продолжал заниматься этим, именно таким представлялся ему статус того, что читал. Им были заполнены тома и тома на пыльных полках о том или ином дикаре, но насколько он понимал, антропология, «наука о человеке», почти никак не отражалась на деятельности человека в наш научный век.

Шарлатанство. Они пытались поднять себя держась за шнурки ботинок. Не бывает рамочки «А», в которую входит рамочка «В», в которую в свою очередь входит рамочка «А». Это шарлатанство. И вот вам здесь «наука», содержащая «человека», в которого входит «наука», содержащая «человека» — и так далее и тому подобное.

Он уехал из гор близ Бозмена с ящичками, наполненными карточками и множеством тетрадок, исписанных цитатами, а также чувством, что в антропологии он ничего не может сделать.

Вернувшись на равнины однажды вечером он оказался в одном сельском мотеле, и ему нечего было читать. Под руку подвернулся потрепаный журнал «Янки». Он полистал его и наткнулся на небольшую статью Кейти Слейтер Спенс, озаглавленную «В поисках первоапрельского дурака».

В ней говорилось о чудо-ребенке, у которого были самые высокие умственные способности, когда-либо отмеченные у кого-нибудь, но который затем практически ничего не добился в жизни. Там было написано: «Уильям Джеймс Сидис родился 1 апреля 1898 года, в возрасте пяти лет он уже говорил на пяти языках и читал Платона по-гречески. В восемь лет он сдал вступительные экзамены в Гарвард, но его приняли туда лишь три года спустя. И даже тогда он стал самым молодым студентом и закончил университет с отличием в 1914 году в возрасте 16 лет. О нем неоднократно писали в сборнике „Хотите верьте — хотите нет“, а на первой странице „Нью-Йорк Таймс“ он появлялся 19 раз».

Но после окончания Гарварда «чудо-ребенок» стал преследовать свои довольно туманные и вероятнее всего бессмысленные интересы. Пресса, восхищавшаяся им прежде, отвернулась от него. Самая уничижительная статья появилась в журнале «Нью-Йоркер» в 1937 году под названием «Первоапрельский дурак». В ней высмеивалось все, начиная от увлечений Сидиса и кончая его физическими данными. Сидис подал иск за клевету и вторжение в личную жизнь. Хоть он и выиграл тяжбу на небольшую сумму вне суда, обвинение во вторжении в частную жизнь было отвергнуто Верховным Судом США в ставшем знаменательным постановлении. «Статья безжалостна в разборе подробностей личной жизни субъекта, — признал суд, — но Сидис является „общественной фигурой“ и поэтому не может претендовать на защиту от интереса прессы, которая продолжала преследовать его вплоть до самой смерти в 1944 году. В некрологах его называли „удивительным неудачником“ и „сгоревшим гением“, который, несмотря на все свои таланты, ничего значительного в жизни не достиг.

Дэн Махони из г. Ипсвич в штате Массачусетс прочитал что-то о Сидисе в 1976 году и озадачился. Он задался вопросом: «Чем же он в самом деле занимался и о чем думал все это время? Правда, на работе ему платили немного, но ведь Эйнштейн создал свою теорию относительности во время работы в патентном бюро. У меня сложилось ощущение, что Сидис представлял собой нечто большее, чем о нем думало большинство людей».

Последующие десять лет Махони провел в исследовании трудов Сидиса. На одном пыльном чердаке он обнаружил довольно объемистую рукопись под названием «Племена и штаты», в которой Сидис приводит убедительные доказательства того, что политическая система Новой Англии находится под громадным влиянием демократических принципов федерализма индейцев племен пенакок.

На этом предложении Федр чуть ли не впал в шок, а в статье дальше говорилось:

Когда Махони послал другую книгу Сидиса «Одушевленное и неодушевленное» еще одному гению-эксцентрику, Букминстеру Фуллеру, то тот отозвался о ней как о «прекрасной космологической работе», в которой предсказывается существование черных дыр — и это в 1925 году!

Махони раскопал научно-фантастический роман, труды по экономическим и политическим вопросам и 89 еженедельных газетных статей о Бостоне, которые Сидис писал под псевдонимом. «Как это ни удивительно, но мы возможно открыли лишь вершину айсберга, того, что создал Сидис, — пишет Махони. — К примеру, мы нашли лишь одну страницу рукописи под названием „Тропы мира“, а люди, знавшие Сидиса, утверждают, что видели гораздо больше рукописей. Полагаю, что у Сидиса есть в запасе для нас ещё кое-какие сюрпризы».

Федр отложил журнал, у него было такое ощущение, что кто-то бросил камень в окно мотеля. Затем он снова и снова перечитывал статью как в каком-то сне, и содержание её все глубже и глубже осознавалось им. В ту ночь он едва заснул.

Получалось так, что ещё в тридцатые годы Сидис выдвинул точно такой же тезис об индейцах. Он пытался сообщить людям нечто самое важное, что можно сказать об их стране, а они отплатили ему тем, что публично называли его «дураком» и не давали ему возможности опубликовать то, что он написал. И кажется нет никакой возможности выяснить то, что говорил Сидис.

Федр попробовал разыскать Махони, о котором говорилось в статье, но не сумел, вероятнее всего потому, что не приложил к этому достаточно усилий. Он знал, что если даже ему и удастся просмотреть материалы Сидиса, вряд ли он сумеет что-либо сделать с ним. Проблема была не в том, что это неправда. Проблема в том, что это никого не интересует.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE