Гадая самому себе

На чердаке Мэрилина Мэнсона почти полночь.
Это площадка винтовой лестницы, на которой стоит скелет человека семи футов ростом с почерневшими от времени костями. Вместо человеческого черепа у него череп барана. По словам Мэнсона, когда то череп этот служил алтарем в старой сатанистской церкви где то в Британии. Рядом со скелетом протез, искусственная нога, которую после концерта, отстегнув, Мэнсону подарил какой то инвалид. Рядом – парик из кинофильма «Джо Дерт».

Это финал десятилетней работы. Это – новое начало. Альфа и омега человека, который целое десятилетие трудился над тем, чтобы стать самым презираемым, самым страшным исполнителем. Своего рода защитная реакция, помогающая выжить. А может, он стал таким просто от скуки.
Стены вокруг красные. Мэнсон сидит на черном ковре, тасует карты Таро и говорит:
– Очень трудно гадать для самого себя.
Где то, рассказывает он, у него есть скелет семилетнего китайского мальчишки, разобранный на части и запечатанный в пластиковые пакеты.
– Наверное, я смогу сделать из него канделябр, – говорит Мэнсон.
Где то стоит бутылка абсента, который он пьет, несмотря на то, что боится разрушить свой мозг.
Здесь, на чердаке, хранятся его картины и рукопись его новой книги – романа. Мэнсон показывает эскизы новой колоды карт Таро. Почти на каждой карте – его собственное изображение. Мэнсон – Император с протезами вместо ног, сидящий в кресле каталке. Он сжимает в руках винтовку. За его спиной перевернутый, древком вверх, американский флаг. Мэнсон – безголовый Шут, срывающийся вниз с обрыва с зернистым фото Джеки Онассис в розовом костюме на фоне рекламного плаката избирательной кампании Джона Фицджералда Кеннеди.
– Это новая версия карт Таро, – объясняет он. – Я заменил мечи ружьями. Судья взвешивает на весах Библию и человеческий мозг.
Поскольку каждая карта имеет несколько значений, то ей присущ по настоящему магический, ритуальный элемент. Когда тасуешь колоду, то считается, будто передаешь картам свою энергию. Звучит сомнительно. Я этим редко занимаюсь. Мне больше нравится символизм, а не желание довериться предсказаниям.
– Думаю, резонно будет задать вопрос: «А что же дальше?», – говорит он. Затем раскладывает карты и– начинает истолковывать их значение. Было бы более точно сказать: – А какой же мой следующий шаг?
Мэнсон истолковывает первую карту: Иерофант.
– Первая карта, – говорит Мэнсон, глядя на перевернутую вниз головой карту, – символизирует мудрость и предусмотрительность, а то, что я объяснял ее, когда она была перевернута, может означать противоположное – недостаток этих качеств. В каком то отношении я могу оказаться наивным. Эта карта в данный момент – мое прямое влияние.
Гадание на картах Таро происходит после того, как Роуз Макговен вышла из дома на Голливуд Хиллз, в котором они обитают вместе. Она вышла после того, как вместе с Мэнсоном поиграла со своими бостонскими терьерами, Багом и Фестер, и показала ему каталог с костюмами для Хэллоуина, в которые хочет нарядить собак. Роуз говорит о «Бостонском чаепитии» – это когда сотни людей в парке Лос Анджелеса выгуливают своих бостонских терьеров. Они рассказывают, как взяли напрокат синий «кадиллак» 1975 года выпуска – единственный такой, имевшийся в прокатном агентстве, – чтобы съездить на какую то занесенную снегом ферму на Среднем Западе, где они купили двух терьеров для родителей Мэнсона.
Водитель лимузина ждет на улице. Роуз торопится на самолет, ей надо успеть в Канаду, на съемки фильма с режиссером Аланом Альда. На экране установленного на кухне монитора видны изображения сразу с нескольких видеокамер наблюдения; по словам Макговен, Альда выглядит всегда по разному, а еще у него огромный нос. Мэнсон отвечает, что по мере того как мужчины становятся старше, у них продолжают увеличиваться в размерах нос, уши и мошонка. Его мать, медсестра по профессии, рассказывала ему об одном старике, у которого мошонка болталась почти до колен.
Мэнсон и Макговен целуются на прощание.
– Спасибо тебе, – говорит она. – Теперь, когда я буду работать с Аланом Альда, я всегда буду думать про то, какой величины у него мошонка.
Все на том же чердаке Мэнсон объясняет значение второй карты: Правосудие.
– Ее можно отнести к моим суждениям, – говорит он. – Моей способности распознавать, например, друзей или угадывать выгодные коммерческие сделки. В данный момент она говорит, в каком состоянии я пребываю. Я чувствую себя немного наивным или неуверенным з том, что касается дружбы или коммерческих сделок, то есть применительно к определенным отношениям, которые сложились между мной и моей звукозаписывающей компанией. Так что в этом имеется известный смысл.
За день до этого в офисе звукозаписывающей компании на бульваре Санта Моника Мэнсон сидел на черном кожаном диване. На нем были черные кожаные брюки, и всякий раз, когда он менял позу, трение кожи о кожу вызывало звук, похожий на низкое басовитое рычание, удивительным образом напоминающее голос самого Мэнсона.
– В детстве я пытался научиться плавать, но терпеть не мог, когда вода попадала в нос. Я боюсь воды. Не люблю океан. В нем есть нечто бесконечное, что вселяет в меня страх.
Стены темно голубые. Свет в комнате выключен. Мэнсон сидит в этой темно голубой комнате с работающим на всю мощь кондиционером. На нем темные очки. Он пьет «кока колу».
– Похоже, уже стало закономерностью, что я живу в тех местах, которые не для меня. Началось это еще с Флориды, и, возможно, из за этого мне бывает трудно вписаться в местную жизнь. Наверное, я научился находить привлекательность в местах, которые абсолютно не похожи на то, что меня окружает, именно потому, что я терпеть не мог пляжную культуру.
Обычно я просто садился и наблюдал. Когда я впервые оказался во Флориде и еще никого там не знал, то садился и разглядывал людей. Просто слушал их разговоры и наблюдал. Если ты собираешься создать что то такое, что люди будут смотреть и слушать, то сначала надо научиться слушать их самих. В таком деле – это главное.
У себя дома, на чердаке пятиэтажного дома, отпивая красное вино из бокала, Мэнсон объясняет третью карту: Шута.
– Третья карта символизирует мои цели, – поясняет он, и его голос напоминает звук, возникающий при трении кожи о кожу. – Шуту суждено совершить прыжок в пропасть, и это хорошая карта. Она символизирует начало путешествия или большой шаг вперед. Для меня это означает рекламную кампанию моей звукозаписывающей фирмы или предстоящие гастроли.
Я боюсь помещений, в которых полно народу. Я не люблю находиться посреди большой толпы, но чувствую себя вполне комфортно, выступая на сцене перед несколькими тысячами людей. По моему, это правильный способ преодолеть свой страх.
Голос Мэнсона звучит настолько низко и мягко, что порой тонет в шуме работающего кондиционера.
– Может показаться невероятным, но я ужасно застенчив, – признается он. – Смешное качество для эксгибициониста, всегда находящегося в гуще толпы. Но я действительно ужасно застенчив.
Я люблю петь, даже когда остаюсь один. Всякий раз, когда я пою, людей рядом со мной минимальное количество. Когда я записываю песню, то иногда заставляю всех выйти вон.
О гастролях он говорит так:
– Угроза смерти придает жизни осмысленность и привлекательность. Это – главное освобождение от скуки. Быть в самой гуще всего на свете. Я раньше думал: «Я знаю, что собираюсь довести то, что делаю, до крайности, чтобы все поняли, что я собираюсь начать жизнь на дне и сделаться самой презираемой личностью. Я стану воплощением всего того, что вас раздражает, и вы не сможете сказать ничего такого, что бы обидело меня, и не сможете оскорбить меня. Потому что со дна можно только подняться выше». По моему, ужасно приятно осознавать, что никому не удастся меня унизить. Разве что убить. Потому что я – олицетворение всего самого низменного. Я – самое скверное, что только может существовать, и вы никогда не сумеете обвинить меня в том, что я запятнал себя недостойным поступком. Потому что, как я только что сказал, я и без того гадок так, что дальше некуда. У меня словно крылья расправились – такую свободу я ощутил, когда понял, что не нужно переживать по поводу того, что кто то может тебя унизить.
Если кому то не нравится моя музыка, то мне на это наплевать. Действительно наплевать. Если кому то не нравится то, как я выгляжу, если кому то не нравятся мои высказывания, это значит, что я отчасти добился, чего хотел. То есть получаю от людей то, что и хотел.
Мэнсон разъясняет значение четвертой карты: называется она Смерть.
– Четвертая карта – это ваше далекое прошлое, – говорит он. – Карта, которая называется Смерть, символизирует главным образом переход. Отчасти это то, чем вы были раньше, отчасти то, чем являетесь в данный момент. Для меня это имеет особый смысл, если учесть, что в моей жизни за последние десять лет произошли грандиозные изменения.
Сидя в темно синем офисе своей звукозаписывающей компании, он рассказывает:
– Думаю, моя мамочка до известной степени страдает синдромом барона Мюнхгаузена. Он проявляется в тех случаях, когда люди пытаются убедить вас в том, что вы больны, чтобы подольше находиться рядом с вами. Когда я был молод, мать обычно уверяла меня, что у меня аллергия к самым разным вещам, к которым я на самом деле не испытывал никакой аллергии. Она утверждала, что у меня аллергия к яйцам и стиральному порошку и прочей дребедени. В этом отчасти есть что то медицинское, потому что моя мать по профессии медсестра.
Черные расклешенные брюки колыхнулись, закрывая черные башмаки с тупыми носами.
Мэнсон продолжает рассказ:
– Помнится, у меня возникла проблема. Закрылось отверстие уретры, и мне сделали операцию на пенисе, чтобы ее открыть. Это было самое худшее из всего, что может произойти с ребенком. Мне сказали, что, когда начнется пора полового созревания, мне придется снова идти к хирургу и повторить операцию. Я ответил: «Ни за что. Мне плевать, какой струйкой у меня выходит моча. К вам я никогда не вернусь».
Мать Мэнсона до сих пор хранит в пробирке кусочек его крайней плоти.
– Когда я стал старше, у нас с отцом начались нелады. Его часто не бывало дома, и я редко общался с ним, потому что практически никогда не видел. Он все время работал. Я не знал, кем стану, когда вырасту, но, пожалуй, от отца я унаследовал черты трудоголика. Мне исполнилось двадцать, когда отец впервые рассказал о том, что был на вьетнамской войне. После этого он стал рассказывать мне о людях, которых убивал, и о том, как они использовали против вьетнамцев дефолиант «эйджент оранж».
У нас с отцом проблемы с сердцем, какие то там шумы. Я в детстве очень много болел. Три или четыре раза лежал с пневмонией, причем каждый раз в больнице. У меня всегда был недостаточный вес, я был тощий и хилый. У людей просто руки чешутся отлупить такого недоноска.
В соседних комнатах постоянно звонят телефоны. С улицы доносится шум машин, мчащихся по четырехрядному шоссе.
– Когда я писал эту книгу [автобиографию], – рассказывает Мэнсон, – я не задумывался о том, что похож на своего деда. Только когда дописывал последние страницы, меня осенило. В детстве я его воспринимал как какого то монстра, потому что у него в доме хранились женская одежда, искусственные члены и тому подобное, а в конце моей истории я стал еще более омерзительным созданием, чем был мой дед. Кажется, я никому об этом раньше не рассказывал, – говорит Мэнсон, – но в прошлом году я выяснил, что отец и дед не ладили между собой. Мой отец пришел с вьетнамской войны, и его выгнали с работы, сказав, что он задолжал за квартиру. Это действительно какая то темная история, которая мне всегда не нравилась. И отец в прошлом году рассказал, что узнал, будто мой дед – ненастоящий его отец. Для меня это был удар, я отказывался верить своим ушам, но, с другой стороны, это многое объясняло, например, почему дед всегда так плохо относился к нему, почему у них были такие скверные отношения. Жутко даже подумать, что дед мне не родной.
Подозреваю, что символы смерти притягивают меня с такой силой потому, что в детстве я жутко боялся умереть – я вечно болел, а у родных было плохое здоровье, – так что мной очень долго владел страх смерти, причем постоянно. И потом еще был страх дьявола. Страх конца света. Вознесение на небеса – христианский миф, которого, как я недавно выяснил, даже нет в Библии. Всего этого я теперь не боюсь. Теперь я сам стал тем, чего когда то боялся.
На своем чердаке Мзнсои толкует пятую карту: Повешенный.
– Пятая карта объясняет ваше недавнее прошлое, – говорит он. – Она означает недавно произошедшую перемену. В моем случае это значит, что я сосредоточен на себе самом и, возможно, пренебрегаю дружбой и близкими отношениями.
Я родился в шестьдесят девятом, к это был примечательный год. В нем много чего вместилось. Особенно эта пластинка «Holy Wood». Потому что шестьдесят девятый стал концом очень многих вещей. В культуре все так сильно изменилось, и, мне кажется, примечательно, что я родился именно в этом году. Шестидесятые подходили к концу. Хаксли и Кеннеди умерли в один и тот же день. Для меня это стало началом некой схизмы или воротами в будущее. Я стал во всем этом усматривать параллели. Олтамонт был похож на Вудсток 99. Дом, в котором я живу… в нем жили «Роллинги», когда сочиняли песню «Let it bleed». Я отыскал «Cocksacker Blues», давно забытый фильм, который они сняли. Там видно, как они сидят в моей гостиной и сочиняют «Gimme shelter». A «Gimme shelter» была песней, в которой содержится символ трагедии в Олтамонте. Потом были эти убийства, которые совершил Мэнсон и которыми я всегда был одержим еще с детства.
– Мне всегда не давала покоя одна вещь, – объясняет он. – Никсон на суде заявил, что Мэнсон виновен. А все потому, что Никсона самого обвинили в то. м, что на нем лежит ответственность за все то, что происходит в обществе и культуре. То же самое случилось и с Клинтоном, когда тот сказа): «Почему молодежь ведет себя так агрессивно? Это Мэрилин Мэнсон виноват. Кино виновато. Виновата эта игра». А после этого он посылает за океан самолеты бомбить людей. И еще удивляется, почему молодежь берется за бомбы и убивает людей…
Мэнсон приносит свои акварели и мрачные разноцветные портреты кляксы работы Макговен, сделанные в манере тестов Роршаха. Картины он рисует не столько красками, сколько раствором, который получается после того, как прополоскал в воде кисти. На одной из них изображены улыбающиеся головы Эрика Харриса и Дилана Клебольда, насаженные на растопыренные пальцы – символ мира.
– Оказывается, они не были моими поклонниками, – говорит Мэнсон. – Один репортер из Денвера провел свое расследование и выяснил, что я им не нравлюсь, потому что они считают, будто я продался толстосумам. Им по душе более крутой андеграунд. Меня ужас как достало то, как пресса хватается за какую нибудь ерунду, которая потом разрастается как снежный ком. А все потому, что я слишком уязвимая мишень. У меня вид такой, будто я повинен во всех грехах.
Он говорит:
– Меня часто спрашивают: «Что бы вы им сказали, будь у вас возможность поговорить с ними?» И я отвечаю: «Ничего. Я бы их выслушал». В том то и заключается проблема. Никто не слышал того, что они говорили. Если бы вы слышали, то наверняка знали бы, в чем дело.
Странно, принято думать, что музыка – это прежде всего то, что мы слушаем, а по моему, музыка тоже слушает нас и не выносит суждений. В музыке любой ребенок может найти то, с чем он себя идентифицирует. Или любой взрослый. Это таксе место, куда можно отправиться, не боясь, там тебе начнут промывать мозги. Там нет никого, кто бы указывал, во что верить, а во что нет.
Мэнсон объясняет шестую карту: Звезда.
– Зта карта символизирует будущее, – говорит он. – Звезды. Она означает большой успех.
Он рассказывает:
– Я долгое время даже не представлял, что приближается этот момент. Я никогда не заглядывал дальше, потому что всегда считал, что либо уничтожу себя, либо меня кто то убьет. В некотором смысле я одолел мечту. А это страшно – все равно что начать жизнь заново, – но и неплохо, потому что мне именно это и нужно. В течение жизни происходит много незначительных повторных рождений, но теперь мне кажется, будто я родился заново и оказался там, где когда то и начал жить, но уже немного по другому. Я каким то образом возвращаюсь в прежнее время, но уже более знающим, более опытным.
Он говорит:
– Для меня нет ничего необычного в том, чтобы сниматься в кино, но при этом все должно быть так, как я хочу. Мне кажется, я больше подхожу на роль режиссера, а не актера, хотя я люблю играть. Я разговаривал с Ходоровским, тем самым парнем, который снял «Е1 Торо» и «Holy Mountain». Это испанский режиссер, когда то работал с Дали. Он написал сценарий под названием «Able Cain». Фантастическая вещь. Он работал над ней пятнадцать лет и не хотел ею заниматься, но потом позвонил мне, потому что я единственный, с кем он захотел работать. Предлагаемая роль очень не похожа на то, каким я представляюсь людям. Почему меня заинтересовал сценарий? Потому что те, кто предлагал мне сниматься раньше, хотели, чтобы я сыграл как бы версию себя самого, а это мне неинтересно.
Сейчас весна 2001 года, и у Мэнсона скоро выйдет его первый роман. Он называется «Holy Wood» и повествует о его трех первых пластинках. В своем чердаке Мэнсон сидит на полу. Экран ноутбука отбрасывает на него голубой свет. Он вслух зачитывает первую главу. Это волшебная, сюрреалистическая, поэтичная история, напичканная всевозможными подробностями и совершенно не похожая на скучную классическую прозу. Увлекательная, восхитительная вещь, но пока что она строжайше засекречена.
Мэнсон объясняет седьмую карту: Жрица.
– О ней, – говорит он, – я не могу сказать ничего определенного.
Тех, кто приходит взять у Мэнсона интервью, его пресс агент просит не писать о том, что он встает каждый раз, когда в комнату входит женщина. После того как его отец после травмы поясницы получил инвалидность, Мэнсон купил родителям дом в Калифорнии и материально их поддерживает. Останавливаясь в отелях, он записывается у портье под именем «Патрик Бейтмен». Так зовут серийного убийцу из романа Брета Эллиса «Американский психопат».
Мэнсон объясняет восьмую карту: Мир.
– Мир, – говорит он, – в подходящем окружении символизирует окружающий мир или внешние вещи, которые могут вам помешать.
Он говорит:
– В Дублине со мной произошел потрясающий случай. Поскольку место это католическое, то я во время моего европейского турне сделал одну вещь. По моему указанию из телевизоров сложили крест. Телевизоры загораются, и тут появляюсь я – практически голый, за исключением кожаных трусов. Я раскрасился так, что со стороны кажется, будто у меня обуглилась кожа. Я выхожу на сцену. Крест объят огнем. Я вижу, что люди в первых рядах отворачиваются, стараются не смотреть в мою сторону. Вот это да! Это был высший комплимент в мой адрес. Зал был настолько оскорблен – просто невероятно, что кто то способен так оскорбиться, – что люди отвернулись и отказывались смотреть на меня. Сотни людей.
Мэнсон объясняет девятую карту: Башня.
– Башня – нехорошая карта, – говорит он. – Она означает разрушение. Но в этом смысле мне она представляется движением наперекор множеству людей. Если толковать ее в революционном смысле, то действительно произойдет некое разрушение. То, что конечный результат – солнце, означает, что разрушителем буду не я, а другой. Скорее всего именно другие люди попытаются помешать мне.
О написанном им романе Мэнсон говорит так:
– Вся эта история, если взять ее с самого начала, параллельна истории моей жизни, только она рассказана при помощи метафор и символов, которые, как мне казалось, другие люди могли бы извлечь из нее. Она о том, каково быть невинным и наивным, подобно Адаму в раю до грехопадения. «Holy Wood» я использовал как метафору, она понадобилась мне, чтобы изобразить то, что людям представляется идеальным миром, идеалом, к которому мы должны стремиться. То, как мы должны смотреть на мир и как должны действовать в нем. И еще он о том, чтобы желать – всю свою жизнь! – вписаться в этот мир, который не считает тебя своим, который тебя не любит, который на каждом шагу ставит тебе подножки и постоянно бьет, бьет и бьет, и в конце концов ты понимаешь, что ты добился своего, а вокруг тебя те же самые люди, которые старались втоптать тебя в грязь. Поэтому ты автоматически начинаешь ненавидеть всех без исключения людей, тебя окружающих. Ты презираешь их зато, что они насильно сделали тебя частью той игры, в которую тебя незаметно втянули.
Ты каким то непонятным образом меняешь одну тюремную камеру на другую.
Так начинается революция, – говорит он. – Ты – идеалист и веришь в то, что способен изменить мир. А потом обнаруживаешь, что ты не способен ничего изменить, даже самого себя.
Макговен звонит из аэропорта и обещает позвонить снова, когда полет закончится и они приземлятся. Через неделю Мэнсону предстоит поездка в Японию. Через месяц у него всемирное турне, оно начнется в Миннеаполисе. Следующей весной завершится его роман. После этого Мэнсон начнет жизнь заново.
– Порой мне кажется, будто, отодвинув в сторону какой то долговременный проект, я сбросил с плеч не тяжкое бремя, а лишь небольшой груз, – говорит он. – Это дает мне свободу, и я могу отправиться, куда только захочу. Я чувствую себя так же, как и десять лет назад, когда я только что создал свою группу. Я испытываю такой же драйв, и меня посещает такое же вдохновение и прежнее презрение к миру, которое побуждает меня совершить нечто такое, что заставит людей думать.
Единственный страх, который до сих пор не изжит во мне, – это страх лишиться творческого дара, навсегда утратить вдохновение, – признается Мэнсон. – Я могу потерпеть неудачу, что то может не получиться, но я по крайней мере делаю сознательный выбор. Если я чем то занимаюсь, то не потому, что не умею ничего другого.
Мэнсон объясняет десятую карту: Солнце. Два бостонских терьера свернулись калачиком и спят в черном бархатном кресле. Он говорит:
– Это конечный итог – Солнце, которое символизирует счастье и великие свершения: