READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Мемуары придворного карлика, гностика по убеждению

1511 год и далее Perduc eum, Domine, quaesumus, ad novae vitae

В начале этого года на пьяцца перед тем, что осталось от старого собора Святого Петра, и перед тем, что было началом нового, состоялось большое празднество в честь победы, два года назад одержанной над Венецианской республикой участниками договора в Камбре. Вообще-то, Папа Юлий только в 1510 году добился наконец не только свободы торговли и навигации, но и подтверждения прав церкви в этой Республике. Папские войска к тому же снова взяли Ремини и Фаэнца, так что было решено отметить это событие каким-нибудь подобающим (хотя и запоздалым) зрелищем. Было ли оно действительно подобающим или нет – это другой вопрос: Венеция теперь официально была объединена с папством, вместе с Испанией (и вскоре должна была присоединиться Англия), в Священную Лигу против Франции; и Юлий уже взял у герцога Феррарского, бывшего на стороне французов, Модену. Священная Лига поддерживалась (морально, во всяком случае) почти всей римской аристократией, благодаря превосходной дипломатии (суть которой, как и все у Юлия, выражалась словами suaviter in modo, fortiter in re) Папе удалось объединить роды Орсини и Колонна, которые вместе обладали огромным влиянием. Так что общая обстановка была сложной, и не в последнюю очередь из-за череды бессовестных предательств со стороны самого Его Святейшества. Однако римлян никогда особо не волновало, есть ли ultima ratio устроить хорошее развлечение или нет, во всяком случае с тех пор, как толпа писалась от восторга вокруг пропитанной кровью арены.

Представление происходило в мой последний вечер в Риме – я уезжал, так как не мог вынести пребывания в этом городе после ужасной смерти Лауры. Магистр Андреа распустил слуг, запер дом и дал мне значительную сумму денег.

– Иди куда хочешь, Пеппе, – сказал он устало. – А я даже не знаю… но мы скоро увидимся, в этом я уверен. Бог все устроит, когда придет время. Да пребудет всегда с тобой его благословение.

О, я понимал его доводы – я и сам, как я уже говорил, не хотел оставаться в Риме, – но меня немного удивила его подавленность и смирение.

– Я уезжаю утром, – сказал я ему.

– Решил куда? Я помотал головой:

– Наверное, назад во Флоренцию, магистр.

– Тогда я рекомендую тебя кое-кому, одному своему знакомому. Он будет рад принять тебя.

Вот так это было. Я, как и Андреа де Коллини, ничуть не сомневался, что судьба снова сведет нас, но когда и как это произойдет, тогда я даже не догадывался.

Теперь о праздновании победы.

Я шел среди толпы, и мне казалось все это злой иронией, ведь я знал, что многие из этих людей наверняка были и на Кампо-дей-Фьори и насыщали свою стигийскую алчность зрелищем того, как заживо сжигали Лауру. И вот теперь они пришли насладиться представлением другого рода, но то же неосознанное желание, чтобы их развлекали любой ценой, отмечало тупые рожи подонков клеймом Зверя, и печать Каина крупно выделялась на каждом лбу. Я их всех люто ненавидел. Мне хотелось бить кулаками всех подряд, без разбора, я хотел, чтобы они страдали так же, как я страдал от них. Я жаждал причинить боль, и я смутно, неясно чувствовал, что душевная мука, которую в тот момент я переживал, была просто психической гимнастикой, которая должна соответствующим образом вооружить меня и подготовить для того времени (которое точно настанет!), когда я действительно буду причинять боль, неистово и безжалостно.

Предложенное развлечение было замечательно хитроумной tableau vivant, изображающей движение планет. Были воздвигнуты огромные подмостки, на которых находилась большая деревянная scena, покрытая черным бархатом, из-за чего ее почти совсем было не разглядеть на фоне темной массы полуразрушенной, полупостроенной базилики, находящейся позади. Видны же были только несколько отверстий, подсвеченные сзади свечами, в каждом из которых сидел человек, олицетворяющий какую-нибудь планету или звезду. Венерой, например, была умопомрачительно красивая молодая женщина с обнаженной грудью, завернутая ниже пояса в мерцающее серебро. Солнце изображал молодой человек, с ног до головы покрытый золотой краской, со стеклянным шаром в одной руке и скипетром в другой. И так далее, и тому подобное. Должен признать, что все это производило сильное впечатление. Особенно когда «планеты» и «звезды» вдруг начали двигаться! Не знаю, как это сумели сделать, – могу лишь предположить, что было устроено так, что небесные персонажи сидели на подвижных концентрических кольцах, выходящих из отверстий в scena. Венера начала опускаться и исчезла, а солнце поднялось, различные звезды заходили в одни отверстия и появлялись из других. А когда из отверстия слева на самом краю живой картины появилась луна, толпа зааплодировала: на большом белом полумесяце сидела девушка в голубом и серебряном, лоб ее украшала диадема из звезд, а с колен струился каскад серебристой звездной пыли.

За scena работа наверняка была очень тяжелой: надо было крутить огромные шестерни и колеса, приводившие в движение всю конструкцию. Но гул и скрежет механизмов заглушало пение Сикстинского хора, который исполнял мотет Луиджи Феррари во славу Господа, явленную на небесной тверди.

Папа Юлий II наблюдал из своего окна. Я сумел разглядеть хмурое лицо и длинную роскошную бороду этого старика, и на его лице я заметил раздражение. Когда я уже выбирался из толпы на пьяцца, то услышал, как кто-то сказал:

– Это все Леонардо придумал, но самого его здесь нет.

– Почему?

– Терпеть не может находиться в одном городе с маэстро Микеланджело.

Это, подумал я, вполне естественно: Буонарроти и да Винчи одновременно в Риме – это то же самое, что две пчелиные матки в одном улье.

На следующий день рано утром я отправился во Флоренцию.

Тем временем фортуна то улыбалась, то хмурилась человеку, которому вскоре суждено было стать самым влиятельным лицом в моей жизни. Этим человеком был кардинал Джованни де Медичи, будущий Папа Римский Лев X. Первого октября 1511 года, когда я уже прожил некоторое время в доме, принадлежащем «одному знакомому», которому меня рекомендовал магистр Андреа (кто это был, вы вскоре узнаете), Юлий II назначил кардинала де Медичи легатом в Болонье и во всей Романье. Он сделал это не только из-за того, что надо было поскорее создать антифранцузскую Священную Лигу, но и из-за того, что Юлий положил глаз на Флорентийскую республику, которая поддерживала Собор кардиналов-схизматиков в Пизе, а как я уже сказал вам, Собор был создан для того, чтобы ограничить власть Юлия. Только по этой причине Юлий оказал милость высланным Медичи. Однако будущий Папа Лев проявил медлительность в исполнении своих новых военных обязанностей, что совсем не понравилось горячему, пылкому Юлию. Джованни де Медичи проваландался почти полгода и с трудом сумел оправдаться перед Папой-воином, чтобы его не лишили звания. Кроме того, изменчивая судьба снова подвергла его унижению: одиннадцатого апреля 1512 года объединенные силы Испании и папства потерпели жестокое поражение под Равенной, и в этом сражении кардинал де Медичи был взят в плен и увезен в Милан. Бедный Лев! Когда он был в плену, Юлий предоставил ему право отпускать грехи, освобождать от церковного наказания солдат французского войска, взявшего его в плен, так что он оказался в парадоксальном положении: давал духовную помощь своим врагам. Зачем суровым французам валить к нему за отпущением – совершенно не представляю, но они повалили.

Битва под Равенной произошла в Пасхальное воскресенье. Одиннадцатого апреля 1512 года две враждующие силы встретились на берегу Ронко примерно в двух милях от самой Равенны. Французские силы (на самом деле включавшие в себя немцев и итальянцев) под командованием Гастона де Фуа насчитывали примерно двадцать пять тысяч человек, а силы Священной Лиги – двадцать тысяч. Битву начала артиллерия, основную силу которой составляли пушки графа Феррарского, давнего сторонника французов. Процитирую письмо, написанное Джакопо Гиччардини своему брату Франческо, бывшему в то время флорентийским посланником в Испании:

«Было страшно смотреть на то, как ядра пролетали сквозь строй солдат, и в воздух взлетали шлемы (с головами внутри!), руки и ноги. Когда испанцы поняли, что здесь их разносят в куски, они бросились вперед и вступили в рукопашную. Отчаянная битва продолжалась много часов, и устояли только храбрые испанские пехотинцы, оказав упорное сопротивление. Но в конце концов их смяла кавалерия».

Битва бушевала с 8.00 утра до 4.00 вечера, и исход ее решили наконец немцы, с непоколебимой стойкостью сражавшиеся на стороне французского войска. На поле осталось более десяти тысяч трупов, в том числе и труп французского командующего, деятельного Гастона де Фуа. Генералы Фабрицио Колонна и маркиз Пескарский были взяты в плен, вместе с пухлым, задыхающимся, перепутанным кардиналом Джованни де Медичи. Война никогда не была его сильной стороной. Сама Равенна была жестоко разграблена, и ходили слухи о рождении страшных уродов: одна женщина, говорили, родила ребенка с огромным наростом вместо коса, а другая сделалась матерью тройни, сросшейся ступнями.

Известия о поражении дошли до Папы Юлия 14 апреля, и весь Рим был в панике: стали поговаривать, что дух Гастона де Фуа поразит Юлия и возведет на престол Петра нового Папу. Сам Юлий подумывал о бегстве, но в конце концов его воинственный темперамент возобладал, и он отчитал трясущуюся, ропщущую толпу из своего окна, пообещав сложить тиару, если ему не удастся изгнать французов из Италии. Он проклял трусость кардиналов, и теперь они оказались между двух огней, словно между Сциллой и Харибдой: с одной стороны, они боялись французов, а с другой – были в ужасе перед гневом Его Святейшества. Джулио де Медичи, посланный плененным кардиналом Джованни де Медичи в Рим с охранным свидетельством от французов, сообщил Юлию, что потери французов огромны, что новый командующий армией, Ла Паличе, в ссоре с надменным кардиналом Сансеверино и что французы не в состоянии идти на Рим; что победа под Равенной на самом деле была пирровой. Юлий решил нанести ответный удар. Его решимость была основана на том, что ему удалось удивительным образом получить помощь от римской аристократии, в первую очередь от семей Колонна и Орсини.

Пизанский Собор схизматиков, перебравшиеся в Милан, воодушевленный победой французов, заявил теперь, что Юлий должен быть отстранен от всей духовной и мирской администрации и смещен. Однако это сборище недовольных придурков, думающих только о себе, поддерживали все меньше и меньше, и даже король Франции Людовик XII признал, что Собор – всего лишь призрак, который должен был напугать Юлия и которого Юлий ничуть не испугался. Более того, схизматики вынуждены были терпеть унижение, так как видели, как сотни солдат оккупационных войск бросаются на колени перед кардиналом де Медичи и молят об освобождении от церковного наказания, которое они навлекали на себя, ведя войну против верховного понтифика. Сам же верховный понтифик открыл Пятый Латеранский Собор (созванный отчасти как контрмера против Пизанского Собора), что и проделал с большой помпой. Произошло это 3 мая. К этому времени к Священной Лиге присоединилась Англия. И, председательствуя на Латеранском Соборе, Юлий нашел время послать украшенную жемчугом Золотую шапочку кардиналу Шиннеру и его швейцарскому войску, беззаветно преданным Святой Матери Церкви и Папе, и пообещал им свободный проход через папские владения, а также обильный запас продовольствия. В то же время, когда швейцарская армия с Шиннером во главе хлынула в Италию, император Максимилиан, теперь менее заинтересованный в дружбе с Францией, отозвал немецких пехотинцев, сыгравших такую решающую роль в битве под Равенной.

Положение французов было безнадежным. Четырнадцатого июня швейцарским войскам сдалась Павия, а герцогство Миланское, осажденное папской армией, состоящей из венецианцев и испанцев под командованием герцога Урбинского, восстало против своих французских хозяев. Кардиналы-схизматики обнаружили, что положение их невыносимо, и бежали в Асти, оттуда они перебрались в Лион, где их порыв зловонного телогическо-политического ветра наконец затих. Генуя отказалась от союза с французами и избрала Джованни Фрегозо дожем; Римини, Чезена и Равенна вернулись к Папе, и наконец двадцатого июня Оттавиано Сфорца, епископ Лоди, вошел в Милан в качестве наместника Юлия. Людовик XII потерял все, включая город Асти, принадлежавший его семейству. Ликующий кардинал Шиннер написал Юлию из Павии, подробно описав череду чудесных побед, и весь Рим взорвался блеском победных празднеств.

По всему Вечному городу разносились истеричные вопли: Юлий! Юлий! Венецианский посланник писал по этому поводу:

«Никогда ни один император или генерал-победитель не получал таких почестей при въезде в город, какие получил Его Святейшество сегодня. Нам нечего больше теперь просить у Господа Бога, и нам остается только благодарить его за этот триумф».

Кардинал Джованни де Медичи, которого французы, покинув Милан, намеревались взять во Францию, сумел бежать во время переправы через реку По и совершил отнюдь не победный бросок и спрятался в Болонье. Он, без сомнения, скорее ковылял, чем бежал.

В то время как все это происходило, пока Рим быстро переходил от паники к праздничным оргиям, я тихо жил в одиночестве в доме одного отсутствующего чужестранца, обслуживаемый лишь двумя его слугами. Джованни Лаццаро де Маджистрис, известный также под именем Серапика, данным ему из-за его небольшого роста, оказался как раз тем человеком, о котором магистр Андреа говорил, что тот будет рад принять меня. Он являлся управляющим при кардинале Джованни де Медичи и был с ним во время ссылки.

В одиночестве я много размышлял, плакал о бедной Лауре, жалел, что рядом нет Андреа де Коллини, молился об отлетевшей душе Барбары Мондуцци. Кроме того, я много и глубоко размышлял о природе Гностического учения, которому я теперь полностью отдался. Я ни мгновения не сомневался в том, что я действительно отдался этому учению, всецело и без всяких оговорок, весь с потрохами, так как в качестве рабочей философии гностицизм давал мне все необходимое для того, чтобы встречать жизнь лицом к лицу. Ведь Гностическое учение все так хорошо объясняло. О, не знаю, соответствуют ли фантастические имена и титулы, которые мы славили на своих литургиях, каким-либо действительным существам или это просто поэтический прием, удобный способ обозначения сил к властей, знание о которых изначально ultra vires. Тем не менее я знаю, что добро и зло в нашем материальном существовании точно уравновешено и что жизнь на этой планете, отмеченная страданием, болью и скоротечностью, сотворена последним. Я знаю, что тот, кого мы зовем «истинный Отец», абсолютно не принадлежит царству материи, в которой мы заключены, как в тюрьме, и что он непрестанно призывает нас снова подняться к его вечным объятиям, из которых мы пали.

Я знаю, что отречение от соблазна плотского удовольствия – единственно верный путь из этого ада; да, плоть действительно является источником удовольствия, и Создатель сделал ее такой нарочно, чтобы несчастные созданные по его замыслу дети могли бесконечно воспроизводить себя. И пока они бьются в слизи и дерьме, Йалдабаот-Йахве (или как бы он ни звался) стоит над ними и кричит: «Поклоняйтесь мне! Склонитесь предо мной! Почитайте меня! Меня! Меня!» Это он дал мне уродливое тело, я это знаю точно, поскольку просто невозможно представить, чтобы Истинный Отец пожелал бы взвалить на меня такое бремя. Поэтому я как раз сознаю, какие наслаждения может дать плоть, и я их отвергаю, либо воздержанием, либо извращением. Я просто не могу забыть о том, что точно так же, как шепот ночи пронзают стоны и вздохи от сладострастно пульсирующего сплетения рук и ног, каждым утром бесчисленные предсмертные хрипы поют элегию новому дню; что губы, прижатые в пылу страсти к бедру или груди, совсем скоро, сухие как пергамент, задрожат и испустят последний зловонный вздох. Любовников может охватить блаженство, но в следующий раз их охватит черная прямоугольная яма в земле. Я констатирую факты, на этих фактах и основана моя приверженность принципам гностицизма.

(О, я прочитал, что написал только что! Под старость я глупею!)

Благодаря военачальнику Юлию II мое одинокое существование закончилось, так как он объявил войну Флорентийской республике, которая в течение всей кампании против папства поддерживала Францию, и кардинал Джованни де Медичи снова был поставлен во главе папских войск, усиленных испанскими солдатами. Прато был жестоко разграблен, и кардинал де Медичи был не в состоянии умерить зверства испанцев. До смерти запуганные теперь флорентийцы сдались, и в сентябре Медичи снова ступил на родную землю – первым приехал Джулиано, затем кардинал, но раньше их обоих прибыл Серапика.

У меня возникло непередаваемо жуткое ощущение, когда я столкнулся с человеком, явно не карликом, но близким к тому, чтобы им считаться; могу даже сказать, что если бы он не был правильно (и даже красиво) сложен, то вполне мог бы считаться карликом. Он излучал какую-то отрешенную утонченность, которая делала его очень привлекательным. Его темные волосы были длинны, и это удивительным образом подчеркивало безукоризненную перламутровую кожу цвета светлого стеатита. Позднее он рассказывал мне, что омывал каждое утро лицо смесью сливок и спермы мальчиков, но не представляю, откуда он брал последнее, так что я мало этому верю. Думаю, ему просто хотелось, чтобы так думали. Он производил впечатление экзотического растения, роскошного хрупкого цветочка, который нежно лелеют в оранжерейной среде элегантности и изысканности.

– Так, значит, ты и есть Пеппе? – задал он риторический вопрос. – Надеюсь, милый, ты относился к моему дому как к собственному! Я так долго в нем не был, дом наверняка тосковал по жильцу. Слуги хорошо о тебе заботились?

– Очень хорошо. Я просто не знаю, как вас отблагодарить…

– Не нужно никаких благодарностей, милый. Всем друзьям Андреа де Коллини здесь рады.

Мы сели за круглый стол из персикового мрамора на трех бронзовых ножках, в замысловатый узор которых въелась патина. На столе стояли майоликовый кувшин со сладким вином, такие же чашки и блюдо с миндальными dragees.

– Очень их люблю, – объяснил он, вложил одну конфетку в розовый бутон губок и начал звучно сосать. – Это то, что можно назвать моей личной резиденцией. У меня есть также апартаменты с Его Высокопреосвященством.

– Его Высокопреосвященством? – переспросил я, – С каким именно Высокопреосвященством?

– Ну, милый! Конечно же с Джованни де Медичи! Я прибыл раньше него и Джулиано, чтобы все подготовить. Он здесь так долго не был – можешь это представить? Был выслан из города, который практически был рожден его дедом. Здесь творилось просто безумие, ведь так?

– М-да, в городе было неспокойно, – сказал я.

– Неспокойно? Милый, да отцы города просто обосрались! Конечно, никто не хотел, чтобы Его Преосвященство пошел в наступление и захватил город, да еще во главе этих зверей испанцев – ходят слухи, что в Прато насиловали не только женщин, но и мужчин, – так что ему город преподнесли на блюдечке. Ну и правильно, у флорентийцев ведь очень короткая память. В общем, мне надо сделать просто кучу дел до того, как приедут он и Джулиано. От тебя, конечно, потребуется помощь. Его Преосвященство просто абсолютно на меня полагается – он совсем не то, что это старое ракообразное Сансеверино.

– Кардинал Сансеверино? Тот, что прошел через Фламинию, намереваясь сместить Юлия?

– Он. Да. Он обещал мне карьеру, а назначил заведовать псарней. Представляешь? Я просто не мог справиться с этими зловонными зверями – они постоянно ссали мне на ноги. И, милый, какой там шум! Даже заниматься любовью с женщиной (я так полагаю) наверняка не так отвратительно. Насмешники постоянно надо мной издевались, и в конце концов я решил, что с меня хватит. Перейти от одного Высокопреосвященства к другому было довольно просто, и у меня не было причин пожалеть об этом. Джованни просто милашка, и я уверен, что ты преуспеешь в жизни. Здесь во Флоренции он будет настоящей силой – Джулиано будет лишь номинальным правителем.

Он хихикнул и сплел свои ухоженные пальчики.

– Теперь снова будет так весело! – воскликнул он.

Я отпил сладкого вина, затем сказал:

– Откуда ты знаешь Андреа де Коллини?

– Его что, обвинили в колдовстве? – спросил Серапика, начав вдруг раздражаться. – Ничуть бы не удивился. Он всегда выкидывал какие-нибудь штучки, уж это я знаю.

– Он очень дорогой и близкий мне друг, – сказал я быстро.

– Ах да, да, ну конечно, милый. Я не имел в виду ничего плохого! Просто… ну…

– В Риме сожгли за ересь его дочь.

– Именно. Нет дыма без огня, как говорят. О Боже, это не нарочная игра слов. Но, я надеюсь, у Инквизиции ведь ничего нет против Андреа?

– Нет.

– Кроме того, если бы даже и было, у него много влиятельных друзей. Ему нечего бояться Инквизиции.

– Ты не сказал, откуда ты его знаешь, – сказал я. Серапика похлопал длинными темными ресницами.

– Он одолжил мне денег, однажды. Очень много, вообще-то. Понимаешь, кроме того, что я служу у Его Преосвященства, у меня есть еще и собственное дело – я имею в виду финансовое. Андреа де Коллини помог мне начать, он даже рекомендовал меня важным клиентам. Я многим ему обязан. Я уже несколько лет его не видел.

– Он скорбит по дочери.

– Да, могу себе представить. Он вдруг вскочил со стула.

– Но сейчас не время для печали! – пропел он трелью. – Давай веселиться! Во Флоренцию возвращаются Медичи!


Серапика был чрезвычайно кротким человеком, из-за этого, вероятно, кардинал де Медичи и взял его к себе на службу. Насколько я мог выяснить, обязанности у него были неопределенны, но он, кроме всего прочего, вел счетные книги Его Высокопреосвященства. Он явно обладал поистине удивительным даром заставлять цифры сходиться, когда все свидетельствует об обратном. Его «частное финансовое предприятие» заключалось, во-первых, в том, что он проделывал такую же нумерическую тауматургию для других богатых клиентов, а во-вторых, он тайно занимался ростовщичеством. Я не был склонен углубляться в детали ни того, ни другого его занятия, да и зачем мне? Это не мое дело. Кроме того, он сразу проявил ко мне, совершенно незнакомому человеку, такой empressement, за что я очень ему благодарен. В его доме я прямо-таки пользовался правом на узуфрукт: я мог ходить где мне вздумается, пользовался вещами и удобствами, и скоро стало ясно, что он намеревается ввести меня в свой круг общения. Думаю, за этим лежала бескорыстная человеческая доброта – а проще, ему не хотелось, чтобы мне было одиноко. Он ни разу даже не упомянул о моей уродливой внешности; я убежден, что это из-за врожденного такта по отношению к другим, а не из-за чувствительности к своему малому росту. Это не было перенесением своих чувств на меня. Я сознаю всю иронию этого – как вы уже прочли, я начал откровенно ревновать к нему, причем безосновательно, так как если кого-то и можно обвинить в том, что он узурпировал любовь Льва, так это меня. Однако в свое время вы сможете сами об этом судить.

Ни я не интересовался денежными diversions Серапики, ни он не проявлял ни малейшего любопытства относительно моих отношений с Андреа де Коллини. Думаю, он говорил правду, когда сказал, что магистр Андреа однажды одолжил ему денег и рекомендовал его услуги клиентам; и раз уж сейчас зашла об этом речь, я не помню, чтобы Серапика вообще когда-либо говорил неправду. Он ни в чем не был двусмысленным, разве что в косвенных сексуальных намеках и в своих бесстыдных шутках. Он, конечно, любил мужчин – нельзя сказать, что это как-то меня волновало, – и я подозреваю, что в этом состоит другая причина, по которой кардинал де Медичи взял его к себе на службу.

Однажды вечером произошел довольно интересный случай.

Почти весь третий этаж с одной стороны дома Серапики занимала коллекция античной скульптуры. Там было шестнадцать или семнадцать очень хороших и очень дорогих статуй, в основном греческих, и почти все они (раз уж они греческие) изображали обнаженных мужчин в различных атлетических или вычурных позах. Я взял себе в привычку в конце дня (ничего особенного в течение него не сделав) бродить по галерее, тянувшейся по всей длине зала. Так я обнаружил, что неподвижное спокойствие и самообладание статуй вызывало во мне душевный покой, который уменьшал, во всяком случае хоть как-то, внутреннюю тревогу от недавних воспоминаний. Иногда я говорил с ними, шептал все секреты своего маленького сердца в их мраморные уши, веря, что даже если они не слышат меня, то кто-то где-то все-таки слышит.

В тот вечер я брел по галерее немного позже, чем обычно, и свет в помещении уже начал меркнуть. Мои молчаливые неподвижные друзья отбрасывали длинные тени, а их мускулистые конечности, застывшие в спортивных движениях, которые не были начаты и не будут закончены, сплетались в chiaroscuro полумрака и темноты.

Я рассматривал статуи, как вдруг мне почудилось, вернее, я почти был уверен, что краем глаза заметил какое-то легкое, быстрое движение. Я тут же выбросил эту мысль из головы, прекрасно зная, какие шутки может проделывать полумрак. Но вот я снова его увидел, и на этот раз сомнений быть не могло: кто-то или даже что-то шевелилось. Я, конечно, встревожился: может быть, забрался вор?

Или хуже, чем вор? Злоумышленник, поджидающий меня, чтобы захлопнуть ловушку? В голове даже промелькнула мысль, что это может быть эмиссар Томазо делла Кроче. Я наблюдал зачарованно, с ужасом (ведь ужасное всегда зачаровывает), как медленно по параболе начала опускаться рука, как нога начала медленно подниматься с постамента, на котором она, по всем правилам, должна была быть прочно закреплена.

– Кто здесь? Кто это? – воскликнул я, пытаясь не выдать голосом страха.

Тут же последовал ответ:

– Это всего лишь я, милый. Ведь правда, вид у меня просто божественный?

Серапика проворно спрыгнул с пьедестала и стал передо мной, уперши руки в стройные бедра. Он был совершенно гол и весь покрыт каким-то порошком (молотый стеатит, как сказал он мне потом. Вот и объяснение жемчужной бледности кожи, на которую я обратил внимание при первой встрече), а на голову был надет венок из побеленных лавровых листьев.

– Не упрекай меня, милый, – пропел он мелодичной трелью. – Это просто моя небольшая фантазия. Я считаю их своими товарищами по игре.

– Но что ты делаешь? – спросил я.

– Делаю? Да ничего! Я скорее состояние, чем действие. Я просто стою по полчаса на плите и чувствую себя ужасно по-гречески, страшно атлетично и наслаждаюсь такой приятной компанией. А потом, когда становится прохладно, игра заканчивается.

Позднее он дал более подробное eclairissement.

– Вообще-то они принадлежат Его Высокопреосвященству – я бы не смог себе позволить такие превосходные статуи. Не так давно Его Святейшество Юлий II начал собирать собственную коллекцию, а Его Высокопреосвященство не любит, чтобы его превосходили в преданности античности – или, точнее, мужской обнаженной натуре, хотя этим Юлий на самом деле не интересуется. Если только мужская обнаженная натура не размахивает мечом, да и тогда он уделит больше внимание орудию войны, а не тому орудию, что между ног… Не знаю почему, но мне нравится так делать. Полагаю, Пеппе, что благодаря этому я хоть на короткое время могу почувствовать себя кем-то другим – эффектным, восхитительным, неподвластным воздействию времени. Я просто завидую постоянству, понимаешь, может быть, поэтому мне нравится заниматься деньгами, не знаю. Ведь без денег никогда ничего не обходится. Все постоянно пользуются ими, нуждаются в них, не любят быть без них. Деньги переходят из рук в руки, но сами никогда не меняются, если понимаешь, что я имею в виду.

– Да, думаю, понимаю.

– Мы почти все время вынуждены жить с острым чувством непостоянства; можно даже усомниться, есть ли вообще хоть что-то хоть в чем-то немного стабильное. Республики возникают и рушатся, демагоги приходят и уходят, еретики проповедуют ересь и горят на костре, пакты, союзы и лиги формируются и распадаются со страшной быстротой; меняется даже мода, а я, поверь, мой милый, стараюсь никогда не отставать от моды! Иногда от этого прямо голова идет кругом… Ай, ладно, отбрось заботы! Завтра вечером сюда прибудет на обед Его Высокопреосвященство, и могу обещать, мой маленький друг, это будет изрядный вечер!

И следующим утром Его Высокопреосвященство Джованни де Медичи, в сопровождении своего брата Джулиано, вошел в город, и это был странный триумф в сдержанных тонах.


1521

Я только что вернулся с похорон бедного Льва. Что за низкопробное, убогое, недостойное, позорное мероприятие! И конечно, как только было объявлено о его смерти, хлынули насмешки и оскорбления. Просто тошнит при одной мысли о тех былых льстецах, подхалимах и членососах, которые лебезили перед ним, выпрашивая еще несколько дукатов, и которые сейчас судорожно строчат свои мерзкие стишки и распространяют их по городу. Вчера они пели дифирамбы, сегодня – клевещут и лгут. Против Льва были выдвинуты все виды обвинений. Мне, конечно, все равно, но о том, что действительно является правдой – например, о страсти быть отдолбанным хорошо оснащенным молодым человеком, – едва ли упоминают, в то время как обвинений безо всякого основания – например, в том, что рука у него была прижимистая, – сейчас столько, сколько оргазмов в борделе. На деньги Лев был так же скуп, как и на жопу, – то есть совсем не скуп; на самом деле он был расточительно щедр.

В одном желчном пасквиле, который мне довелось прочесть как раз сегодня утром, написано:

«Intravit ut vulpes, vixit ut leo, mortuus est ut canis».

Антонио да Спелло произнес похоронный панегирик, который вряд ли можно было назвать многословным – каким бы ему следовало быть на самом деле, так как в таких случаях они всегда многословны. Лев заслуживал мучительно затянутой витиеватой речи, а получил лишь краткую констатацию неоспоримого факта, что он мертв. В одном месте я даже заметил небольшое suggestio falsi:

«Конечно, Его Святейшество, как хорошо известно, был, в отличие от своего горячего предшественника, склонен к осторожности в международных делах, – говорил старый лис. – И при многих обстоятельствах это – добродетель. Книга притчей Соломоновых восхваляет осторожность, а мы все прекрасно знаем, что Его Святейшество был человеком, почитавшим Святое Писание и крайне не расположенным давать мгновенные ответы на вопросы международного значения».

Ну конечно, правда, что Лев был человеком благоразумным, никогда не принимавшим политических решений поспешно, но намек на то, что он был хронически нерешителен, – совершенная ложь.

Вездесущий Парис де Грассис, папский церемониймейстер (несомненно, репетируя фразу для записи в свой дневник – vademecum), шепнул мне:

– Ipse sermo fuit brevis, compendiosus et accomodatus, правда?

– Иди прочь и оставь меня в покое.

А что касается самих похорон – parturient montes! Я знаю, что бедный Лев был полным человеком, но неужели шестеро крепких носильщиков не могли нести его гроб ровно? В одном месте пути гроб так сильно наклонили к земле, что тело Льва сползло на фут или два; митра с головы свалилась, а папское одеяние задралось так высоко, что показались круглые, пухлые, с ямочками колени. Я чуть не разрыдался, вообще-то я действительно разрыдался, но потом. Папе из великой семьи Медичи, давшему начало золотому веку Афины Паллады, выделили очень бедное место упокоения – всего лишь скромное надгробие над его останками в соборе Святого Петра. Конец Льва очень резко контрастирует с блеском его правления. Правда, конечно, что другие Папы претерпели еще большее унижение – Александра VI Борджиа, например, опухшего и побелевшего от яда и августовской духоты, перетаскивали с места на место, оставляя вонять, пока его управляющие хватали все, что только можно было унести, – но мне-то что до этого? Лев, который сиял при жизни подобно солнцу, не должен был угаснуть подобно коптящему фитилю.

Где блистательное великолепие, свойственное Льву X? Где свет учености, преданность античности, искусствам и культуре, что было его величием и славой? Он ушел из жизни с вздохом таким же зловонным, как и его знаменитый пердеж. Бедный Лев.

Серапику арестовали этим утром и содержат под стражей по обвинению в растрате; глупенький ублюдок, видно, продолжал пользоваться своим талантом финансового крючкотворства, работая и личным казначеем Льва, – но об этом я ничего не знаю, так как я не совал нос в денежные отношения Серапики и Льва. Не знаю, где его содержат, но такой оранжерейный цветок, как Серапика, неизбежно увянет и погибнет, запертый в четырех сырых темных стенах. Можно попытаться узнать, где он, и послать ему коробку миндальных драже, которые он так обожает.


1512

В то утро, когда кардинал Джованни де Медичи вошел во Флоренцию, я получил письмо от Андреа де Коллини. Письмо не было датировано, но его явно доставили из Рима. Я был и удивлен и встревожен: сожжение Лауры стало катастрофой, величайшей трагедией, но оно, казалось, вызвало в магистре не горе, а замешательство. Я не мог этого понять. Также не мог я примирить жалкую бездеятельность, нашедшую на него, со смелостью и силой характера, которые, как мне известно, ему присущи. Я разорвал ленточку и сорвал с письма толстую восковую печать. Вот что я прочел:

Пеппе, мой друг и ученик!
Приветствие от пораженного горем магистра и благословение от единственно истинного Бога.
Я решил, что он должен умереть. Ты знаешь, о ком я говорю. Я уже начинаю находить способы… способы осуществить правосудие… да, правосудие, а не месть! Я приеду и все тебе расскажу. Сейчас меня занимает многое – иногда я почти не могу думать. Но в душе я силен. Это может быть сделано, это должно быть сделано, и это будет сделано!
Молись за меня, Пеппе.
А.

Мое сердце бешено заколотилось: о каких это «способах» он говорит? О способах избавиться от Томазо делла Кроче? Он пишет, что это правосудие, а не месть, но это так неубедительно, потому как в этом письме со мной говорил фанатик, а не судья. Мне никак не хотелось верить, что бездеятельность и замешательство сменились чем-то гораздо более худшим, но все говорило о том, что так оно, похоже, и было. Вот такие мрачные мысли заполняли мою голову, когда я встретил того, кому суждено было стать самым важным человеком в моей жизни.

Когда я впервые увидел Его Высокопреосвященство кардинала Джованни де Медичи, он не произвел на меня большого впечатления: «Ну и жирный!» – подумал я. И конечно, прилагательное «жирный» вызвало в памяти другие оскорбительные предикаты, такие как самопотворствующий, бездеятельный, жадный, упрямый; на самом деле ни одно из этих определений к нему не подходило. То же самое, полагаю, происходит и тогда, когда люди видят карлика вроде меня: если ты карлик, то, значит, ты также и глупый, невежественный, злой и хитрый извращенец.

Серапика устроил то, что он называл «римским вечером». Это означало, что мы лежали на чем-то вроде триклиния, подперев голову одной рукой, и за едой тянулись через весь стол, на манер древних. Для меня это, естественно, было немного трудновато, так что я ел меньше, чем хотел. Мы были нелепо наряжены в тоги с пурпурной каймой, а на головах у нас были надеты золотые лавровые венки. Мой венок все время сползал. Слуги были одеты как рабы – то есть почти раздеты. Одна довольно неуклюжая женщина средних лет все стреляла в Серапику убийственными взглядами, явно злая на него за то, что он поставил ее в унизительное положение, не подобающее ее статусу в хозяйстве.

Его Высокопреосвященство отхлебнул фалернского вина из кубка дымчатого стекла, глаза его прослезились, он чувственно причмокнул пухлыми губами и промокнул их салфеткой. Под тогой живот его казался огромным, он шевелился, словно некое живое существо, каждый раз, как Его Высокопреосвященство менял положение, устраиваясь поудобнее.

– Серапика говорит, что ты уже довольно давно живешь в его доме, – сказал он мне, измеряя меня (в чисто фигуральном смысле) своим проницательным взглядом.

– Да, я благодарен ему за гостеприимство, – ответил я.

– Хм… Нас ведь здесь некоторое время не было.

– Да, Ваше Преосвященство. Я рад тому, что нога семьи Медичи снова прочно утвердилась на родной им земле.

– Мой милый, – перебил Серапика, – зачем так помпезно?

– Комплимент принят, – сказал кардинал де Медичи. – Что мы такое едим, Серапика? Что-то не разберу.

Помещение освещали лишь несколько масляных ламп в форме рыб (в интересах исторической точности, конечно) и подвесной светильник, к тому же зрение у Льва было не особенно хорошим.

– Красную барабульку, – ответил Серапика, – под вишневым соусом. Вам не нравится?

– Очень вкусно. Просто было интересно, что это. Это то, что ели наши предки?

– Они ее очень любили, Ваше Высокопреосвященство. Этим вечером все настоящее.

Губы Льва тронула улыбка.

– Не совсем, – сказал он.

– Да?

– В древности рабы были бы совсем голыми.

Серапика приподнялся на локте, широко раскрыв глаза.

– В самом деле, Ваше Высокопреосвященство?

– Точно, уверяю тебя.

Некоторое время бушевала немая битва воль между Серапикой и той служанкой: было ясно, что если, даже в интересах исторической точности, ее попросят снять одеяние рабыни – и без того скудное, – то это будет, по ее мнению, означать прекращение договора между работником и работодателем, который и так уже был под угрозой расторжения. Она всем своим видом просто провоцировала его попробовать отдать такое распоряжение, причем оба они понимали, что это распоряжение будет последним.

Наконец Серапика покачал головой.

– Ну, – пробормотал он, – надо же где-то провести границу. Еще вина!

Мне показалось, что он был уже довольно пьян. Кардинал де Медичи вдруг спросил меня:

– Ну, а что, Пеппе, ты думаешь о политических устремлениях Папы?

– Почти все, к чему он стремится, уже достигнуто, – ответил я уклончиво.

– Но все-таки, что ты о них думаешь? Каково твое мнение о международной политике Его Святейшества?

– Мне кажется, – сказал я, – что устремления Папы принадлежат ему точно так же, как и его борода. И его борода, и его устремления производят одинаково сильное впечатление. Без того и без другого он не был бы Юлием. Они служат увеличению его персоны и его высокого положения.

Его Высокопреосвященство от восторга захлопал в ладоши.

– Браво! – воскликнул он. – Прекрасная аналогия! Мне она нравится, Пеппе. И ты мне нравишься. У меня есть все причины быть благодарным Юлию, хотя все его замыслы превратить меня в такого же воина, как и он сам, не удались.

– Этот замысел, может быть, и не удался, – сказал я, – но только не те замыслы, которые он доверил вам. Это очевидно, что хотя по природе вы и не обладаете военным складом ума, у вас значительный талант для этой работы. У Его Святейшества и Вашего Высокопреосвященства совершенно различные характеры, каждый из вас обладает своими умениями и способностями, жизненно необходимыми Церкви. Разве древний манускрипт менее значим, чем кираса? Совсем нет! Он выполняет другую функцию и служит иной цели, и должен быть тем, что он есть, и ничем другим. Кроме того, я считаю, что манускрипт намного интереснее, но это уже дело вкуса.

Джованни де Медичи раскрыл рот от удивления и радости.

– Ты полностью меня понимаешь! – воскликнул он, и его дряблые щеки затряслись от силы чувства. – Жаль, что я сам не мог это так выразить! Жаль, что я так не сказал Юлию. Пеппе, я восхищаюсь тобой. Я благодарю тебя.

Я скромно потупил взгляд.

– Юлий, конечно, себя истощил, – продолжал Его Высокопреосвященство. – Даже такой здоровенный великан, как он, не может вечно сохранять физическую силу. Кроме того, эти политические устремления (и удачи!), которые, как ты правильно заметил, Пеппе, производят такое же огромное впечатление, как и его борода, причиняют ему постоянное беспокойство. Его твердой правой рукой были испанцы, так же как его сжатым кулаком были швейцарцы, но сейчас, я думаю, Его Святейшество боится могущества Испании, и это заставляет его поддерживать дружественные отношения с императором. Действительно, поддержка императора необходима, если хочешь, чтобы Латеранский Собор проходил гладко и Франция была изолирована.

– Я присутствовал, когда вступал в Рим советник императора…

– Маттеус Ланг? – проворковал Серапика. – Говорят, он просто ошеломителен. Он правда такой?

– Он действительно ведет себя с заметной надменностью, – ответил кардинал. – Очень помпезный малый, вел себя так, будто император – это он.

– Нет, милый, какая у него внешность? Он на самом деле ужасно красив?

– У него та скупая, бледная северная красота. У него длинные светлые волосы, хорошо сложенное тело…

– Ах! – вздохнул Серапика.

– …и черты его лица очень приятны. Юлий, конечно, просто сгорал от нетерпения встретиться с ним, поскольку столь многое зависело от установления сердечных отношений. Свою первую ночь в Риме Ланг провел в Ватикане. Он несколько часов говорил с Юлием. Его въезд в город был триумфальным! Их Высокопреосвященства Бакоч и Гроссо встретились с ним у подножия Монте-Марио (других членов Священной Коллегии отпугнул такой грандиозный прием), а у Понте-Молле юного красавца приветствовал сам сенатор Рима. Улицы были запружены толпой, я тебе говорю!

– Люди пришли посмотреть на его лицо, – мечтательно произнес Серапика.

– Чушь. Они лизали жопу по приказу Юлия. Сан-Анджело сотрясался до самого фундамента от грома пушечного салюта. Его Святейшество был намерен заключить тесный союз с императором Максимилианом, что, как нам известно, ему удалось. Это будет смертельным ударом для Собора схизматиков – он уже и так умирает.

– А как насчет Венеции? – спросил Серапика, черпая вино.

– Венеция – увы, – сказал Его Высокопреосвященство. – Юлий обещал поддержать Максимилиана в борьбе с республикой оружием мирским и духовным, если она не откажется от Вероны и Виченцы и не заплатит имперскую дань. Ланга произвели в кардиналы – этого все ожидали. Во всяком случае, Латеранский Собор в безопасности.

– Не значит ли это, – сказал я, – что Юлий – не просто хитрый политик? Что на самом деле он заинтересован в реформе Церкви?

– Чепуха! – воскликнул Серапика. – Латеранский Собор был созван просто в противовес Пизанскому, все это знают. Юлию так необходимо заручиться поддержкой императора потому, что он боится силы Франции. Он просто ненавидит Францию.

– Не согласен, – сказал кардинал де Медичи. – Конечно, Юлий очень не любит французов, но у него ведь есть все причины их не любить, так же как он не любил семью Борджиа. Но Латеран – это не просто тактический ход против Пизы – нет.

Папа хочет, чтобы его считали реформатором. Он не успокоится, пока схизматики не будут полностью уничтожены, но Латеран это все-таки действительно Собор. Не забывай об этом. Не знаю, доживет ли Папа сам до их конца – Юлий сейчас болен, и у него, кажется, особенная предрасположенность к лихорадкам, что значительно ослабило даже его железный организм. Парис де Грассис сообщает мне, что Папа не собирается больше сам совершать богослужений.

– Все равно, – вставил свои слова Серапика, – он ведь присутствовал на процессии в Великую Страстную пятницу?

– Да, и поплатился за это новым приступом лихорадки. Эти дни он кажется очень беспокойным, постоянно переезжает из одной резиденции в другую, словно что-то его преследует. И уж это никак не призрак неудач.

– Тому, кто придет на смену Юлию, – сказал я, – трудно будет сравниться с ним.

– О, – проговорил Его Высокопреосвященство, поежившись, – не надо об этом.

Серапика, ничуть не ревнуя кардинала де Медичи, из-за расположения, только что проявленного кардиналом ко мне (Серапике, скорее всего, просто надоел разговор о могучем Юлии), вскочил с триклиния:

– Представление! – звонко объявил он заплетающимся языком. – Я приготовил для нас особенное представление.

– Какое представление? – спросил Его Высокопреосвященство.

– На самом деле, мои милые, – продолжал Сера-пика, – это что-то вроде trouvaille, должен признаться. Ничего подобного я раньше не видел, и я уверен, что вы будете от этого представления просто в восторге. Это воплощенная в жизнь легенда. Это скандально и потрясающе, это самый последний крик моды.

– Да что же это? – спросил кардинал де Медичи, повысив от нетерпения голос.

– Это что-то вроде демонстрации урода, – сказал Серапика, – трагедия природы.

В это мгновение я был убежден, что мое сердце проскользнуло между ребер грудной клетки и упало в самую глубь живота, где отчаянно затрепыхалось.

– Да?

– Да, мои милые.

Он шепнул что-то одному из слуг, и тот немедленно вышел из комнаты.

– Не беспокойтесь, – сказал Серапика, – я не сделал ему никакого неприличного предложения – он просто пошел позвать их. Я обнаружил, что тут кочует целый караван уродов. Они, кажется, дают представления по всей Италии, и они просто восхитительны. Я договорился с владельцем каравана, и он позволил им прийти сюда и дать закрытое представление. Ну, давайте, милые, усаживайтесь поудобнее и приготовьтесь смотреть настоящее представление!

Я молился, надеялся и загадывал. Я говорил себе, что это не так, что этого просто не может быть. Я закрыл глаза и притворился, что это не так. Но, увы, – каждая частичка моего существа прекрасно знала, что это все-таки так. И я был прав.

Нино ничуть не изменился, он даже нисколько не постарел, хотя подо всей этой дополнительной шерстью, нелепыми перчатками и сапогами с когтями он просто должен был остаться таким же, каким я его запомнил. На золотой цепи, которую он сжимал в своем обезьяньем кулаке, был разукрашенный ошейник, а в ошейнике была шея, принадлежащая человеку, которого я никогда не видел. Слезящиеся глаза кардинала выпучились от удивления, чувственные губы приоткрылись, складки жира залоснились от пота, его многочисленные подбородки задрожали.

Нино перестал рычать, как только увидел меня; было бы очень странно, если бы он тотчас меня не узнал. И, узнав меня, он был явно изумлен.

– Начинайте! Начинайте! – закричал Серапика. Все время, пока его придурок трепался, Нино не сводил с меня взгляд, даже когда он вытянул лапу и сделал вид, что пытается схватить Джованни де Медичи (который, взвизгнув от ужаса, забился в угол триклиния), он все смотрел на меня. Вообще-то болтовня никак не могла сравниться с моей, хотя и Его Преосвященство, и Серапика были заворожены. В той болтовне не было finesse (это слово всегда было моим любимым), не было отточенности, не было стиля. Новый напарник Нино говорил подавленным голосом, неохотно, и я не мог определить, было ли это попыткой подчеркнуть трагичность своего положения и, таким образом, являлось частью актерской игры, или же он был и вправду подавлен и ему стыдно участвовать в этом представлении. Но вот действие подошло к своему апофеозу.

– Да, благородные господа, я – раб всех его грязных желаний. Я должен делать ему такое, о чем богобоязненный христианин даже не смеет подумать. Мерзость…

Мерзость? Мерзость?! И где же дрожь в этой диатрибе? Где же ее frisson, тайное шевеление темной страсти во вздымающейся груди, между пропотевших бедер? Этот идиот портил все представление, и я не мог больше вытерпеть. Я вскочил с триклиния, расстегнул ошейник и надел его на себя. Я увидел, что Нино просиял от счастья, он начал рычать, бормотать и жестикулировать всерьез. Снова в старом составе, снова в одной упряжке!

– О да, мои добрые благородные господа! – воскликнул я. Кардинал де Медичи от удивления просто осел и сделался огромной подрагивающей кучей, тога задралась до пояса, глаза вытаращились. Серапика просто восторженно парил в воздухе от такого неожиданного поворота событий и, в значительной мере, от воздействия вина.

– Да, вот моя трагедия! Посмотрите на него, на этого косматого зловонного зверя! Ибо его внешность есть свидетельство внутреннего разложения! Вы можете себе представить, какие похабные фантазии рождает его воспаленный ум? Их низость, их постыдность, глубину их извращенности? Нет, не можете! А чудо, господа, чудо в том, что у него действительно есть ум! Он думает, размышляет и рассуждает так же, как и мы, и в этом самое ужасное извращение естества – самое неестественное, я должен сказать. Да, этот зверь знает! Он знает, как придать рациональную форму слепым, немым влечениям, поднимающимся из его чресел, проникающим в его черное сердце и накапливающимся в его хитром, изворотливом рассудке! Он не умеет говорить, не умеет выражать понятия словами. Поэтому он не может рассказать нам о целях своих желаний, но, увы, он знает, что это за желания! Поэтому не им владеют желания, как у тупого животного, а он манипулирует ими, членораздельно их выражает в своем сознании и тем самым усиливает их мерзкую сладость, повышает низменное наслаждение. Теперь они – детища не только его извращенной природы, но и его способности формировать понятия. И я, несчастный убогий человек, должен служить этим желаниям!

– Да, господа, я несчастный раб его страсти к плотскому наслаждению, самого глубокого и темного из его смутных желаний, – а они воистину неутолимы! Посмотрите ему в глаза! Вы видите эти желания? Вы чувствуете, как их жар сочится из всех его зловонных пор? Не порицайте меня, а пожалейте. Не применяйте ко мне свои христианские представления о порядочности и нормы морали цивилизованного человека, так как их нельзя применять к такому человеку, как я, жертве трагедии. Нет, господа, посочувствуйте, ибо я опустился на самый низ мерзости. Глядите! Глядите, аппетит зверя начинает шевелиться. И я снова опозорен, унижен, обесчещен тем, что должен сейчас делать!

Инстинктивно превосходно чувствуя время, Нино понял, что сейчас самый подходящий момент, схватил меня за плечи и издал громкий рев. Я услышал, как вскрикнул кардинал де Медичи, и увидел, как он закрыл лицо ладонями. Серапика сидел, развалясь на триклинии, и глазел, разинув рот, словно человек из вульгарной толпы, которая каждый вечер набивалась в наш шатер, да и действительно, в чем разница? Похоть всех уравнивает.

Нино развернул меня к себе и уткнул меня лицом в свой пах. Это, я знал, будет самым лучшим нашим представлением, и, закрыв глаза, я принялся энергично исполнять свою работу. Нино явно получал огромное наслаждение, он запрокидывал голову и ревел, вскидывал волосатые руки и сжимал и разжимал когтистые пальцы. Он сладострастно вращал бедрами.

– Пожалейте меня, пожалейте меня, господа! – воскликнул я.

Вдруг Нино нагнулся и прошептал мне на ухо:

– Отойди, друг, я сейчас спущу… ох!.. Он издал громкий крик, тело конвульсивно задергалось, сверкающей дугой вырвался поток спермы и крупными каплями упал на колышущуюся массу Его Высокопреосвященства кардинала Джованни де Медичи.

– Вот это да, милый! Никогда бы не подумал, что ты так умеешь, – сказал, переводя дыхание, Серапика. – Но как?.. Я хочу сказать…

– Это было восхитительное представление, – сказал Джованни де Медичи, явно еще не придя в себя. – Не совсем, правда, для смешанной аудитории.

– Да, Ваше Высокопреосвященство, – сказал я.

Нино ничем не проявил того, что меня знает, и взглядами и жестами он дал понять, что так и надо. Когда мы все по очереди брали его за руку и благодарили за представление, я удержал ее немного дольше, чем другие, и нежно пожал. Я знал, что он меня понял. Я также намекнул Серапике, чтобы он заплатил Нино и придурку немного больше той суммы, о которой он договорился с маэстро Антонио – или «владельцем каравана», как я его назвал.

– С удовольствием, – ответил Серапика щедро и позвал одного из слуг.

Он каждому дал по двадцать дукатов.

– Передайте своему хозяину благодарность от Его Высокопреосвященства и от меня.

– Скажите ему, – добавил я, – что Его Высокопреосвященство ожидает, что о таких одаренных актерах, как вы, будут хорошо заботиться.

– В таверне Марко Салетти… завтра вечером, Пеппе. Нас купил твой любимый магистр – всех троих! Не забудь, таверна Марко. Приходи!

Затем он ушел.

– Я просто знал, что должно было быть дальше, – сказал я Серапике, потому что он настаивал на объяснении.

– Да, но откуда ты знал, что должно было быть дальше?

Я дал ему время самому прийти к очевидному заключению, что он довольно быстро и сделал.

– О-о-о! – воскликнул он. – Маленький обманщик! Плутишка!

– Что такое, что такое? – спросил кардинал де Медичи.

– Разве не ясно, Ваше Преосвященство? Пеппе, как и я, уже видел это представление.

Я прижал к губам палец.

– У всех у нас есть свои маленькие секреты, – сказал я.

Тем вечером Его Высокопреосвященство предложил мне поступить к нему на службу младшим управляющим. Я без колебаний согласился.

Было ясно, что кардинал де Медичи просто влюбился в меня; в то время как Серапика занимался его счетами и своими частными предприятиями, я всюду ходил за Его Высокопреосвященством, словно талисман. Я смешил его своими risque шутками (которые, кажется, ему нравились чуть больше, чем откровенно сладострастные женственные речи Серапики), повышал его престиж на роскошных банкетах и оказывал ему сотню других услуг, благодаря которым он мог изображать великого государственного деятеля и церковного иерарха. Он стал считать мои советы неоценимыми, хотя в основном они вытекали из простой житейской мудрости – не то чтобы Его Преосвященство испытывал в ней недостаток, отнюдь! – но это избавляло его от неудобства самому решать проблемы.

Я уже находился на службе у кардинала Джованни де Медичи, когда познакомился с Леонардо да Винчи, который по пути во Францию остановился ненадолго в нашем городе. Потом я узнал, что Леонардо вообще всюду «останавливается ненадолго», потому что очень боится столкнуться с Микеланджело. Но как бы то ни было, с Флоренцией Леонардо многое связывало, ведь его отец был городским нотариусом, и в молодости он сам учился несколько лет у Андреа дель Верроккьо. В последнее время Maestro сделался бродягой; из всех городов он больше всего, конечно, любил Милан, но с тех пор, как французы заняли его в 1499 году, он там ни разу подолгу не жил.

Леонардо да Винчи мне совсем не понравился. Когда я впервые увидел его, он был стариком, лет под шестьдесят, высоким и сутулым, с гривой грязных седых волос и длинной неухоженной бородой, воняющей старой блевотой. Вся его одежда была заляпана засохшими кусочками полуразжеванной пищи, во всяком случае тогда мне эти кусочки показались пищей – другого я не мог вообразить. На самом деле, не считая запаха старой блевотины, от него вообще пахло очень неприятно; тогда я не мог определить, что это за запах, но когда-то Лаура говорила мне, что на востоке Индии растет очень аппетитный плод под названием дуриан, который воняет так, что приходится есть его, зажав нос, – запах похож на смесь человеческого пота с навозом. Подумав, я пришел к заключению, что именно так и пахло от Леонардо да Винчи, только вид его был далеко не аппетитным. На самом деле он приобрел этот мерзкий запах в результате своих «экспериментов» с разлагающимися трупами.

Голос его был удивительно высоким и резким; он напоминал мне скрежет ржавой проволоки – раздражающий, дребезжащий, скрипучий. У него также была склонность к элизии.

– Я р’шил пр’вести остаток своей несчастной жизни во Франции. Клим’т там б’льше подходит моему орг’низму.

Его Высокопреосвященство, конечно, надеялся убедить старика принять заказ, но Леонардо и слышать не хотел об этом.

– Все дело во времени, Ваше В’сокопр’священство, – сказал он. – Голова моя з’нята другими проектами. Как В’шему В’сокопр’освяществу, без с’мнения, известно, я пр’жде всего ученый. Я – ‘кспериментатор. Сейчас я работаю над новым в’риантом своей летательной м’шины – я пр’сто уверен, что она будет работать! Ч’ловек все-таки может уп’добиться птицам небесным! Надо только все т’чно рассч’тать…

– Но, маэстро, – проскулил кардинал, – а как же искусство? Как же оно? Ваша «Тайная вечеря» в столовой монастыря в Милане – это же неподражаемый шедевр!

– Ваше В’сокопр’освященство очень добры. Но моя летательная м’шина…

Военные машины, которые он тоже изобретал, Леонардо не обсуждал с таким же энтузиазмом. Что же касается его «опытов»… если откровенно, то я считал, что он, скорее всего, дьяволист. Какой неприятный, вонючий старик!

Позднее, когда мы сидели и лакомились biscottini, Леонард сказал мне немного лукаво:

– Ты должен пр’ти туда, где я сейчас живу, и пс’мотреть, что я делаю, Пеппе. Думаю, т’бе будет инт’ресно.

– Да?

– Пр’ходи сегодня вечером. Не откажи старику в такой маленькой пр’сьбе!

– Как пожелаете! – сказал я.

Он с хрустом откусил кусок печенья своими гнилыми пеньками и улыбнулся.

Там, где он жил, воняло еще сильнее, чем он сам, – лишь небу известно, как хозяйка сдаваемых комнат заставляла себя мириться с этим. Помещение было мрачным и в полном беспорядке: рукописи, книги, плошки и чаши со странными жидкостями, котел для кипячения, свечные огарки, очень необычные инструменты, вид которых позволял предположить, что они не созданы ни для чего хорошего, горшочки с измельченным пигментом, письменные принадлежности, невынесенный ночной горшок, все еще полный экскрементов, и тому подобное. Как он только может жить среди такого бардака? Здесь как в стигийской конюшне. И всюду, просто всюду беспорядочно разбросаны рисунки – десятки и десятки рисунков.

– Не хочешь ли п’дкрепиться, Пеппе? – сказал он.

– Нет, спасибо!

– Но я н’стаиваю!

Он выкопал из-под хлама два небольших бокала из дымчатого стекла и налил в них прозрачной, цвета гуммигута, жидкости из керамической аптечной банки, стоявшей на полу рядом с его засаленным матрасом.

– Что это? – спросил я.

– Попробуй и скажи, понравилось или нет?

– Хорошо, но все-таки что это?

– Я научился это приг’товлять, к’гда п’тешествовал. Это очень п’пулярно в Аравии, как я слыш’л. Выпей, Пеппе!

Он протянул мне один из бокалов. Я понюхал, затем осторожно хлебнул. Действительно, было довольно приятно – похоже на ликер, приготовленный из какого-нибудь нежного плода – ну, скажем – земляники.

– Правда, х’рошо?

– Неплохо, – сказал я. – Из чего именно это сделано?

– Ага! Н’зовем это моей маленькой тайной.

– Как вам угодно, – сказал я, пожимая плечами, – Мне неважно, как вы это назовете. Вообще-то я думал, что сынам Пророка запрещены опьяняющие напитки – разве их Писание их не запрещает?

Старик неприятно улыбнулся.

– Библия запрещает пр’любодеяние, – сказал он, – а люди все равно его творят.

Вдруг неожиданно он сунул костлявую руку в котел и двумя пальцами выудил что-то оттуда. Оно было круглое, как шарик.

– Что это? – спросил я, заинтригованный.

– Ч’ловеческий глаз.

– Что?!

– Ч’ловеческий глаз. Я взял его у одного… ‘кземп-ляра… который мне случайно попался. Кипячение необходимо, если хочешь ‘сследовать его внутренность. Вот, смотри… вот так…

Он взял тонкий, очень острый на вид нож и, положив глаз на ладонь левой руки, четко и аккуратно разрезал его, обнажив затвердевшую внутриглазную жидкость.

– Смотри! – прошипел он. На его морщинистом лице рептилии было выражение полной погруженности в свои мысли. – Видишь прожилки нервов, пигментированный слой радужной оболочки… да, вот! Этот пустячный, р’змером с орех кусок человеческой плоти – ничто! – однако он творит чудеса, он абсолютная тайна. Вот я его держу в руке, но не знаю, как он работает. Я словно ребенок, глядящий на сложную мат’матическую форм’лу, – передо мной все необходимые данные для р’шения, а решить я не могу.

Леонардо уже довел себя до лихорадочного возбуждения, его руки затряслись, а узловатые пальцы слишком сильно сдавили вареное глазное яблоко, и обе его половинки, соединенные тонким жгутиком, с гадким чмоком вдруг лопнули, выстрелив вверх, и желеобразные капли осели по всему переду камзола Леонардо, присоединившись к остальному засохшему дерьму.

– Ой, – сказал он.

Меня просто мутило. Он с дрожью в голосе продолжал:

– О, Пеппе, ‘ксперименты – это моя истинная любовь! Вот этот человеческий глаз, например: если бы ч’ловек мог открыть точную пр’роду того, как он действует, и смог бы построить подобную м’шину… да зачем тогда вообще будут нужны такие мазилы, как я? Художники вымерли бы, и первыми вымерли бы портретисты. Разве захочет кто-нибудь, чтобы его образ передавали маслом и пигментом, когда это можно будет сделать чистым светом? Зачем рисковать? Ведь нос может оказаться слишком большим, рот слишком ехидным, подбородок не слишком правильным, при том, что можно получить и более совершенное изображение? Я просто мечтаю о такой м’шине, Пеппе, – да, мечтаю о ней! Как-то, каким-то образом, который п’ка за пр’делами нашего понимания, это наверняка возможно. М’шина, пишущая картины светом! Я даже придумал ей имя: – «связывающая свет», чудесное из’бретение, улавливающее и использующее свет.

В заключение своего фантастического опуса он вздохнул, глубоко и протяжно.

– Да, да, – тихо пробормотал он, – это наверняка возможно.

– Это мечта, – ответил я. – Человек не может надеяться подражать…

Леонардо пристально посмотрел на меня, вдруг насторожившись. Я чуть не сказал «Сатане», так как, будучи гностиком, я считаю, что материальную форму создал Сатана, дух зла, но я вовремя спохватился и сказал:

– …подражать делу рук Творца.

– Пеппе, я хочу тебя попросить об одной услуге.

Я начал чувствовать себя очень неудобно: он вполне мог сказать: «Не дашь мне один свой глаз? У меня кончаются». Этого он не попросил, но он сказал фразу, приведшую меня в не меньшее замешательство.

– Я хочу твое тело, Пеппе.

– Вы хотите сказать, для секса? – еле выдавил я из себя.

Леонардо поморщился:

– Конечно, нет! Для… ну, для моих целей.

– Хотите сказать, для экспериментов?

– Да, да, для этого. Ведь у т’бя очень необычное тело…

– Я прекрасно об этом знаю.

– Меня интересуют возможности.

– Что за возможности?

Он склонился вперед, придвинул свое морщинистое лицо вплотную к моему и, дыша на меня блевотиной, произнес почти что сладострастным тоном:

– ’ткрытие! В’зможность сделать ‘ткрытие! Найти то, что придает тебе такую форму, какие уродства скрыты внутри, какие темные флюиды закрались в твои обезображенные внутренние органы…

Я почувствовал себя оскорбленным, к тому же меня начинало тошнить.

– Какое постороннее давление и какой природы скрутило, смяло и скрючило… Скрючило?

– Вам, возможно, придется долго ждать, – поспешил я перебить его. – Ведь вы все-таки уже старик…

– Такие, как ты, долго не живут, – сказал он с обескураживающей откровенностью. – Можно составить документ, если хочешь… Заплачу я тебе, конечно, сейчас…

– Эти деньги мне не нужны, спасибо.

– …а когда твой час настанет, у меня будут твои останки…

– Нет, маэстро. Это предложение меня не прельщает.

– Но ведь ‘ксперименты могут дать так много! – страдальчески вскрикнул он, отчего меня просто замутило, ведь страдание было неподдельным.

– В пизду твои эксперименты! – закричал я на него, уже разозлившись. – Я не какое-нибудь там гигантское глазное яблоко, которое можно прокипятить и превратить в желе!

Леонардо откинулся на спинку стула, руками показывая, чтобы я успокоился.

– Я думал, ты будешь рад, – сказал он. – А тебе это явно не понравилось.

– Не понравилось.

– Это предложение я все равно сделал лишь honoris causa. Я, как ученый, имею и другие способы обеспечивать себя образцами.

– Я не образец, маэстро Леонардо.

– А мог бы им стать – и прекрасным. Какое тебе дело, что случится с твоим телом после смерти?

– Я бы предпочел, – сказал я как можно мягче, – спокойно лежать в земле, а не кипятиться в вашем котле.

– Как хочешь, Пеппе. Но ты меня р’зочаровал.

– Сожалею, если это так.

Он вдруг снова запылал жаром, словно вложил все силы в последнюю попытку меня убедить.

– Ну, а нельзя мне будет получить хотя бы самые уродливые части? Подумай только, Пеппе, подумай только, какие чудеса могут быть открыты!

– Нет. Нет, нет и нет. Кроме того, вы же сами видите, что я весь уродлив.

– А, ну да. Хочешь еще ликера?

– Не думаю, Маэстро. Мне надо возвращаться. Его Высокопреосвященство ждет меня, чтобы я ему сегодня читал.

Леонардо отвернулся, взял серебряное блюдце и стал осторожно нюхать содержимое. Он даже не счел нужным попрощаться со мной. Я не мог понять, если быть до конца откровенным, как человек, который способен создавать тонкие, законченные и воистину великие произведения искусства, мог посвящать столько энергии и страсти тому, чтобы резать глазные яблоки и упрашивать людей подарить ему свои тела. Как бы то ни было, я могу с радостью сообщить, что эта моя встреча с Леонардо да Винчи была не только первой, но и последней. Вскоре он поехал в Париж, собирая наверняка по пути самые разные «’кземпляры».

Тем временем положение во Флоренции оставалось неспокойным, даже после возвращения семьи Медичи. Постоянно рождались слухи, что то одни, то другие группировки недовольных граждан затевали мятеж с целью выслать Медичи вторично. Вообще-то Его Высокопреосвященство и Джулиано де Медичи полностью контролировали Синьорию, но времена Лоренцо Великолепного уже давно прошли, и вместе с ними прошел и пыл низкопоклонства; теперь их сдержанно терпели, и от этого иногда было неуютно. Его Высокопреосвященство однажды заметил мне, что здесь живешь словно в городе, полном призраков.

Наконец до нас дошли сведения о заговоре с целью свергнуть Джулиано и Джованни. Без сомнения, этот заговор был связан с тем, что Венецианская республика дала им обоим статус венецианских патрициев. Его Высокопреосвященство был в бешенстве.

– Я этого не вынесу, Пеппе! Только не снова!

– Успокойтесь, Ваше Высокопреосвященство, – посоветовал я, но он все бегал по дворцу, ища, где бы спрятаться, и жалко скулил. Мне это напомнило о Клавдии Цезаре, который, услышав о том, что его жена Мессалина сговорилась со своим любовником свергнуть его, стал метаться по императорскому дворцу и кричать: «Император я еще или уже нет?» Конечно же, он еще был императором, и Джованни де Медичи все еще был кардиналом. Я считал, что такое поведение несколько ниже его достоинства.

– Это ужасное напряжение, – заметил он мне, после того как потенциальный заговор затух, а нескольким участникам были публично вспороты животы.

– Что «это», Ваше Высокопреосвященство?

– Когда все время не знаешь.

– Что все время не знаешь?

– Ну… я имею в виду… есть ли у меня еще власть.

– У рода Медичи всегда будет власть, – сказал я.

– О, Пеппе, ты правда так думаешь?

– Власть того или иного рода. Я связал свою судьбу с шариками Медичи…

– Не понял?

– Я всего лишь имею в виду знак на вашем гербе, Ваше Высокопреосвященство.

– А-а.

– Что бы ни произошло, моя жизнь тесно сплетена с вашей, и это Вашему Высокопреосвященству прекрасно известно.

В тот момент я действительно понял, что Джованни де Медичи стал самым важным человеком в моей жизни: жирный, толстый, капризный, с язвами, ребячески трогательный, смешной и воистину восхитительный, он стал для меня магнитом.

Наконец случилось еще одно потрясение.

Джованни выходил из спальни, еще не совсем проснувшись от затянувшейся сиесты, как вдруг появился посыльный.

– Что такое? – закричал Джованни. – Что, город захвачен? Боже, что я теперь скажу Юлию? Подождите, подождите… я захвачу свои драгоценности…

Он кинулся назад в спальню и вскоре вышел, ковыляя с полными горстями блестящих побрякушек: цепочек, подвесок, серег, драгоценных камней, ограненных и не ограненных, золотых монет и колец. Он всюду рассеивал кольца, словно ангел звездную пыль.

– А как же мои драгоценности? – воскликнул я. – Ваше Высокопреосвященство, прошу вас…

Такую картину явно не следовало видеть посыльному.

– Мне же надо что-нибудь взять, Боже мой? Как же я проживу?

– Вы в полной безопасности, Ваше Высокопреосвященство.

– Ты хочешь сказать, что город не взят? Тогда что? Да в чем же тогда дело, скажи, ради Христа?

– Его Святейшество Папа Юлий скончался. Миг наступившего молчания поглотил в себе вечность.

Наконец Джованни де Медичи прошептал:

– Что?

И его шепот был словно голос Господа, сотрясший первоначальную бездну.

– Папа умер, Ваше Высокопреосвященство. Вам необходимо срочно прибыть в Рим.

– Повтори…

– Папа умер. Вам необходимо…

– Нет, нет, хватит! Я и в первый раз понял…

И он упал в обморок.

Серапика и я сопровождали Его Высокопреосвященство в Рим в качестве его особо приближенных. Следует сказать, что со смертью Юлия закончился великий и могучий понтификат, и весь мир наверняка думал, есть ли вообще кто-то достойный занять место старого великана. Нет смысла говорить, что не было недостатка в кардиналах, считавших себя идеальной кандидатурой на то место.

К моменту смерти Юлия Священная Коллегия состояла из тридцати одного члена, примерно двадцать из которых уже находились в Риме. На Конклав приехали еще пятеро, так что в выборах участвовало двадцать пять кардиналов, включая яростного старого вояку Шиннера, который почти единолично со своей армией стойких швейцарцев решил военную судьбу Юлия. Высокомерный презрительный англичанин кардинал Бейнбридж тоже присутствовал. Кардиналы-схизматики, остававшиеся в Лионе со своим умирающим Собором, обратились к Максимилиану с просьбой вступиться за них перед Священной Коллегией, но тщетно; кардинал Карвахаль, в частности, изо всех сил пытался представить их дело в самом лучшем свете. Но вероятность того, что им позволят участвовать в выборах, была остановлена военными предупредительными мерами Испании.

Период sedia vacante был удивительно спокоен: когда мы прибыли в Рим, общая атмосфера напоминала затянувшийся послеобеденный сон. Я подозреваю, что это было не только из-за того, что Юлий правил железным кулаком, но также и из-за того, я уверен, что люди выражали уважение его кончине, ведь народ его очень любил. Кардинал де Медичи как раз тогда страдал от болезненного приступа своей «фистулы» (уже тогда свой недуг он предпочитал называть так), и нам пришлось нанять людей, чтобы они несли его в паланкине.

– Как символично, – пропищал Серапика.

– Что ты имеешь в виду? Ой! Триппер мне в жопу!

– Ну как же, милый, это же прямо как папская sedia gestatoria!

– Ой, замолчи! Мне так больно.

Серапика бросил на него очень нелестный взгляд.

Конклав проходил на третьем этаже Ватиканского дворца, клятва была дана в часовне Николая V, а главное действие проходило в Сикстинской капелле. Здесь соорудили тридцать одну (позаботились даже и об отсутствующих, но только не о кардиналах-схизматиках) крохотную темную комнату. Эти комнаты очень походили на тюремные камеры. Джованни де Медичи простонал.

– Не волнуйтесь, Ваше Высокопреосвященство, – успокоил его Парис де Грассис, – о вашем удобстве позаботились отдельно, по причине вашего «недуга».

Серапика бесстыдно захихикал.

Вообще-то помещение, предоставленное каждому кардиналу, было довольно симпатичным, и в нем стояла даже мягкая кровать. Кардинал Систо Тара делла Ровере был так болен, что его пришлось нести на Конклав. Когда кардинал Джованни де Медичи это увидел, то вздохнул и сказал мне:

– Я, конечно, не так болен, но, слава Богу, благодаря ему и обо мне позаботились. Эта комната мне вполне подойдет.

Нас с Серапикой поселили недалеко от Кантории, совсем рядом с кардиналом Содерини, который потом будет обвинен в заговоре, с целью отравить Льва X.

Церемонией руководили Парис де Грассис и Блазиус де Мартинеллис.

До официального открытия Конклава была проведена месса Святого Духа кардиналом Бакочем в часовне Святого Андрея: перед могилой князя апостолов провести ее не было возможности из-за реконструкции собора Святого Петра. Вступительное слово произнес епископ Петрус Флорес из Испании.

– Я призываю вас, – прокричал он пронзительным голосом, – следовать указанию Святого Духа при избрании приемника Юлия, человека, который принесет мир христианству, – мир! Мир, который предписывал своим ученикам Учитель! И кто как не наместник Христа на земле должен быть примером в мирных путях.

– Не думаю, что тени покойного горячо любимого Святейшества очень нравится эта трепотня, – прошептал мне на ухо Серапика. – Юлий даже слова такого не знал. Мир? Пересир!

– Несмотря на призывы Господа к миру, – продолжал Флорес, – последователь Юлия не должен прекращать войны с турками. Если сыны Пророка взялись за меч завоеваний, то возьмемся и мы! Христианство надо любой ценой защищать от неверных. Увы, святые места на Востоке, которые так дороги для нашей веры, оскверняются варварами и язычниками, презирающими Невесту Христову!

И в том же духе. И довольно долго. Через полчаса некоторые кардиналы начали ерзать на своих местах, и я увидел, что лицо кардинала де Медичи вдруг покраснело. Глаза его выкатились.

– Хочет перднуть, но сдерживается, – сказал Серапика. – Я уже это видел раньше. Когда-нибудь он умрет от этого. Почему бы ему просто не дристнуть? Может, это заткнет старого придурка Флореса.

На самом деле, однако, епископ Петрус Флорес закончил свое бессвязное витийство только тогда, когда сам счел нужным. И когда он провозгласил «Amen», я услышал не только долгий вздох облегчения разных Высокопреосвященств, но и звонкий, быстрый тра-та-та кардинала де Медичи, который наконец позволил себе выпустить столь долго сдерживавшиеся газы.

Затем начался Конклав.

Их Высокопреосвященства, у которых еще свежо было воспоминание о сильной и деспотичной воле Юлия, начали составлять что-то вроде списка предвыборных условий, которому они присягнули девятого марта. Он состоял из огромного числа пунктов, некоторые из которых не подлежали огласке. Там были пункты, касающиеся войны с турками, реформы курии и освобождения от налогов членов Священной Коллегии. Оговаривалось также, что необходимо по крайней мере две трети голосов из их числа для того, чтобы применить какое-нибудь наказание к любому из кардиналов. Среди тайных пунктов был один, касавшийся доходов: любой кардинал, не обладающий доходом по крайней мере в шесть тысяч дукатов, должен был получать месячное пособие в двести дукатов. У нового Папы оказывались связанными руки еще до того, как он займет пост. Но, однако, все быстро поняли, что этот список противоречит канону, и его отбросили так же быстро, как и составили. Какой фарс!

Десятого марта, перед тем как началось голосование, была зачитана булла Юлия против симонии.

При первом подсчете голосов оказалось, что испанец Серра получил четырнадцать голосов, но все понимали, что у соотечественника Александра VI Борджиа нет шансов наследовать престол Петра: Церкви хватило Пап, которые трахались, веселились и вовсю использовали мышьяк. Грассо делла Ровере получил восемь голосов и очень обиделся. Аккольти и Бакоч получили по семь голосов, а Рафаэлло Риарио вообще не получил ни одного голоса.

– Даже за меня кто-то проголосовал, – сказал кардинал де Медичи, слегка удивившись.

И действительно, он получил один голос.

– Вы уверены, что это не вы сами проголосовали? – спросил шепотом Серапика.

– Конечно, не я!

Но к концу дня стало ясно, что Папой собираются избрать кардинала де Медичи. Очевидно, многие думали, что из-за плохого здоровья и полноты Джованни де Медичи просто заткнет дыру, что он станет просто временно заменой, и это позволит Церкви как-то протянуть до тех пор, пока не отыщется кто-нибудь действительно достойный этого высокого поста. Можно сказать, что Джованни де Медичи был избран благодаря своей «фистуле». В ту ночь он никак не мог уснуть.

– Как ты думаешь, неужели это буду я? – спросил он, словно ребенок, который не верит, что ему дадут обещанные сладости.

– Ну конечно, милый! – воскликнул Серапика. – Теперь это уже неизбежно.

– Как? Почему?

– Откуда я знаю! Полагаю, что они думают, что у вас одна нога в могиле, а не язва в жопе. Им нужен мягкий человек на посту Папы, пока не подыщут кого-нибудь другого.

– Просто замечательно.

– Только, ради Бога, не надо быть таким мрачным! Какая разница, почему вас делают Папой. Главное – делают.

На следующее утро, одиннадцатого марта, снова, как и следовало, провели голосование, и наместником Христа на земле был избран кардинал Джованни де Медичи. Оки принял имя Лев X.


Вообще-то, не очень-то справедливо было бы считать, что Льва выбрали только из-за его жопы, даже несмотря на то, что во время голосования ему пришлось подвергнуться операции, и это, казалось, указывало на то, что правление его будет коротким – во всяком случае, указывало Их Высокопреосвященствам. Я же лично нахожу очень смешным то, что кто-то всерьез думает, что можно умереть от собственной задницы. Похоже, что Священная Коллегия разделилась на две не совсем равные части, одна представляла более старых кардиналов, другая – членов помоложе. Эти последние, очевидно, с самого начала хотели выбрать Льва (ведь он тоже был молод), но держали свое намерение в тайне, так что в результате при первом подсчете оказалось, что проголосовал за него только несгибаемый кардинал Шиннер. Думаю, то, что Лев принадлежал к семье Медичи, тоже повлияло, так же как и его продвижение при Юлии. Молодых кардиналов, как я знаю, привлекала его мягкая манера, его природная обходительность и репутация щедрого человека.

Венгр Бакоч лелеял свои собственные надежды, рассчитывая на помощь Венецианской республики в поддержке своей кандидатуры. Однако против него выступало два серьезных фактора: во-первых, он не был итальянцем, а римская толпа скорее смирится с говном собачьим на официальной должности, чем с неитальянцем; во-вторых, он был очень богат, а если еще учесть буллу Юлия против симонии, то это обстоятельство будет предполагать, что результаты голосования куплены, даже если это и не так.

Личный секретарь кардинала де Медичи, Бернардо Биббиена, приехавший с нами на Конклав, тоже (как выяснилось впоследствии) тайно содействовал избранию своего хозяина. Мне нравился Биббиена, и мы были с ним в хороших отношениях, но с Серапикой он, казалось, был постоянно в ссоре, – в некоторые дни они даже почти не разговаривали, что безмерно досаждало кардиналу, и он постоянно пытался их примирить. Однако не думаю, что примирение было возможно, поскольку неприязнь объяснялась всего лишь несовместимостью характеров. Довольно странно, но так как старшим кардиналом-дьяконом был кардинал де Медичи, то именно ему надо было зачитывать результаты голосования, что он и сделал очень скромно, спокойным ровным голосом. Я был горд за него.

Итак, в неполные тридцать восемь лет, кардинал Джованни де Медичи стал Папой Львом X. Пятнадцатого марта он был посвящен в сан священника, семнадцатого марта – в епископы. Коронация нового Папы была назначена на субботу, на девятнадцатое число. Это как раз был День святого Иосифа, так чтобы к началу служб Страстной недели Лев уже был полноправным Папой.


Я непременно должен описать торжественную процессию, когда Лев направлялся во дворец Сан-Джованни-ин-Латерано! Это незабываемое событие.

Начнем с того, что улицы были украшены самым экстравагантным образом, и все, что было античным (и многое из того, что было просто старым), выволокли наружу и поставили на обозрение, для вящей славы Папы из семьи Медичи. Погода выдалась просто превосходной – был один из тех прекрасных римских дней, когда на лазурном небе нет ни облачка, а солнце жаркое, но ласковое. Герцог Феррарский (накануне Лев снял с него наложенные Юлием церковные наказания, чтобы он мог участвовать в процессии) вывел лошадь, на которой восседал Лев, в центр площади Святого Петра, где его сменили герцог Урбинский Джованни Мария да Варано и Лоренцо де Медичи, племянник Папы. И вот процессия отправилась в Латеран.

Процессию возглавляли двести всадников с копьями, за ними следовали члены Священной Коллегии кардиналов и папский двор, в состав которого входили также Серапика и я, а также Бернардо Биббиена. Ну и вид, должно быть, был у меня! Горбатый карлик, наряженный в ливрею папских цветов – белый, красный и зеленый, и со значком семьи Медичи, прицепленным на груди. За нами шли штандарты папских cursori и хранители университетского знамени, на котором был яркий, огненного цвета херувим, казавшийся пятном свежей крови на бело-золотом фоне. Штандарт Рима нес Джованни Джордже Чезарини, который шел вместе с прокуратором рыцарского тевтонского ордена – их эмблемой было белое знамя с простым черным крестом, – приором рыцарей святого Иоанна и военным главнокомандующим.

Затем шел папский маршал в сопровождении девяти белых жеребцов, запряженных в малиново-золотой экипаж. За экипажем шли почетные слуги, двое из них несли митру Льва, которая, что вполне естественно, была роскошной работы – жемчуг и драгоценные камни улавливали солнечные лучи и взрывались разноцветными огнями, просто ослепительными, еще двое слуг несли папскую тиару, также богато украшенную превосходными и дорогими камнями. За митрой и тиарой шла самая зрелищная из всех группа – аристократические фамилии Рима и представители флорентийской знати: семьи Колонна, Орсини, Савелли, Конти, Сайта Кроче, Медичи, Содерини и Строцци. О, с какой роскошью были наряжены эти надменные павлины! Шагали словно боги, подняв головы так, что шеи вытянулись! Я никогда не видел, чтобы столько человеческой гордыни было собрано в одном месте; Да и Люцифер наверняка был низвергнут с неба в царство вечной тьмы за меньшую спесь! Вместе с этими семьями, олицетворявшими hauteur, шел дипломатический корпус: посланники провинций и городов, принадлежащих папству, послы из Флоренции, Венеции, Испании и Франции.

Члены папской курии, шедшие за дипломатами, представляли не менее впечатляющее зрелище: остиарии, апостольские субдьяконы (несущие сверкающий золотой крест), белые лошади, везущие на спинах дарохранительницу со святым причастием, в окружении двадцати пяти конюхов с факелами. Затем папский хор, за ним двести пятьдесят аббатов, епископов и архиепископов, за которым шли остальные кардиналы, каждый в сопровождении восьми слуг. Между кардиналом Гонзагой и кардиналом Петруччи шагал Альфонсо Феррарский, облаченный в тяжелую герцогскую мантию, шитую золотом и усыпанную жемчугом. И наконец, сверкающие на солнце начищенные латы швейцарских гвардейцев возвещали о приближении Папы.

Под богато украшенным балдахином, поддерживаемым римскими гражданами, на турецком жеребце ехал Лев X. Ироничность ситуации была в том, что на этом же самом жеребце он ехал и тогда, когда был взят в плен французами под Равенной. Сейчас, когда Лев был нагружен всеми папскими знаками отличия, его полнота прибавляла ему достоинства. За обеденным столом он был бы просто жирным, верхом на жеребце в конце фантастически роскошной процессии он – величественен. Следом за Львом шел maestro di camera и несколько папских слуг, которые бросали золотые и серебряные монеты в толпу. В конце кортежа ехали четыреста всадников.

Улицы были полностью запружены толпой, и людское воодушевление было воистину грандиозным. «Palle! Palle!» – кричали люди – поскольку так назывались шарики на гербе Медичи (лишь циники находили в этих криках двойной смысл). Рядом с мостом Сан-Анджело стояли представители еврейской общины Рима, и от них Папа принял свиток, символизируя свое отречение от «ложного», еврейского понимания закона. В конце моста находилась первая из специально воздвигнутых триумфальных арок, на которой была надпись: «Льву X, покровителю единства церкви и мира между христианскими народами». Вторая арка стояла при входе на Виа-Джулиа, и дальше еще целый ряд арок на пути к Латерану. Улицы были украшены шелковыми и бархатными полотнищами, гирляндами из ярких листьев и свежих цветов. Люди высовывались из окон и кричали, восхваляя Бога за то, что начинается рассвет новой эпохи. Без конца гремело: «Leo! Leo! Palle!»

Самые художественные и сложные из триумфальных арок были поставлены богатыми банкирами.

Агостино Киджи, например, поставил одну арку рядом со своим домом на Виа-дель-Банко-ди-Санто-Спирито, и на ней были вырезаны слова: «Льву, счастливому восстановителю мира!» Эту арку украшали всевозможные языческие фигуры, многие из которых были довольно неприличны. Между фигурами, изображавшими Аполлона, Меркурия, нимф, ундин и тому подобное, было протянуто знамя с вышитыми стихами:

Вначале правила Венера; потом был бог войны; теперь, великая Минерва, приходят дни твои.

Первые две аллегории относились к Александру VI Борджиа и Юлию II; несчастный кардинал Пикколомини, мимолетно правивший как Пий III, был совершенно забыт. Арка, поставленная Фердинандо Понцетти, церковным казначеем, была украшена статуями Персея, Аполлона, Моисея, Меркурия и Дианы, а на самом верху стоял живой мальчик, кидавший цветы на людей внизу. Никого ничуть не беспокоила странная и откровенная смесь христианства и язычества. Так, один епископ (позднее ставший кардиналом Андреа делла Балле) даже выставил перед своим домом несколько античных статуй: Вакха, Меркурия, Геркулеса и довольно похабного вида Венеру, которая, держа рукой одну пышную грудь, беззастенчиво предлагала себя. Всему этому, без сомнения, была причиной всем известная любовь Льва к искусству, античной культуре и учености. Когда процессия проходила мимо дома генуэзского банкира Саули, на балкон вышел прекрасный ребенок и продекламировал стихи на латыни, которые восхваляли как раз эту страсть. Думаю, она отчасти воспринималась как противоядие против военного аскетизма правления Юлия, который, безусловно, был покровителем искусств, но прежде всего молился перед алтарем Марса. С самого начала Лев превозносился как миролюбец и приверженец учености, и благодаря воспоминаниям – еще очень свежим – о суровости характера Юлия подчеркивалась природная мягкость Льва безо всяких усилий с его стороны. В частности, гуманисты, для которых новый Папа, еще будучи кардиналом, являлся настоящим покровителем, открыто заявили, что железный век сменился золотым. Золотым веком Афины Паллады.

После долгой службы в Латеране огромная процессия отправилась назад в Ватиканский дворец. Теперь улицы освещались тысячами свечей и ламп, и люди продолжали праздновать до глубокой ночи. В первый раз усевшись в одно из папских кресел, Лев сбросил свои красные туфли и глубоко и протяжно вздохнул от усталости. Серапика, Биббиена и я уселись у его ног.

– Ладно, – сказал он наконец, – раз Бог дал нам папство, будем им наслаждаться.

И затем:

– Кости Господни, сейчас описаюсь.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE